Читать книгу "Февральская сирень"

Глава 10
Перекрестки судьбы

Цифры не лгут. Посчитай, сколько людей тебя облаяло и сколько собак!

Пшекруй

Зима полностью освоила завоеванные позиции. Все выше становились сугробы в парке, все труднее Цезарю было отыскивать замерзшие яблоки на газонах, чему Лелька и Максим были несказанно рады. Ночные морозы уже не казались ноябрьской дикостью, а воспринимались как вполне нормальное для второй половины декабря явление. Город погружался в предновогоднюю атмосферу. Светились гирлянды в окнах, переливались витрины магазинов, в разных районах города высились украшенные елки, вокруг которых суетилась возбужденная детвора.

Народ в предпраздничном волнении сметал с магазинных полок подарки, а заодно с ними – гречку, тушенку, сахар и макароны. Все говорили о приближающемся кризисе, росте цен и даже возможном голоде. Еды в магазинах было завались, но предусмотрительная Лелька, помнившая пустые полки 80-х, поддалась паническим настроениям и закупила и гречки, и риса, и всего, что положено.

Покупки она сложила в большую клетчатую сумку, с такими челноки в 90-х ездили за товаром в Польшу. Сумка стояла в кладовке на первом этаже, и как-то о нее споткнулась Инна, забежавшая на чай и полезшая в кладовку за крыжовенным вареньем.

– Это что, «допровская корзинка»? – поинтересовалась она. В конце концов, не один Максим любил Ильфа и Петрова.

– Запас карман не тянет, – парировала Лелька. – У меня корни деревенские, так что запасливость у нас в роду.

– Да ладно. – Инна беспечно махнула рукой. – Я подумала было тоже запасы сделать, да Гоша меня оборжал. Говорит, у него на складах на мой век хватит. – Гошей звали Инниного мужа, который был единоличным на данный момент владельцем крупной сети городских супермаркетов. Лелька запоздало подумала, что гречкой с тушенкой действительно в любой момент могла бы снабдиться у него.

– Чего тебя на крыжовенное варенье-то потянуло? – спросила она подругу, которая уже ловко открыла банку, зачерпнула ложку, сунула в рот и блаженно зажмурилась.

– А я его, представляешь, только распробовала. Я ж привыкла творог есть со сметаной и кленовым сиропом. Сироп кончился, я пошла в магазин, протянула руку к баночке с ценником в пятьсот семьдесят рублей за двести граммов и притормозилась. Думаю, на кой хрен мне сдался этот кленовый сироп! И купила вместо него банку крыжовенного варенья нашего консервного завода за пятьдесят четыре рубля. Слушай, не отличить от кленового сиропа! Так что я теперь большая поклонница крыжовенного варенья.

– Летом можешь сама на моей даче собрать и сварить, – засмеялась Лелька. – Что нового на ниве борьбы с преступностью?

– Ой, парня же пропавшего нашли! – оживилась подруга. – Ну помнишь, искали-то всем миром. В Митине пропал. Максим Цветков.

– Мертвый? – с замиранием сердца спросила Лелька.

– Да в том-то и дело, что живой. На электричке в Москву двинул. Друг его по секции спортивной поехал к бабушке в Подмосковье, родители отправили, чтобы присмотреть за старушкой, а он с ним увязался, засранец.

– Посредине учебной четверти? К бабушке? На электричке? – усомнилась Лелька.

– Подруга дорогая, родители бывают разные, и дети бывают разные. Не все в лицеях учатся, как у некоторых. Другим наплевать на середину учебной четверти, так же как на ее начало и конец. Тому парню уже девятнадцать. Бабка заболела, его и снарядили ей дрова колоть и воду носить. Ну и этот вслед за ним поехал. Романтика же. А то, что родители будут волноваться, он как-то не подумал. Вернее, искренне считал, что они не заметят его отсутствия. У него отец – дальнобойщик, мать сменами работает. Думал, что пару дней там проведет и вернется. А бабка прямо захирела у друга. Пришлось задержаться. И денег на обратный билет не было. А звонить уже боялся. Я ж говорю, засранец.

– Да уж. – Лелька представила, что бы было с ней, если бы ее Максим десять дней не давал о себе знать, и поежилась. От одной мысли об этом ее бросило в озноб. На ее непедагогичный взгляд, Максима Цветкова нужно было выпороть так, чтобы он еще десять дней не мог сидеть. Дабы неповадно было.

– Нашелся – и слава богу, – подытожила Инна. – Вообще, если честно, я считаю, что в ближайшее время никаких новых убийств не будет.

– Почему?

– Потому что он убивает по какой-то одному ему понятной схеме. Первый раз был один юноша. Миша Воронов. – Лелька чуть заметно вздрогнула. – Потом, спустя три года, новое убийство, сейчас два. В общем, теперь, по логике, опять перерыв должен быть.

– А если он маньяк? Какая у маньяка может быть логика?

– Больная. Но логика есть всегда, – убежденно сказала Инна. – Я тут решила через Ваньку Бунина проверить кое-что. Он, правда, на меня злится. Из-за того, что я его просила проверить, есть ли у жертв собаки. Он решил, что я что-то знаю, кинулся проверять, а потом оказалось, что кинолог твой вне подозрений. Ух, как он на меня орал! Так что, когда я его попросила еще одну версию проверить, он меня чуть не убил. Но я его знаю как облупленного, никуда не денется.

– Какую версию?

– Вот узнаю все, тогда расскажу. – Инна в последний раз облизала ложку и выскочила из-за стола. – Ладно, побежала я. Мы с Полянским решили сегодня в кино сходить. А у тебя какие планы на вечер? Может, с нами?

– Нет, у нас сегодня тренировка. – Лелька посмотрела на часы и почувствовала привычную волну радости от того, что до полюбившейся ей прогулки осталось меньше часа.

– М-м-м-м, вижу, сияешь в предвкушении встречи, – проницательно заметила Инна и увернулась от брошенного в нее кухонного полотенца. – Ладно, видная собачница. Не злись. Постигай азы кинологической службы. Авось тоже научишься команды выполнять. Сидеть, давать лапу, а главное – лежать.

– Зараза ты, Инка! – Лелька засмеялась, всерьез сердиться на Инну Полянскую было невозможно.

Перемыв после ухода подруги чашки и убрав посуду, она еще раз взглянула на часы и пошла утепляться перед прогулкой.

– Максим, – крикнула она наверх, – собирайся. На тренировку пора.

Мягкий желтый свет фонарей создавал причудливые узоры на снегу, по которым хотелось гадать, как по открытой книге.

– Скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья, – почему-то вспомнила Лелька строчки любимого Пастернака. Она вообще была начитанной, несмотря на свое далеко не дворянское происхождение. Мама, мечтавшая стать учительницей, но волею скрещений судьбы бросившая филфак, всю жизнь бредила стихами, читая их маленькой дочке по поводу и без повода. Золотой, а особенно Серебряный век русской поэзии был для убежденной двоечницы Лельки не пустым звуком. Цветаева, Пастернак, Блок… Вот только Мандельштама мама не любила.

Пока она думала о стихах, разглядывая снег, в отдалении Цезарь послушно выполнял команды, которые давал ему гордый своими и собакиными успехами Максим. Дмитрий исправлял ошибки, давал советы, и все это время Лелька чувствовала на себе его небрежный, не пристальный, а какой-то «боковой» взгляд. Под этим взглядом ей становилось тепло, даже щеки раскраснелись не от мороза, а от чего-то другого, названия чему она дать боялась.

– Фу! Фу, я сказал! – Громкий, резкий, как щелчок плети, окрик заставил ее вздрогнуть. Стоя на коленях перед собакой, кинолог старался что-то выцарапать из ее плотно сжатых челюстей.

– Что он съел, яблоко? – спросил Дмитрий у застывшего столбом Максима.

– Нет. – Голос сына был тихим и бесцветным от ужаса. – Дима, я видел. Это была сосиска. Бред умер, съев сосиску. Дима, это отрава?

– Подожди, сейчас посмотрим, ты не видел, откуда он ее притащил?

– Вон из того куста.

Не обращая внимания на то, что снег забивается внутрь зашнурованных грубых ботинок, Дмитрий полез в кусты и, упав на колени, начал что-то внимательно рассматривать.

– Дело плохо, – мрачно сказал он, вылезая обратно на дорожку. – Там красные пятна на снегу. Такую реакцию дает изониазид.

– Что это? – Лельку затрясло.

– На самом деле противотуберкулезный препарат. Применяется для лечения всех форм туберкулеза у людей. А для собак – смертельный яд, потому что они обладают повышенной чувствительностью к этому препарату.

– Это все? – Максим заплакал, глядя на сидящую рядом собаку, которая вела себя совершенно как обычно.

– Нет, парень. – Дмитрий присел на корточки и, заглядывая Максиму в лицо, спросил: – Ты мне веришь?

– Верю.

– Значит, мы еще поборемся. Люба, – он повернулся к онемевшей от безысходности Лельке, – вы купили витамин В6, как я вам велел?

– Да, конечно. – После смерти Бреда Максим, как и посоветовала мать, спросил у кинолога, существует ли противоядие, которое позволяет спасти собаку от яда догхантеров. Именно тогда он велел им создать дома достаточно большой запас обычного витамина.

– Тогда нам надо как можно быстрее оказаться дома и сделать собаке укол. В случае отравления есть пятнадцать минут, чтобы поставить капельницу. После укола у нас будет в запасе минут сорок. Вовке хватит.

– Какому Вовке, чего хватит? – не поняла Лелька.

– Цыплакову, – ответил Дмитрий и, доставая из кармана телефон, быстро пошел к выходу из парка. За ним на поводке понуро плелся Цезарь, который уже начал тяжело дышать. Из его открытой пасти текла пенистая слюна.

– Вовка, это я, – услышали едва поспевающие за кинологом Лелька и Максим. – У меня тут отравление. Похоже, изониазид. Я сейчас В6 вколю, конечно, слава богу, есть под рукой, хозяева правильные. Но ты приезжай давай, капельницу надо поставить. Собака килограммов тридцать пять. Лабрадор. Возраст – около полутора лет. Адрес, сейчас уточню. – Он вопросительно посмотрел на Лельку.

– Московская, 26, квартира 78, – подсказала она.

– Жду тебя, Вовка. – Дмитрий повторил адрес и сбросил вызов. – Так, пока мы с вами еще не траурная процессия, так что ускоряемся. Вовка сейчас приедет. А когда к делу подключается Вовка, все всегда заканчивается хорошо.

Лельке казалось, что следующие несколько часов она будет с содроганием вспоминать всю оставшуюся жизнь. Собака, ее собака, к которой она за минувший месяц прикипела душой, умирала у нее на глазах. От чувства бессилия хотелось выть и кататься по полу. Только стыдно было перед двумя чужими мужиками с серьезными, сердитыми даже лицами, которые без суеты и лишних эмоций совершали какие-то действия над практически бездыханным собачьим телом.

Останавливало и присутствие Максима, конечно. Ее мальчик, разом повзрослевший, как будто ему тридцать лет, а не семнадцать, с побелевшим лицом сидел на полу рядом с собачьей подстилкой, держа голову Цезаря на коленях с подстеленной пеленкой. Собаку безудержно рвало. Мощное, но сейчас совершенно безвольное тело сотрясалось от неукротимой дрожи, периодически переходящей в судороги. Пес тяжело и редко дышал, иногда стонал, глаза его были закрыты, и только лапы периодически бежали куда-то по важным собачьим делам, убегали от опасности, а может, это тоже были всего лишь судороги.

Лелька чувствовала себя лишней на своей собственной кухне. После того как она выдала Дмитрию ампулы с витамином В6 и шприцы, а потом, порывшись в аптечке, нашла по его просьбе упаковку активированного угля в здоровенных таблетках, которые он ловко, одним щелчком, закидал Цезарю на корень языка, заставив проглотить все десять штук, ей стало совсем нечего делать.

На тот момент Цезарь был еще относительно здоров, лишь шатался при ходьбе, смешно раскидывая лапы, да из пасти текла пена. Это уже чуть позже, когда приехал Цыплаков, а приехал он быстро, минут двадцать прошло после звонка Дмитрия, собака начала стремительно хиреть.

– Что давал? – спросил у Дмитрия Цыплаков, разрывая пакет на одноразовой капельнице.

– Витамин вколол, в большой дозе, и активированный уголь.

– Много?

– Весь, что был в доме, десять таблеток.

– Негусто, но лучше, чем ничего. Витамин – это хорошо. Ты позаботился, чтобы был в аптечке?

– Я.

– Молодец. Давай, поднимай флакон выше. Сейчас я ему катетер в вену введу и начнем капать.

– Ты сколько флаконов взял? Может, в аптеку съездить?

Цыплаков отрицательно покачал головой:

– Три флакона физраствора. Или откапаем, или не успеем. Больше не нужно. – На этих слова Лельку затрясло, а Максим, она видела, сжал зубы так, что у него аж скулы свело.

– Сейчас я ему еще рвотное дам. Сразу предупреждаю, слабонервным лучше покинуть помещение. И вы, дама, имейте в виду, он тут вам все изгадит.

– Ничего, отмою, – сухо сказала Лелька. – Макс, ты, может быть, в комнату свою поднимешься?

– А я могу делать что-нибудь полезное? – осведомился сын.

– Можешь. Ему бы голову подержать, чтобы он не захлебнулся. Такое не только с людьми бывает, но и с собаками тоже. Но это противно, имей в виду. – Доктор говорил равнодушно, но взгляд у него был испытующим.

– Ничего, – как только что Лелька, ответил ее сын. – Я биолог, вытерплю.

– Ну, давай, биолог. – В голосе Цыплакова скользнула какая-то непонятная нотка. Уважение, что ли. И после этого почти четыре часа они практически не разговаривали. Лишь Цыплаков цеплял флаконы физраствора, вместо штатива подвешенные на ручку кухонного шкафа, да Дмитрий менял запачканные пенистой рвотой пеленки, разложенные на коленях у Максима, ловко выдергивая их из-под лобастой собачьей головы.

– Он не умрет? – Это Максим спросил спустя пару часов после начала сложных манипуляций, когда судороги по-прежнему шли, практически не прерываясь, а Цыплаков только что сделал собаке какой-то очередной укол.

– Не знаю, – честно ответил ветеринар и посмотрел Максиму прямо в глаза. – Но он молодец, твой пес. Борется. Я ему сейчас препарат вколол, чтобы сердце поддержать, а то тяжело ему в судорогах. Если еще чуть-чуть продержится, то дальше лучше будет.

Максим кивнул в ответ и больше не задавал вопросов. Спустя еще час Цыплаков попросил чаю. Лелька отлепилась от подоконника, к которому, казалось, приклеилась спиной, и кинулась ставить чайник и собирать на стол нехитрое угощенье. Расселись за круглым стеклянным столом, лишь Макс остался на полу, поглаживая Цезаря по сотрясаемому судорогами боку. Правда, судороги теперь уже становились все реже, пес реже стонал, да и рвало его поменьше.

Около полуночи ветеринар вытащил из лапы катетер, перевязал ее бинтом, сложил лекарства в небольшой чемоданчик и собрался уходить.

– Все, – сказал он. – Откачали мы вашу псину. Славный парень. – Он наклонился и потрепал Цезаря по морде. – Я ему сейчас снотворное вколю, чтобы он не бродил пока. Вы уж не серчайте, но он у вас под себя написает. Ему жидкости влили полтора литра, так что не обессудьте.

– Уже, – сказал Максим. – Я вам просто не говорил.

– Эх ты! – Цыплаков засмеялся и теперь уже потрепал по голове Максима. – Добрый доктор Айболит. Будет из тебя в жизни толк, парень! Ты сейчас переложи пса на подстилку да иди мыться и спать.

– Он точно не умрет? – Лелька посмотрела на осунувшееся лицо сына и поняла, что он из последних сил сдерживается, чтобы не заплакать.

– Нет, теперь не умрет. До утра он будет спать, завтра вы ему давайте много пить и не кормите до вечера. У него слабость будет еще, шаткость походки. Я днем приеду, все необходимые уколы сделаю. Через пару дней будет бегать как ни в чем не бывало. Только к отраве уж его больше не подпускайте.

– Вовка, на моих глазах! – Дмитрий покачал головой. – Представляешь, я на секунду отвлекся, а он эту сосиску и сцапал. А еще других учу, раззява…

– Было бы без тебя, не вытащили бы, – серьезно ответил Цыплаков. – Они бы, – он кивнул на Лельку и Максима, перекладывающих собаку на коврик, – не успели вовремя отреагировать. Так что повезло этой псине, что ты раззява. – Он коротко усмехнулся и пошел одеваться.

К часу ночи Максим был вымыт, переодет и отправлен спать. Уснул он, едва коснувшись головой подушки. Лелька вымыла на кухне пол, вдвоем с Дмитрием снова поменяла пеленки под описавшейся в очередной раз собакой, которая теперь спала, ровно и глубоко дыша. Лишь иногда Цезарь тоненько и глухо стонал во сне, и каждый раз Лелька вскидывала в испуге голову, напряженно вглядываясь, не стало ли ему хуже.

– Вы тоже сейчас уйдете? – спросила она Дмитрия. Он уловил в ее голосе испуг, даже мольбу, и настолько непривычна была эта новая интонация для успешной самоуверенной Любы, что невольно засмеялся:

– Нет, посижу еще. Давайте понаблюдаем для собственного успокоения. Вы мне, Люба, только еще чаю налейте, пожалуйста. Если можно. И еще, у вас водка есть?

– Есть, – кивнула Лелька. – Налить?

– Налейте две рюмки. Одну вам, чтобы напряжение снять, а другую собаке.

– Как собаке? – не поняла она.

– Ну, так. Лишняя дезинфекция не помешает.

– А ему не вредно? Для сердца?

– Ему такая доза, как слону дробина. – Дмитрий снова усмехнулся. – Вы наливайте, я ему шприцем в пасть волью.

Лелька действительно хлопнула рюмку водки и спустя десять минут почувствовала, как тепло заструилось по венам и начали отогреваться ледяные пальцы на ногах. Она даже не думала, что так замерзла, и только сейчас ее затрясло, как давеча Цезаря. Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять озноб.

– Сейчас пройдет, – успокоил Дмитрий. – Давайте-ка теперь я вам чаю налью. Вы не переживайте, Люба, теперь все хорошо будет. А Цезаря я вам так выдрессирую, что он больше никогда ничего с земли подбирать не станет. Верите?

– Верю. – Лелька слабо улыбнулась, наблюдая, как он хлопочет на ее кухне, уверенно открывая шкафы в поисках чашек-ложек и заваривая ей свежий огненный чай. – А вы почему водку вместе со мной пить не стали?

Он поставил перед ней огромную чашку с исходящим паром чаем, налил такую же себе и сел напротив нее, подперев голову рукой.

– А я, Люба, вообще не пью. Мне нельзя.

– Почему? – Она вдруг испугалась, что он может быть чем-то неизлечимо болен. – Вам здоровье не позволяет?

– Ну, можно и так сказать. – Он с грустью посмотрел в ее встревоженные глаза, отметив их глубокий серый, как будто графитовый, цвет. – Я алкоголик, Люба. Теперь уже, правда, в прошлом. Но пить мне нельзя ни капли. Иначе я не уверен, что не сорвусь.

– Вы начали пить после… – Она замолчала, остановив жестокие слова, которые чуть было не сорвались с языка, и не умея подобрать другие.

– Да, после смерти Миньки, – спокойно и как-то буднично ответил он. – Сначала во мне такая ярость проснулась, я сутками пропадал на работе, чтобы найти этого подонка. Как ушел на работу после похорон, так и не возвращался неделю. Даже спал в кабинете на диване. А когда пришел, помыться все-таки надо было, жена выплюнула мне в лицо, что это я во всем виноват.

Она вообще всегда считала, что я не мужик. И работа у меня непрестижная, и денег я мало зарабатываю, и с сыном мало времени провожу, и ее культурным запросам не соответствую. А тут еще и единственного сына не уберег.

Мы с ней и до этого плохо жили, но Минька нас как-то объединял, примирял с существованием друг друга. А тут… Как старое здание, у которого внутри все конструкции прогнили, и оно держится лишь на старом цементе. Но в какой-то момент цемент рассыпается в порошок, и бетонные плиты рушатся. В нашем случае – мне на голову.

– Вы развелись? – В голосе Любы слышалось сочувствие, не наносное, настоящее, живое, не обидное. Не размазывающее остатки самоуважения, а позволяющее вздохнуть полной грудью, так, как у него давно уже не получалось.

– Мы развелись, и мама умерла очень быстро. У нее рак нашли. Она угасла всего за пару месяцев. Я думаю, что это из-за стресса у нее организм перестал сопротивляться. Она Миньку очень любила, и из-за меня, понятное дело, расстраивалась. Она считала, что то, что жена от меня ушла, да еще в такое время, это предательство. В ее молодости женились иначе, на всю жизнь.

В общем, маму я похоронил, и получилось, что больше я в жизни никому не нужен. И у меня не осталось никого, ради кого стоило бы жить. Я и сорвался с резьбы. Пил по-черному, неделями из маминой квартиры не выходил. С работы меня уволили. Не сразу, конечно, месяцев через десять. Сначала жалели, выходки мои пьяные прощали, а потом уже не смогли глаза закрывать.

– И вы пошли в кинологи. – Теперь уже в голосе Любы слышалось неприкрытое страдание. Она представляла себе всю глубину его одиночества, его боль и ярость, его тоску по прошлой жизни, где у него были живы мама и почти взрослый сын, где у него была семья и работа, а главное – был смысл жить.

– Не сразу. – Он закурил и разогнал дым рукой. – Я очень низко пал, Люба. Практически бомжом стал, с той только разницей, что у меня была квартира. Я сдавал пустые бутылки, начал продавать мамины вещи, чтобы снова и снова покупать спиртное. Но расставаться с тем, что мама собирала всю жизнь, что ей отец дарил, было больно, поэтому я все-таки устроился на работу, грузчиком, в магазин в соседнем доме. Так и жил. Утром просыпался, похмелялся и шел грузить ящики. Вечером нажирался до беспамятства. Волосы не стриг, не брился, одежду не стирал. В общем, я не положительный герой романа, Люба. Я слабый, никчемный неудачник, который только и мог, что заливать горе водкой. Ничего героического.

– Каждый человек может потеряться в жизни. – Она пожала плечами. – Особенно в такой тяжелой ситуации. Не все рождаются героями, тем более что, с моей точки зрения, героизм все-таки заключается в чем-то другом. Да и герой тоже имеет право на временную слабость.

– Нет ничего более постоянного, чем временные трудности. – Он криво усмехнулся. – Я в эту мерзость упал на целый год. Непростительное слабоволие. И если бы не один человек, кто знает, может быть, я бы до сих пор так из нее бы и не вырвался.

– Какой человек? – спросила Лелька, и он видел, что ей это действительно важно. Мало у кого из людей был такой талант – искренне интересоваться чужой жизнью, искренне сопереживать чужому горю, как бы примеряя его на себя.

– Когда меня из органов поперли, на мое место в отдел другого опера взяли. Он к нам из Костромы приехал. Тоже с женой развелся. Мы с ним друг друга никогда не видели даже. Но однажды он в случайном разговоре рассказал про меня своей девушке, с которой тогда встречался. И представляете, она ему целый скандал закатила. Заявила, что мои друзья не имели права бросать меня в беде, что меня надо найти, что без человеческого участия я пропаду и все такое.

В общем, он дал ей честное слово, что меня разыщет. А она – настырная такая девчонка оказалась, разговор этот не забыла, так что пришлось ему свое обещание выполнять. Разыскали они меня. Приперлись ко мне домой вдвоем. А я на диване лежал, как всегда в состоянии крайнего «изумления», даже «муму» был выговорить не в силах. Ванька мне нарколога вызвал, откапывали меня полночи капельницами, как Цезаря сегодня. И вел я себя при этом так же, как он, гадил под себя со всех концов. Ира, девушка эта, квартиру мою отмыла, белье постирала, еду человеческую приготовила. В общем, когда я протрезвел, они меня отмыли в ванне, одели, как покойника, во все чистое, даже парикмахершу какую-то ко мне домой привезли, чтобы подстричь и побрить…

Смутные воспоминания шевельнулись в голове у Лельки.

– Подождите, – воскликнула она. – А этого вашего друга с девушкой Ирой случайно не Иваном Буниным зовут?

– Да. – Дмитрий удивленно посмотрел на Лельку. – Правда, другом он мне стал уже после этой эпопеи с возвращением меня к жизни. А на Ирке он женился, у них сынишке год скоро. А вы откуда их знаете?

– Да просто я – та самая парикмахерша, которую тогда к вам привозили. – Глядя в его изумленное лицо, Лелька весело расхохоталась. – Ира работала у моей ближайшей подруги, Алисы Стрельцовой, и с Ванькой они обе познакомились, когда у Алисы близкого друга убили. В общем, сначала Ванька Алисе очень не понравился, а потом она поняла, какой он, на самом деле, чудесный человек, и мы все стали с ним дружить. Не могу сказать, что очень близко, но все-таки встречаемся. А так как в нашей компании есть только один парикмахер, к которому можно обратиться с любой, даже самой экстравагантной просьбой, то, конечно, приводить вас в божеский вид вызвали меня. Понятно, что я вас сейчас не узнала. Во-первых, три года прошло. А во-вторых, вы, мягко говоря, теперь совсем иначе выглядите, чем тогда.

– Вы меня, наверное, тогда испугались? Привезли к полупьяному бомжу.

– Я не из пугливых. – Лелька снова усмехнулась. – Я, Дима, тоже отнюдь не лирическая героиня. В моей жизни грязи и смрада немало было, так что немытыми бородатыми мужиками меня испугать трудно.

– Надо же, какая жизнь круглая. – Дмитрий задумчиво посмотрел в чашку с остывшим чаем. – А я и не помню, кто меня тогда в божеский вид приводил. Худо мне было, ужас. Ломало всего, так выпить хотелось. А это, оказывается, были вы. То есть я мог вас еще три года назад встретить.

Лелька почему-то на этих словах застеснялась, как школьница на первом свидании. Ярко-алым цветом заполыхали щеки, предательский румянец спустился аж на шею, на переносице даже капельки пота выступили.

– Но все к лучшему, сейчас я гораздо больше подхожу для знакомства, чем тогда. Спасибо Ваньке с Иркой, что вернули меня к жизни, заставили пойти работать и вообще. – Он непонятно покрутил в воздухе руками, но Лелька прекрасно поняла, что он хотел сказать. – Характер у меня по-прежнему тяжелый. Людям я, если честно, предпочитаю собак, но пить не пью. И в обществе вполне себе социализирован.

– Дима, – Лелька уже второй раз называла его именно так, перестав использовать официальное «Дмитрий», и он это отметил, – можно я спрошу? Вы тренируете только семьи с мальчиками, потому что…

– …Потому что смотрю, каким бы вырос мой сын, – закончил он спокойно. – Меня Ванька заставлял делать то, что больно, страшно и не хочется. Говорил, что иначе я никогда не вернусь к нормальной жизни. Он был прав. Я себя за волосы вытаскивал из той грязи, в которой жил. Он заставил меня ходить на работу, общаться с людьми, привести в порядок мамину могилу, сделать в квартире ремонт. И только через одно я не мог переступить. Как видел на улице парнишек лет шестнадцати-семнадцати, так просто в соляной столб превращался. У меня было чувство, что с меня шкуру заживо сдирают. Но нужно было и через это пройти. Так что я начал давать уроки, брал семьи с мальчиками и приучал себя нормально с ними общаться, каждый раз не испытывая боли. У меня получилось. Я победил.

– Вашему Мише сейчас бы было двадцать два. Взрослый человек.

– Да. – Он кивнул, лицо его оставалось абсолютно спокойным, хотя Лелька каким-то обостренным внутренним чувством понимала, как непросто дается ему это спокойствие. Рана болела до сих пор, и никакое время не могло полностью затянуть и зарубцевать ее. – Большой уже, институт бы заканчивал. Интересно, каким человеком бы стал? Но… Этого я уже никогда не узнаю.

– А ваша бывшая жена?

– Живет. Вышла замуж, родила дочь. Общие знакомые иногда пытаются мне рассказать, как она живет, но мне неинтересно, если честно. Думаю, что в последние годы она тоже утратила ко мне интерес. Знать, что я пьянь подзаборная, было пикантно. Грело самолюбие, подтверждало в принятом решении, а сейчас… Не помер. Не спился, но и олигархом не стал. Никто и звать меня никак.

– Неправда! – горячо воскликнула Лелька. – Дима, вы талантливый кинолог. У вас призвание – с собаками заниматься, и человек вы неравнодушный к чужой беде. А это по нынешним временам немало.

– Спасибо. – Он улыбнулся той горячности, с которой она кинулась на его защиту. – Люба, уже четыре утра, давайте-ка я домой пойду. Вам поспать нужно хотя бы немного, иначе как вы завтра работать будете? С Цезарем все в порядке. – Он посмотрел на ровно дышащую во сне собаку. – Завтра Вовка придет. А послезавтра в обычное время в парке встретимся, на тренировке, хорошо?

– Хорошо. – Лелька как зачарованная вышла вслед за ним из кухни в прихожую и наблюдала, как он шнурует свои высокие ботинки. – Дима, у меня есть предложение, может быть, несколько странное, – неожиданно сказала она. Он внимательно посмотрел на нее.

– Мы с Максом сразу после Нового года уезжаем на недельку в деревню, кататься на лыжах и дышать свежим воздухом. Он же у меня книжный червь, ему нужно на свежем воздухе бывать. У нас самый обычный деревенский дом, с удобствами, правда, я провела и воду, и канализацию, но ничего сверхъестественного, я же не олигарх. Разумеется, мы Цезаря с собой возьмем. Может быть, вы с нами поедете, хотя бы на несколько дней? Потренировать Цезаря. Да и Максим… Он так к вам привык. Парню нужен мужской пригляд, поэтому он так к вам привязался. Он рад будет, если вы согласитесь.

– А вы? – тихо спросил он и, взяв Лельку за плечи, повернул ее к себе лицом, чтобы внимательно посмотреть в бездонные серые глаза.

– Что я? – Ее голос тоже упал почти до шепота.

– Вы будете рады, если я соглашусь?

– Это имеет значение?

– Основополагающее.

– Тогда да. Я буду рада. Сильнее, чем Цезарь. И больше, чем Максим. – Она смотрела ему прямо в глаза, и взгляд ее был тверд и бесстрашен. Она ничего не боялась, эта решительная, умопомрачительная женщина, от одного вида которой его мозг заполнялся ярко-красными всполохами внутреннего огня.

– Тогда я принимаю ваше приглашение. – Он отпустил ее плечи, накинул куртку и шагнул за порог. Мягко хлопнула входная дверь, и Лелька, как-то разом обессилев, села на кафельный пол в коридоре.