Читать книгу "Февральская сирень"

– Да, Игорь Валерьевич. – Она вовремя вспомнила имя, которое накануне вечером выяснила у Максима, и лучезарно улыбнулась, выставив вперед свою выдающуюся грудь, обтянутую тонким трикотажем умопомрачительно дорогой кофточки. «Все-таки правильно я оделась, и каблуки тут очень даже в тему», – невольно подумала она. Тренер тут же «повелся» и уставился в ее вырез, невольно сглотнув. Острый кадык дернулся на тощей, плохо выбритой шее, и к горлу Лельки тут же подступила тошнота.

– Давайте, если коротко, – недовольно буркнул он, переводя взгляд с ее груди на ухоженное симпатичное лицо и оценивая бриллианты в ушах.

– Конечно, коротко, очень коротко, – жеманно засюсюкала Лелька, строя из себя сладкую дурочку. – Видите ли, уважаемый Игорь Валерьевич, в наше время женщине так тяжело одной, без мужской поддержки воспитывать детей. Особенно сыновей, ну, вы понимаете, о чем я. – Она в притворном волнении положила холеную руку на изящную шею и провела вниз, к груди. Хищно полыхнул еще один бриллиант, теперь уже на пальце, и тренер снова уставился на ее грудь, на которой застыла рука, чуть поглаживающая тонкую ткань, чтобы убрать несуществующую соринку.

– Э-э-э, понимаю. – Тренер уже несся в расставленный капкан, как осел за морковкой. Глядя чуть мимо его грязной, давно не стриженной головы (при виде таких голов Лелька, как парикмахер, испытывала нравственные страдания), она заметила, как беззвучно исчезло стекло в оконной раме, и, отвлекая его внимание еще сильнее, хотя это казалось невозможным, провела руками по изгибам своего роскошного тела.

– Простите меня, Игорь Валерьевич, я так волнуюсь, – пролепетала она и чуть повернулась, чтобы успеть броситься к стоящему у двери стулу.

– Я что-то потерял нить нашего разговора, – признался тренер и обернулся на стук, раздавшийся у окна. Под окном вставал с корточек неизвестный ему мужик, а прямо на него мчалась огромная овчарка, вызывая в памяти чудище из «Собаки Баскервилей». Знойная красотка, к которой он уже начал испытывать интерес, метнулась к двери, захлопнула ее и зачем-то вставила в ручку ножку стула.

– Что тут происходит? – фальцетом закричал он и захрипел, падая на спину под тяжестью чудища, которое тут же вцепилось ему в горло. – Помогите. – Это было произнесено уже шепотом.

– Бог поможет, – спокойно ответил Дмитрий, взяв второй стул и спокойно садясь рядом с распластанным телом врага. – Дик, ты не там держишь. Так он разговаривать не сможет. Любезный, сейчас он отпустит твое горло, но лучше тебе не издавать ни звука без моей команды.

– Почему? – прошипел несчастный, чувствуя, как ослабевает собачья хватка, и тут же замолчал, пронзенный ужасом, – теперь собачьи зубы аккуратно сомкнулись вокруг его гениталий.

– Потому, – спокойно ответил Дмитрий. – Молодец, Дик. Умница. Я понимаю, что тебе противно держать за яйца это немытое чучело, но ты уж потерпи. – Лелька у двери, не выдержав, засмеялась.

– Что вам нужно? – жалобно, но тихо спросил тренер, реально оценивая угрозу, исходящую от жуткой псины.

– Да уж не твои фамильные драгоценности. Сейчас я включу камеру на мобильном телефоне, и ты мне обстоятельно и в подробностях расскажешь, как ты организовал преступную группу для травли собак.

– Ага, я совсем дурак в таком признаваться. – Дмитрий чуть приподнял бровь, и Дик тут же послушно сжал челюсти, заставив тренера закричать от страха.

– Не ори. Я же тебя предупредил, – укоризненно заметил Дмитрий. – Ладно, Дик, можешь немного ослабить хватку, я боюсь, чтобы тебя не стошнило. Итак, повторяю задание: рассказать на камеру, кто ты такой, как тебя зовут и как ты придумал и возглавил банду догхантеров. Давай, начинай.

Он достал из кармана телефон с надкусанным яблоком на крышке и навел его на лежащего на полу тренера.

– Тебе все равно никто не поверит, – запыхтел тот. – Доказательства, добытые пытками, в расчет не принимаются.

– Во-первых, где тут видно, что тебя пытают? – удивился Дмитрий. – Я, кроме твоей мерзкой рожи крупным планом, ничего снимать не буду. А во-вторых, с чего ты взял, что я собираюсь вмешивать в это дело правоохранительные органы?

– А зачем тогда запись? – Тренер был слегка сбит с толку, но неожиданно начал успокаиваться.

– А я ее в Сеть выложу. На все городские форумы. Хозяева, похоронившие своих любимцев, должны знать врага в лицо. Думаю, что после этого пару месяцев тебя периодически будут бить.

Мужик нервно сглотнул. По щекам его поползли красные пятна.

– Ты сумасшедший? – спросил он.

– Нет. Я-то как раз здоровый. Это ты сумасшедший. Садизм – это болезнь, психическое отклонение, ты разве не знал? Но я тебе гарантирую, что мы с Диком тебя вылечим. Не тяни ты время, вечер на дворе. Давай, исповедуйся, чучело.

Судорожно глядя в глазок видеокамеры, тренер начал говорить. Периодически Дмитрий задавал вопросы, что-то уточнял и переспрашивал, но запись все равно заняла не больше шести-семи минут. По скромным прикидкам душегуба, на счету организованной им группы было не менее пяти десятков погибших собак.

– Так, – удовлетворенно проговорил Дмитрий и убрал телефон в карман. – Первую часть Марлезонского балета мы закончили. Молодец, справился с поставленной задачей.

– А что, будет и вторая часть? – Тренер скосил глаза книзу, где между его разведенных ног примостился Дик.

– Конечно, балет всегда бывает в двух частях, – заверил его Дмитрий. – Дик!

Пес, не разжимая челюстей, поднял морду на хозяина и, получив едва заметный знак, сжал их сильнее. Тренер завизжал. С той стороны двери кто-то начал дергать ручку.

– Игорь, у тебя все в порядке? – Голос был женский.

– Я же велел не привлекать внимание, – укоризненно заместил Дмитрий. – Давай, исправляй ситуацию, иначе до того, как к тебе придут на помощь, ты станешь кастратом.

– Зинка, уйди, мы тут со знакомыми приемы отрабатываем, – тонким фальцетом закричал тренер. На лбу у него выступила испарина.

– А ты когда освободишься? – не успокаивалась настырная, неведомая Дмитрию и Лельке Зинка.

– Девушка, мы его отпустим минут через десять максимум, – заорал Воронов. Так громко, что Лелька даже вздрогнула от неожиданности. – Девушка, но если у вас с нашим товарищем запланировано свидание, то вы лучше не ждите. У него сегодня не получится.

– Почему? – глупо спросила сбитая с толку Зинка.

– Да потому что не встанет у него, девушка, – задушевно ответил Дмитрий. И, глядя на поверженного врага, ласково добавил: – Если вообще когда-нибудь встанет. – Прямо под собачьей пастью на штанах тренера начало расползаться мокрое пятно. – Фу, – поморщился Воронов. – Дик, прости ты меня за этого ссыкуна. Потом выйдем, водички попьешь. Ну что ж, дорогой ты наш товарищ, – снова обратился он к трясущемуся, жалкому существу в мокрых штанах, лежащему перед ним. – Запомни одну простую, как мычание, вещь, которую я тебе сейчас скажу. Хорошо запомни, надолго. Впечатай в память, так сказать.

Если в городе от отравы, даже случайно, погибнет хотя бы одна собака, то Дик выгрызет тебе яйца. Я это говорю абсолютно на полном серьезе. Я знаю, где ты работаешь и где живешь, поэтому, как бы ты ни прятался и ни хоронился, в один прекрасный день мы с Диком встретим тебя в укромном месте, и тогда ты всю оставшуюся жизнь будешь говорить тоненьким голосом и станешь на десяток граммов легче. Я не шучу. Отныне ты должен молиться, чтобы в городе не завелся еще какой-нибудь придурок, который захочет стать народным мстителем и травить собак. Можешь вести разъяснительную работу в массах, чтобы этого не случилось. Ты меня понял?

Тренер судорожно кивнул.

– Ты обзвонишь всех своих юных убийц и объяснишь им, что отныне ваша отравительная деятельность закончилась. Что ты им будешь говорить, как объяснять, как мотивировать, меня не касается. Но сроку я тебе даю три дня. Как раз синяки от зубов Дика сойдут. После этого любая погибшая собака будет на твоей совести, и ты можешь вбивать в стену гвоздь для твоих оторванных причиндалов.

Из глаз тренера катились крупные слезы страха и унижения.

– Что, мучительно больно? И страшно? – участливо спросил Воронов.

Тот кивнул.

– Отравленным собакам тоже было больно и страшно, и умирали они мучительной смертью. – В спокойном до этого голосе Воронова прорезалась ярость, и, отреагировав на нее, Дик еще сильнее сжал зубы. Тренер снова взвыл, слезы по его лицу катились уже градом.

– Кстати, чтобы тебе был понятен масштаб приключившегося с тобой бедствия, скажу, что таких собак, как Дик, у меня примерно полтора десятка. Дик, конечно, лучший, но все остальные тоже прекрасно понимают, чего я от них хочу. Усек, падаль?

Оставив извивающегося в рыданиях человека на полу, Дмитрий отозвал Дика, кивнул Лельке и, подойдя к двери, рывком вытащил стул.

– Все, концерт окончен, – сказал он. – Пошли домой. А то с этой сволочью в одной комнате дышать нечем.

Взбудораженная вечерним приключением Лелька полночи не могла уснуть. Она понимала, что то, что устроил Дмитрий в клубе «Банзай», во-первых, незаконно, а во-вторых, крайне сомнительно с точки зрения морали. Однако она вспоминала распластанного на коленях Максима Цезаря, сотрясаемого судорогами, и моральные принципы как-то отходили на второй план, размывались и терялись вдали.

«Зло должно быть наказано, – думала она, ворочаясь в кровати. – Этого гада не убили, не нанесли ему телесных повреждений. Его только унизили и напугали. Сильно напугали. Так сильно, что собаки, скорее всего, действительно перестанут гибнуть». Будет ли Дмитрий воплощать свою угрозу в жизнь, если догхантеры не прекратят свою деятельность, она предпочла у него не спрашивать.

Невыспавшаяся и потому злая, она к восьми утра приехала в салон. Финансистке из правительства снова экстренно понадобилась укладка «от Молодцовой», а потому нелюбовь к ранним подъемам пришлось отодвинуть на задний план.

С утра у нее все валилось из рук, она разбила любимую, привезенную Алисой из Лондона, чашку, чуть не обварилась кофе, порвала натягиваемые второпях колготки, а потому примчалась в салон минуты за три до назначенного клиентке срока. Паркуя машину, она даже увидела, как везде и всегда ходившая пешком финансистка появилась в конце улицы.

Влетев в холл, она чуть не врезалась в бабу Валю, натягивающую тряпку на новомодную «валявку».

– Доброе утро, Любовь Павловна, – певуче поздоровалась старуха, отдуваясь.

– Доброе утро, – бросила торопящаяся Лелька.

– Ба-а-а, тебе еще вода будет нужна или я могу идти? – Из туалета в конце коридора вышел с ведром в руках Петя, который, увидев Лельку, отчаянно покраснел и, поставив ведро возле бабки, независимо отвернулся. В коротком взгляде, брошенном на Лельку, была мольба.

«Вот дурачок! – невольно подумала она. – Боится, что я сейчас бабушке расскажу, чем ее драгоценный внучок в свободное от учебы и помощи ей время промышляет. Не понимает, что я ни за что не стану старуху попусту тревожить». А вслух сказала:

– Хорошего вы, баба Валя, внука воспитали. Почти каждый же день вам помогать приезжает. Молодец ты, Петя, что о бабушке заботишься.

– Ой, правда, Пална! Такой у меня внучок хороший, что не нарадуюся, – охотно подхватила разговор старая уборщица. – У подружек-то моих внуки к бабкам носа не кажут. Не допросишься огород вскопать. А мой Петенька, и просить не надо, все сделает.

– Молодец, хороший мальчик, – чуть насмешливо сказала Лелька. – Любовь к ближнему – богоугодное качество, ты его береги, Петенька.

На глазах Пети появились слезы. Хлюпнув носом, он схватил с вешалки в углу куртку и выбежал на улицу. За не успевшей закрыться дверью послышалось глухое рыдание.

– Что это с ним? – озабоченно проговорила баба Валя.

– Не переживайте. Скромный он у вас просто. Застеснялся, что похвалили, – ответила Лелька и, расплывшись в дежурной улыбке, поспешила навстречу входящей клиентке.

Глава 16
Жизненный расклад

Чтобы понять, как ты живешь, надо жить. Не думать об этом, а жить с этим.

Хелена Бонэм Картер

Иван Бунин с интересом смотрел на сидящую перед ним женщину. Она была уже немолода, приближалась к пенсионному рубежу, но явно следила за собой. Волосы и руки у нее были ухожены, гладкость лица свидетельствовала о приверженности к пластической хирургии, одежда была строгой, но довольно дорогой и со вкусом подобранной.

Эта женщина знала цену как себе, так и деньгам. И лишь усталое, слегка покорное выражение лица выдавало, что и в ее жизни были горести и переживания, оставившие след не только на внешности, но наверняка и в душе. Звали женщину Ольгой Сергеевной Широковой. Она приходилась женой Павлу Широкову и матерью Федору.

Бунин и сам не знал, зачем он вызвал ее на беседу. Что хотел узнать. Какие-то глубоко сидящие азартные инстинкты, которые он сам привык называть интуицией, толкали его на решения, которые он не всегда мог объяснить.

Ольга Сергеевна была непростая штучка. Дочка первого секретаря областного обкома КПСС выросла в условиях полного комфорта, но не вседозволенности. Особой красавицей она не была, очки с сильными бифокальными линзами еще больше портили ее внешность, потому что удивительно не шли к ее маленькому, остроносенькому лицу.

Отец ее был истинным партийцем, свято верящим в коммунистические идеалы, и чванство в дочери подавлял на корню. Ей и в голову не приходило хвастаться их большой четырехкомнатной квартирой, или машиной «Волга», или поездками на морские курорты, или возможностью одеваться на закрытой базе, чтобы приходить на занятия в гэдээровских водолазках, югославских сапогах и финских пальто.

Она считала себя такой же, как все, и была полна решимости поехать по распределению в сельскую глубинку, чтобы учить детей литературе и русскому языку, рассказывать им про Сонечку Мармеладову и Катерину Островского. Впрочем, ее идейный отец до таких крайностей не доходил даже в мыслях, поэтому и ему, и всем окружающим, помимо самой Ольги Сергеевны, было понятно, что по окончании института ее ждет аспирантура и престижная, спокойная работа на кафедре русского языка.

Ее судьба со всеми ее раскладами была абсолютно ясна и понятна и молодому доценту кафедры литературы Павлу Широкову, недавно защитившему диссертацию, получившему степень и обдумывающему планы на будущее. Слоняющаяся по институтским коридорам свободная дочка первого секретаря обкома вносила в эти планы известную перспективу. А потому очень быстро Ольга стала законной женой высокого красавца-блондина, чему предшествовали всего два-три месяца страстных ухаживаний и яростной читки Мандельштама.

Отец был не против. Он четко отдавал себе отчет, что дочка у него не красавица, а потому прельстить может лишь охотников за приданым. Доцент, по крайней мере, выглядел прилично и соответствовал занимаемому статусу в табели о рангах. Был реально увлечен наукой, ухаживал красиво, разговаривал почтительно, держался не нагло и нравился до этого сидевшей в девках дочке до обморочного тумана в глазах.

В общем, все свершилось ко всеобщему удовлетворению. И будущее молодой пары было расписано и предрешено на много лет вперед. И Павел Широков уже с удовольствием предвкушал написание докторской, место завкафедрой, а потом славный карьерный путь, который должен был закончиться ни больше ни меньше как в должности ректора педагогического института.

Молодым тут же дали от вуза двухкомнатную квартиру. Причем свекор многозначительно намекал на то, что уже очень скоро она будет заменена на трех-четырехкомнатный кооператив. Павел сдал на права, поскольку свадебным подарком тестя стали новенькие «Жигули». В гостиной красовалась чешская стенка и висела чешская же люстра. Через год родился сын Феденька. Жизнь переливалась радужными красками, и никто не мог предугадать, что вскоре все благополучие, казавшееся таким незыблемым, рухнет под обломками общественного строя.

После запрета КПСС свекор стал никому не нужным и совсем не почетным пенсионером и очень скоро умер от навалившегося на него в депрессии рака. Холеная и надменная свекровь, преподающая в том же институте научный коммунизм, превратилась в тихую и незаметную старушку, а Ольга Широкова – в рядовую, ничем не примечательную жену.

Крушение всех надежд стало для Павла Широкова серьезным ударом. Преподавательский труд из престижного и высокооплачиваемого превратился в нечто непонятное. Их с Ольгой доцентских зарплат еле-еле хватало, чтобы сводить концы с концами. Стало понятно, что докторскую он не вытянет, на кандидатскую-то таланта едва хватило. Да и вожделенный статус доктора филологических наук больше не давал никаких преимуществ, теперь ценилось умение покупать и продавать, делать деньги, создавать бизнес. Таких талантов у Павла Широкова тоже не было. Он по-прежнему читал лекции и декламировал Мандельштама, а после работы ложился дома на начинающий продавливаться диван и полностью устранялся от решения любых бытовых проблем, которые всем своим весом легли на плечи Ольги.

Она занималась репетиторством и штопала колготки. Выкраивала из скудного семейного бюджета деньги на виноград для Феденьки и новые ботинки для мужа, перелицовывала старые импортные юбки и по-новому перевязывала шелковый шарфик, привезенный отцом из давней поездки во Францию.

Муж ее не любил. Эта неприятная истина открылась ей не сразу, но, открывшись, не придавила к земле неподъемным грузом. Ольга восприняла этот факт как данность. Нет, Павел ей не изменял. Ему было слишком лень начинать ухаживать за студентками. Не было денег на подарки и рестораны. Страшили потенциальные неприятности с возможной беременностью любовниц и связанными с этим расходами. Нет, он ей не изменял. Но и не любил, живя рядом как квартирант, с каждым годом становясь все большей и большей обузой.

Впрочем, Ольгу это устраивало. Статус замужней дамы она терять не хотела, на новое перспективное замужество не надеялась, а ребенку был нужен отец, это даже не обсуждалось. Тянулись унылые годы безрадостного существования. Рос сын. И в этом спокойном постоянстве жизни не было ничего, что грозило бы безмятежному Ольгиному покою. Не хуже, чем у других, и ладно.

Все изменилось десять лет назад, когда она неожиданно для себя и уж тем более для мужа стала риелтором. Умерла мама, и Ольга занялась продажей родительской четырехкомнатной квартиры. Она планировала купить однокомнатную для Феди, к тому моменту ставшему студентом, однокомнатную для сдачи внаем, чтобы пополнить скудный семейный бюджет, а оставшиеся деньги пустить на ремонт их стремительно ветшающей двушки.

Смотреть квартиры, выбирать лучшие оказалось очень увлекательно, совершенно случайно она параллельно нашла варианты обмена двум своим институтским приятельницам, потом помогла соседке, а затем бросила институт, сняла офис неподалеку от дома и погрузилась в операции с недвижимостью, которые оказались ее коньком, ее альфой и омегой, делом всей ее жизни.

Впервые за ее семейную жизнь у нее появились свободные деньги. Ее деньги, которым она была хозяйкой. Естественно, что Павел, сперва высмеивавший ее затею, а затем заткнувшийся, так как она стала зарабатывать в два, четыре, а потом и в десять раз больше, чем он, имел на эти деньги виды. Да еще какие. Он мечтал о новой машине взамен латаного-перелатаного «жигуленка», грезил о Риме и Париже, поговаривал о покупке загородного дома и неожиданно пристрастился к дорогому коньяку.

Но тут уже Ольга встала насмерть. Неудачник муж, когда-то женившийся на ней ради карьеры и за всю жизнь не ударивший палец о палец ради ее благополучия, не имел никаких прав на ее собственным трудом заработанные деньги. Машину она ему, правда, купила, но не «Фольксваген» и не «БМВ», как он мечтал, а «Ладу Калину», смотревшуюся рядом с его потертыми штанами и обвисшим пузом вполне органично.

Загородный дом в ее планах тоже был, но, купленный, отремонтированный и перестроенный, он стал новым жилищем только для нее одной. Ошарашенному мужу она сказала, что от него уходит. А сыну предложила перебраться в купленную ему однокомнатную квартиру, гораздо больше и современнее той, первой, с которой когда-то начиналась ее риелторская карьера, и начать жить самостоятельно.

К тому моменту Феде уже исполнилось 24 года, но, немного поразмыслив, он предпочел остаться с отцом, сдав свою квартиру, чтобы можно было жить, не работая. Все свободное время он отдавал музыке.

Изумившийся до глубины души Павел ее вероломство, впрочем, пережил довольно спокойно. По-прежнему работал в институте, кое-как вел хозяйство, покупая готовую еду в супермаркете, к сыну не приставал и по-прежнему все свободное время валялся с книжкой на уже совсем продавленном диване. Официально они разводиться не стали, чтобы не делить нажитое Ольгой имущество, за что Павел все-таки выторговал у нее небольшие алименты. Каждый месяц она клала ему на карточку десять тысяч рублей, и никаких претензий к ней он не имел.

Скромность мужниных потребностей вызывала у Ольги жалость вкупе с брезгливостью, но в одностороннем порядке увеличивать компенсацию она не стала, предпочитая тратить деньги на молодого любовника, который жил с ней в ее роскошном загородном доме.

В общем, штучка была интересная, и сейчас она сидела перед майором Буниным, спокойно, без всякого волнения отвечая на его вопросы о Павле, Феде и их взаимоотношениях с Александром Гоголиным.

Готовясь к этой встрече, Бунин, наверное, в тысячный раз благодарил судьбу за то, что она свела его с пятью замечательными подругами, которые постоянно помогали ему в его расследованиях. То есть поначалу-то он считал, что Алиса Стрельцова, Наталья Удальцова, Любовь Молодцова, Инна Полянская и Настя Романова ему, наоборот, только мешают, но на практике каждый раз выходило, что без их неоценимой помощи ему было бы туго.

Алиса не только помогла ему вычислить жестокого преступника, но и подарила встречу с Иришкой. Наталья выступила в роли живца, на которого легко попался убийца, проходящий по делу о перстне царя Соломона. Настырная репортерка Инна постоянно вертелась под ногами и вообще влезала ему в печенки, но советы давала дельные и толковые, потому что обладала острым умом и удивительной наблюдательностью. Настя оказалась верным и надежным другом, который горой стоял за своих. А Лелька неизменно заражала оптимизмом, стригла по первой же просьбе, а теперь еще и на глазах изумленной публики возвращала к жизни Димку Воронова.

Все дамы, а также члены их семей вообще приходили на помощь по первому зову. Вот и сейчас секретами, как подобрать ключик к Ольге Широковой, с Иваном поделился муж Натальи Леонид Удальцов. Профессор кафедры русского языка, он много лет проработал вместе с Ольгой Сергеевной, да и самого Широкова знал достаточно хорошо. Именно он рассказал Ивану всю историю их семьи, а также составил точный психологический портрет Ольги, который помог майору Бунину правильно выстроить разговор с ней.

– Скажите, Ольга Сергеевна, а ваш муж давно дружит с Александром Васильевичем Гоголиным?

– С молодости. Знаете, молодые педагоги в вузе всегда держатся вместе. Преподавательская среда очень консервативна. И интриг в ней ничуть не меньше, чем среди актеров. Старые, умудренные опытом и сединами, не очень охотно уступают дорогу молодежи. Отдают самые неудобные пары, сверх меры нагружают писаниной. Поэтому молодняк, даже с разных кафедр, старается держаться вместе. Мы праздники вместе отмечали, в походы ходили. Молодость – веселое время.

– Но ведь Гоголин младше вашего мужа.

– Ну и что? – Ольга пожала плечами под безукоризненным строгим пиджаком. – Вообще-то это я их познакомила. Наши семьи дружили. Бабушка Гоголина хорошо знала моих родителей, поэтому я с ним практически выросла. Мы на многих праздниках встречались.

– Бабушка?

– Да. Ее звали Аделаида Сергеевна, она была чуть ли не дворянских кровей, по крайней мере, держалась очень благородно. Муж ее – генерал, областной военком, оттуда мой отец его и знал. Дочка у них была какая-то непутевая. Тихая, бледная, то ли мышка, то ли моль. И вдруг родила без мужа. Как раз Сашку и родила. Они фрустрированы, конечно, были ужасно, но из дома ее выгонять не стали, Сашку приняли и воспитывали. Аделаида Сергеевна ему практически за мать была. Дочка ее все стихи читала, иногда у нее нервные срывы бывали, они ее тогда потихоньку в психбольницу укладывали, в нервное отделение. Она как растение жила, практически из дома не выходила. Переводила с английского, так рукописи эти забирать и отдавать Аделаида Сергеевна ездила. И Сашка. Сколько я его помню, всегда при бабушке был.

– А потом?

– А что потом? Генерал умер, Сашка, наверное, класс в пятый ходил. Бабушка его дальше одна тянула, матери не доверяла. Мы с ним нечасто виделись. Только на детских праздниках. Аделаида Сергеевна до них была большая мастерица. Я таких замечательных дней рождения, как у Сашки, ни у кого больше не видела. С конкурсами, призами, театрализованными представлениями. Потом мы стали старше, праздники прекратились. И несколько лет мы с Сашкой не виделись. Ну, то есть встречались, конечно, в институте, привет, привет. Я на филфаке, он на биофаке, друзей общих нет.

Я знала, что у него бабушка умерла, что они с матерью вдвоем остались. А потом она то ли замуж вышла, то ли просто мужика какого-то в дом привела. Сашка переживал очень, прямо с лица спал. В институте дневал и ночевал, все опыты на своих растениях ставил. Поэтому никто и не удивился, что он после института на кафедре остался, в аспирантуру поступил.

Я на последнем курсе замуж за Павла вышла. Тоже в аспирантуру поступила. И начали мы общаться уже как молодые преподаватели, тем более что потом квартиру в одном доме получили.

– А как же ему квартиру дали, у него же было жилье? – полюбопытствовал Бунин.

– Ну, я же сказала, что мать у него замуж вышла. Прописала этого своего мужа к себе. А он своих детей от предыдущего брака прописал. В общем, по метрам Сашке квартира была очень даже положена, а жить с матерью и ее новой семьей он уже не мог совсем.

– То есть вы общались. А вас не удивляло, что Александр Васильевич не женится?

– Простите, вас как зовут?

– Иван Александрович.

– Видите ли, Иван Александрович, я одной из первых узнала, что Сашка – голубой. Мы одной компанией долго общались, понимаете? И Сашка своих пристрастий и не скрывал никогда. Именно поэтому с ним было очень здорово дружить. Мужчины-гомосексуалисты лучше всех понимают женщин.

– А ваш муж?

– Знал ли Павел? Нет, конечно. Он, видите ли, входит в российское большинство, которое считает нетрадиционную сексуальную ориентацию отклонением, поэтому мы никогда с ним эту тему не обсуждали. Он просто дружил с Сашкой, ничего не зная о его… м-м-м… предпочтениях. Они обсуждали искусство, литературу, поэзию. Мой муж, знаете ли, вообще всегда был человеком, крайне далеким от бытовых сторон жизни. Он женился на мне довольно поздно, поэтому в холостяцкой жизни Гоголина не видел ничего странного.

– А как он отнесся к тому, что Александр Васильевич усыновил ребенка?

– С уважительным непониманием. Сам он на такой поступок не способен, но отнесся к этому как к доброму чудачеству.

– А вы?

– Что я?

– Вы, зная о пристрастиях Гоголина, не сочли это двусмысленным?

– Сочла, – чуть резче, чем раньше, ответила Ольга Широкова. – Но я предпочла закрыть глаза на эту двусмысленность, за что и поплатилась.

– В смысле?

– Простите, Иван Александрович, можно я закурю?

– Да, конечно. – Иван пододвинул к ней пепельницу и предупредительно щелкнул зажигалкой.

– Я, в общем-то, не собиралась перетрясать на людях грязное белье моей семьи, – сказала она и затянулась. – Но понимаю, что интересуетесь вы явно неспроста. Видите ли, Иван Александрович, дело в том, что Гоголин совратил моего сына.

– Что-о-о-о?

– Феде было лет девятнадцать. Он понимал, что трещина между мной и Павлом растет, страдал от этого, он был очень домашним ребенком. И потянулся к Гоголину, который его привечал, расспрашивал про музыкальные успехи, давал советы, дарил пластинки, редкие, дорогие, которые было трудно достать. Паша в их дружбе не видел ничего предосудительного, он же не знал про Гоголина, а я была с утра до вечера занята, и когда все поняла, было уже поздно.

– И вы не рассказали мужу?

– Нет, он бы не пережил такого удара. Для него это было бы чудовищно. А для меня Федя – мой сын, и я люблю его любым. Их роман длится уже много лет, хотя я знаю, что у Феденьки бывают и другие мужчины.

– А как к этому относится Гоголин?

– Думаю, что он про это не знает. – Она снова с силой затянулась.

– Вы так спокойно про это говорите…

– Когда я про это узнала, мне хотелось расцарапать Сашке лицо. Но Федя был уже совершеннолетний. И если его это радовало, то я бы ничего не добилась запретами, только психику бы ему искалечила. Поэтому я решила просто оставить все, как есть.

– То есть вы самоустранились?

– Считайте так. Как раз в это время в моей жизни наступил новый этап. Я стала жить так, как всегда мечтала. Я все для этого сделала сама. Мне никто не помогал. И тащить за собой в новую жизнь проблемы старой семьи мне не хотелось. В конце концов, Федя жив, здоров и счастлив. Для матери этого вполне достаточно.

– Ольга Сергеевна, а как по-вашему, Гоголин – жестокий человек?

– Сашка-то? Нет, что вы. Он, конечно, волевой, всегда добивается поставленных целей, но в душе очень мягкий и ранимый. У него это с детства. Знаете, властная бабушка, вялая тихоня-мать, которая после смерти Аделаиды Сергеевны как с цепи сорвалась, превратившись чуть ли не в нимфоманку, все это, несомненно, сказалось на его психике. У Сашки очень подвижная нервная система, он такой… легковозбудимый, да. Но не жестокий. А вы мне не скажете, что случилось?

– Нет, Ольга Сергеевна, и я очень попрошу вас отнестись к этому с пониманием и никому не рассказывать о нашем разговоре.

– Хорошо. – Она снова повела плечами. – Я бы не достигла успеха в бизнесе, если бы была треплива. Рано или поздно я ведь все равно обо всем узнаю, а любопытство мне не присуще. Тем более когда речь идет о моем бывшем муже и Гоголине.

Накинув невесомую курточку из стриженой норки, она спокойно покинула кабинет Ивана. Он зачарованно смотрел ей вслед.

– Железобетонная женщина, – пробормотал он. – Так-то речь идет о ее сыне. Но она, похоже, полностью отряхнула прах старой семьи со своих ног. Ничем ее не прошибешь.

Посидев в задумчивости совсем немного, он сделал новую запись в своем ежедневнике. Проверить алиби Ольги Широковой на даты убийств. В конце концов, у нее был весьма солидный повод на самом деле ненавидеть Гоголина так сильно, чтобы захотеть его подставить, выставив маньяком. Женщины способны на все. А уж сильные женщины – тем более.