Читать книгу "Февральская сирень"

– Это в тебе пережитый ужас говорит, – упрямо гнул свое Бунин. – И Широков, и Гоголин-младший совершеннолетние. И писать на него заявление за дела давно минувших дней не будут. И вообще, человеком надо оставаться в любой ситуации. Заслуженное наказание каждый из них и так понесет.

Хлопнула дверь, пришел Максим.

– О, здравствуйте, – вежливо поздоровался он, увидев на кухне гостей. – А Митя не пришел?

– Как дела? – быстро перевела разговор на другую тему Лелька.

– Жесть! – Глаза Максима возбужденно засверкали. – Всем интересно, как меня чуть не убили. Аж язык опух рассказывать. А Гоголя нет, мам. Говорят, что он на больничном и заявление на увольнение написал. Что теперь с олимпиадой делать?

– Сам подготовишься, не маленький, – заметил Иван. – В институт ты уже, считай, поступил, так что справишься. Ладно, ребята. Мы пошли. Дел невпроворот.

– Пошли с Цезарем в парке погуляем, – вдруг предложила Лелька, закрыв за гостями дверь. – Я уже неделю на свежем воздухе не была. А вечером темно будет. Пошли?

– Конечно, пошли, – легко согласился Максим. Лелька подумала, что последние дни сын обращается с ней как с тяжело больной, стараясь предугадывать все ее желания, и ей стало стыдно. В конце концов, убивали его, а не ее.

В парке было малолюдно. Спущенный с поводка Цезарь радостно лазал по сугробам и охотно приносил веточку, которую ему кидал Максим. В воздухе пахло талым снегом и покоем. Как медный таз, сияло радующееся им солнце.

– Гай! Гай, старина, это ты? Иди ко мне. – Средних лет мужчина остановился неподалеку от них и радостно подзывал к себе Цезаря. – Гай, ну, это же точно ты! Ты что, меня не узнаешь?

Услышав голос и имя, Цезарь вдруг остановился на секунду и со всех ног понесся навстречу мужчине. Добежав, он прыгнул ему на грудь, чуть не уронив. Мужчина, охнув, на шаг отступил.

– Гай! Собака ты моя хорошая! Я ж тебя везде искал…

– Это ваша собака? – дрожащим голосом спросила Лелька. Застывший рядом Максим в ужасе смотрел на пса, радостно облизывающего лицо чужого человека.

– Да, моя. Точнее, моего отца. Я сам-то в Москве живу, к отцу приезжал не чаще раза в месяц, вот и купил ему лабрадора, чтобы ему не скучно было. Отец вырастил Гая со щенка, ладили они очень. А в конце октября отец умер от сердечного приступа. Я приехал сразу, как мне из больницы позвонили, а Гая нет. Соседи видели, как он за «Скорой» бежал, которая отца увозила. Ну и потерялся, скорее всего. Я его поискал немного, но мне уезжать нужно было, поэтому я его так и не нашел. А вы, видимо, подобрали, да?

– Его девушка одна нашла и сдала в собачий приют, – сказала Лелька, понимая, что ни за что не сможет расстаться с этой собакой. – А мы уже оттуда взяли. Вы его у нас забрать хотите? Может быть, я могу у вас его купить? Мы привыкли к нему, и, знаете, он неделю назад моему сыну жизнь спас, так что я не хотела бы с ним расставаться… – Она в отчаянии смотрела на мужчину.

Будто услышав ее слова, Цезарь перестал ластиться к мужчине и, подбежав к Максиму, спрятался за его спиной. Присев на корточки, Макс прижался к собачьей морде лицом, а потом незаметно пристегнул к ошейнику поводок.

– Я тебя не отдам, – шепнул он в собачье ухо. – Мы сейчас убежим, и этот мужик нас не догонит. А если мама ему сдуру скажет, где мы живем, я тебя у Мити спрячу, и он тебя не найдет. Ты моя собака!

– Нет, если вы не против, я не хотел бы его забирать, – сказал вдруг мужчина, и Лельке показалось, что она ослышалась. – Я же в Москве живу, вот, на два дня приехал, дела с отцовским домом утрясти. Так что забирать Гая мне некуда. А у вас, я вижу, ему хорошо. Так что пусть остается. И денег мне, безусловно, никаких не надо. Я переживал просто, что с ним да как. А теперь вижу, что все в порядке, и за него можно не беспокоиться.

– Спасибо! – выдохнула Лелька. – На самом деле я бы вам его все равно не отдала. Так что спасибо.

– Удачи вам. Пока, Гай. – Он помахал им рукой и не спеша пошел по тропинке к выходу из парка.

– Господи, спасибо тебе! – сказала Лелька и под наплывом чувств поцеловала собачью морду. – Ты теперь совсем-совсем наш! И никакой ты не Гай, а Цезарь.

Споткнувшись на этой фразе, она посмотрела на Максима, и они оба захохотали.

– Гай Юлий Цезарь, мам! – Максим давился хохотом. – Ты представляешь, как я ему здорово имя придумал!

– Да уж, ты у меня во всем талантливый, даже телепатически угадываешь, как собаку назвать.

– В общем, он точно Цезарь и точно наш. Я все время волновался, что найдется его настоящий хозяин и его заберет. А теперь можно не волноваться. Это же здорово! – Он опять спустил собаку с поводка, и они еще долго играли в снежки, счастливые и довольные друг другом женщина, ее сын и пес.

Глава 23
Пожизненный приговор отменяется

И у людей, и у собак одно желание – быть любимыми.

Эльчин Сафарли

Он был уверен, что его жизнь кончилась. Репутация, карьера, любовь, высокий доход, стабильность – все осталось в прошлом, разлетевшись на куски, рассыпавшись в прах, превратившись в пепел.

Буря, налетевшая на него и разбившая его жизнь, была столь стремительной, что он до сих пор чувствовал прикосновения холодного вихря к своему лицу. Где-то в глубине души он осознавал, что эта буря не была внезапной. Долгие годы он ждал ее появления, зная, что это обязательно произойдет. И вот произошло. Случилось.

Он всегда понимал, что его пагубная страсть преступна. И то, что он так долго держал себя в руках, все равно не помогло избежать крушения. Сашенька… Где он допустил оплошность, воспитывая этого мальчика? В тот момент, когда не заметил зарождения смертельной ревности? Когда не подумал показать мальчика психиатру, зная о его надломленной жизненными невзгодами психике? Когда посмел прикоснуться к его совершенному, только преодолевшему порог юности телу, в общем-то отдавая себе отчет, что совершает непоправимое?

Он находился в таком душевном смятении, не смея появиться на работе, показаться на глаза знакомым, услышать насмешку, увидеть всеобщее презрение, что даже выбрался к матери. Он уже давно общался с нею не чаще раза в год. Мать жила в каком-то своем, непонятном ему мире, но, даже находясь «за стеклом», все про него понимала.

– Что, хвост прищемили? – такими словами она встретила его на этот раз.

– Знаешь уже?

– Так ты ж герой всех газет и телеканалов, – усмехнулась она. Совсем уже старушка, с высохшим телом и сморщенным лицом, она была похожа на больную нахохлившуюся птицу. И в молодые годы она всегда казалась сыну тенью. Тихая, робкая, незаметная, живущая в вымышленном мире и питающаяся иллюзиями, она оказалась совершенно несгибаемой перед жизненными невзгодами. Даже быстро бросивший ее муж, унесший из дома все сбережения деда, не повлиял на ее безмятежность и спокойствие. Она ничему не удивлялась, ни от чего не расстраивалась и ничего не ждала.

– Я изгой, мама. – Гоголин тяжело задышал, глаза за стеклами очков стали влажными. – И я не знаю, как с этим жить.

– Живи как я. – Она пожала плечами под нелепой выцветшей шалью. – Читай книги, гуляй по парку, думай. Для того чтобы быть в ладу с собой, окружающие не нужны.

– Да. Тебе всегда были не нужны, – горько усмехнулся он. – Даже я.

– Мы рождаемся сами и умираем сами. И живем мы тоже сами. Кто как умеет. Ты еще молодой, умный. Тебя ни в чем не обвиняют. Ты волен ехать на все четыре стороны. Резюме у тебя прекрасное. Ты же доктор наук, как-никак. Езжай в Москву, в Питер, в Минск, в Европу, да куда хочешь. Начать все сначала никогда не поздно.

– Мама, я его любил. Сашку.

– Любил. Не ты виноват, что он стал зверем. Вернее, может, и ты, но сейчас это не имеет никакого значения. Хочешь жить под окнами той колонии для смертников, куда его отправят? Так не получится. Забудь. Это просто страница книги, которую ты уже прочел. Перелистни ее и открой другую. Это так просто!

– Почему ты не передала мне свое отношение к жизни? – в отчаянии спросил он. – У тебя все так просто!

– Так все на самом деле просто. – Она снова усмехнулась. – Если ничего не надумывать, то жизнь – очень простая штука. Ты дышишь, спишь, ешь. Этого вполне достаточно. Все остальное – никому не нужная рефлексия. Ты у меня останешься ночевать?

– Если ты не против. Совершенно не могу находиться дома, – признался он.

– Почему я должна быть против? Ты мне не мешаешь, – пожала плечами мать и вышла из комнаты, не предложив ему даже чаю.

Найдя в шкафу чистое постельное белье, он разложил диван в бывшем кабинете деда. Принял душ, тщательно побрился найденным в шкафчике в ванной тупым станком, заглянув в комнату матери, которая сидела за письменным столом и, шевеля губами, что-то читала, и вернулся к себе, тихонько притворив за собой дверь.

Табельный пистолет деда лежал там же, где всегда. В запертом нижнем ящике стола, который открывался ножом для разрезания бумаги. Достав пистолет, он проверил, заряжен ли он, и ловко послал патрон в ствол.

«Она не будет плакать, – подумал он о матери. – Пожмет плечами, отмоет пол от моих мозгов и заживет привычной жизнью. Она никогда не позволяла себе сильных эмоций».

Мысли текли вяло, наталкивались одна на другую, обрывались на полуслове. Он вспомнил всю свою прошлую жизнь и представил несостоявшуюся будущую. Последние несколько лет Сашенька стал для него обузой, не желая примиряться с новым распределением ролей. Он все ощутимей отдалялся от него и от Феденьки, которые становились ему не нужны. Что ж, случившееся навсегда избавило его от необходимости что-то объяснять им, принимать огорчительные для них решения. Как всегда говорила мама, в любой беде можно найти свои плюсы.

Осуждающие лица знакомых на расстоянии не будут значить ровным счетом ничего. Сашка – дурак, из-за глупой ревности теперь поломал всю свою жизнь. Не будет у него теперь этой жизни. Ничего не будет. Молодых ребят, конечно, жалко. Но он не готов расплачиваться за Сашкины действия своим будущим. Сашка натворил, Сашка и ответит. А он тут ни при чем.

Кряхтя от внезапно пронзившей спину боли, он поднялся из кресла, в котором сидел с пистолетом в руках, поставил его на предохранитель и бережно убрал обратно в ящик стола, щелкнув замком. Он не уйдет и не сдастся. Он начнет новую жизнь, стараясь не повторять прошлых ошибок. Все у него будет хорошо.

Спустя два дня Александр Васильевич Гоголин, собрав вещи и выставив на продажу их с Сашенькой квартиру, уехал в Москву.

– Вас нам бог послал! – всплеснула руками заведующая отделом образования в одном из районов столицы. – У нас на прошлой неделе скончался директор гимназии для одаренных детей. Пятьдесят два года всего, и вот пожалуйста, сердечный приступ! Мы с радостью возьмем вас на работу. У нас и зарплаты неплохие, вот только квартира…

– Не волнуйтесь, я собираюсь приобрести жилье. Средствами для этого я располагаю, – успокоил он свою будущую начальницу. – Пусть и не сразу, но это не должно быть вашей проблемой. Если вам нужны рекомендации, то в Министерстве образования меня хорошо знают.

– Конечно-конечно! – Чиновница снова всплеснула руками. – Доктор наук, автор многих научных работ. Да вы же Макаренко современности, мы за счастье почтем работу с вами! Если вы не против, давайте прямо сейчас проедем в гимназию, я вас с коллективом познакомлю. И можете завтра приступать к работе. Формальности займут всего пару дней.

Гимназия располагалась в уютном зеленом районе. Чугунный забор, удобная большая парковка, фасад, улыбающийся аккуратными пластиковыми окнами, – все говорило о том, что родители обучающихся здесь детей не жалеют средств на качественное образование для своих чад.

«Покупку квартиры действительно потяну, – лениво подумал Гоголин, оглядывая спортивный стадион перед школой и ровные ряды голых, но аккуратно подстриженных кустов. – Много ли мне надо… одному?»

– Подождите меня здесь, пожалуйста, – попросила представительница районо, о которой он уже успел забыть. – Я сейчас выпишу вам пропуск, у нас тут все очень строго. Знаете, у многих детей родители непростые, так что нам приходится думать о безопасности немного больше, чем в других местах.

– Хорошо, я с вашего позволения на крыльце подожду, – улыбнулся Гоголин. – Голова разболелась немного. Я подышу.

Вокруг стояла непривычная для школы тишина, хотя вполне возможно, что это объяснялось тем, что шел очередной урок. Оглядывая пространство и как бы примеряя его на себя, Гоголин вдруг понял, что все у него в этом городе и в этой школе будет хорошо.

– Вы кого-то ждете? – услышал он и обернулся.

Перед ним стоял молодой человек с картины Тьюка. Нет, конечно, он был одет, и окружающий снежный пейзаж, хоть и начинал пробуждаться к весне, мало напоминал пляж, на котором можно нежиться под жаркими лучами солнца, ласкающего кожу. Но такие лица писал именно Тьюк. В нем была томная нега, юношеская безмятежность, нежный задор, мягкое тепло. Лет семнадцать на вид. На задорном носу конопушки. Между ними блестят капельки пота, как роса на нежной июньской траве. Влажный лоб наводит на греховные мысли, которые пока абсолютно точно не к месту.

Усилием воли отогнав их от себя, Гоголин широко улыбнулся:

– Я буду тут работать. А ты кто?

– Максим Семенов, – бодро отрапортовал юноша ломающимся баском. – Я из одиннадцатого «А». Я пойду. – Глядя ему вслед, Гоголин задумался о том, что жизнь, несомненно, хорошая штука.

Серый цвет вернулся. Все вокруг было покрыто тусклым налетом, восковым и неживым, как на импортных яблоках. Серое небо грязным покрывалом лежало на серой простыне тающего снега. Серые лица прохожих мелькали за немытыми окнами автобуса, который медленно тащился по скучным улицам в тусклые трудовые будни.

Окружающая жизнь не дарила даже надежды на яркие пятна. Лишь иногда в памяти всплывал черный сгусток ненависти, отбрасывая его в грязную канаву, на дне которой лежало, скрючившись, существо, во второй раз отнявшее у него цветное восприятие мира. Единственное, что оставалось ярким, струящимся живыми красками, это сны. Просыпаясь по утрам, он долго не открывал глаза, пытаясь задержать счастливые видения, в которых было много красного, синего, желтого, зеленого…

И только спустив ноги с кровати и разомкнув наконец веки навстречу очередному бесконечному серому дню, Воронов начинал ждать ночи, вместе с которой к нему приходили Лелька, Максим, Цезарь, шашлыки на морозном воздухе, моченые яблоки в кадушке, оранжевое солнце, припадающее в неуемной жажде к реке, и предвкушение счастья, которое казалось таким близким.

– Дим, ну что ты растекся, как кисель по тарелке! – ворчал Иван Бунин, наблюдая за впавшим в уныние другом. – Ты же мужик! Ты же преступника вычислил и придумал, как взять! Ты же молодец и умница! А Лелька – она же баба! Ее кавалерийским наскоком брать надо. Она сама не понимает, чего ей для счастья надо. Вот и бери все в свои руки. Пришел, увидел, победил. Как Цезарь.

Как Цезарь… Воронов тут же вспоминал удивительно смелого пса, вступившего в смертельную схватку с врагом. Он никогда раньше не видел, чтобы охотничьи собаки, тем более такие ласковые, вдруг на глазах превращались в смертоносную машину. Он скучал по этому псу так же сильно, как по его юному хозяину и хозяйке. Когда он представлял, как они вместе играют в парке в снежки, у него разом начинали болеть все зубы. Застонав от этой внезапной тягучей боли, он крепко зажмурился.

– Ты чего, у тебя болит, что ли, что-то? – встревожился Иван. – Может, тебе к врачу надо?

– Никуда мне не надо, – раздраженно ответил Воронов. – Все у меня хорошо. Буду жить, как жил.

– Дурак ты, братец! – Бунин даже крякнул с досады. – Ты же потом всю жизнь себе не простишь, что не добился, чтобы она тебя простила! Это же твоя женщина. На все сто процентов твоя! Ты что, этого не понимаешь, что ли? Это же невооруженным глазом видно!

– Да все я понимаю. – Слова выходили с трудом, как будто встречая сопротивление. – Это моя женщина. И я никогда такой больше не встречу. И без нее мне жить не то чтобы не хочется, а как-то… неинтересно. Вот только никогда она меня не простит.

– Много ты знаешь… Никогда…

– Никогда, Вань. Такие, как она, все делают по серьезу. Если она сказала, чтобы я не приходил больше, значит, приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Приговор. Он чувствовал себя как пожизненник, навсегда утративший надежду выйти на свободу и видящий в зарешеченное окно камеры лишь кусочек голубого неба. В его случае небо было даже не голубым, а мглистым, с низко нависшими тучами.

«Нельзя иметь все, – мрачно думал он, выйдя от Ивана и бесцельно бредя по улице. – Я взял убийцу Миньки, и теперь и он, и мама могут спать спокойно. Та страница моей жизни навсегда перевернута. Мне действительно стало спокойно. Я точно знаю, что больше никогда не опущусь на самое дно жизни, не буду пить, не потеряю работу. Наверное, стоит подумать о том, чтобы вернуться в отдел. Я действительно хороший опер, и я всегда любил это дело. Буду работать вместе с Ванькой. Почему бы и нет? А счастье… Что ж, и без него люди живут».

Он вдруг заметил, что навстречу попадаются исключительно веселые и нарядные женщины, а все мужики тащат подарочные пакеты, букеты тюльпанов и ветки мимозы.

«Праздник, что ли, какой? – подумал он и достал телефон, чтобы посмотреть, какое сегодня число. Если телефон не врал, то оказалось, во-первых, воскресенье, а во-вторых, восьмое марта.

– Не может быть. – Дмитрий даже остановился и обалдело помотал головой. – Я же от Ваньки иду, он на работе, значит, сегодня никак не может быть воскресенье.

Потыкав пальцами в кнопки, он набрал телефон друга.

– Тебе чего, забыл что-то? – довольно невежливо спросил Иван. – Давай, говори быстрее. Убийство у нас, меня на место происшествия вызвали.

– Какое убийство? – выдохнул Дмитрий. – Что, опять?

– Да бытовуха обычная, – успокоил его Бунин, и он почувствовал, как схлынула жаркая волна страха. – Начали вчера Женский день отмечать, продолжили сегодня с утра, и того. На фоне ревности. Так ты чего хочешь-то, старче?

– Да уточнить, какое сегодня число, – слабым голосом признался Дмитрий. – Правда, что ли, восьмое марта?

– Совсем ты, брат, очумел! – в сердцах сказал Бунин. – Восьмое. Международный женский день памяти Клары Цеткин и Розы Люксембург, упокой господи их душу.

– А ты почему на работе, если выходной?

– Дима, ты врачу покажись, а то я за тебя уже боюсь. – Бунин начал сердиться. – Я опер. У нас, знаете ли, выходные и праздники иногда выпадают на дежурства.

– Значит, сегодня праздник, – задумчиво сказал Дмитрий, осознавая, что со стороны он точно выглядит человеком «не в себе». – Спасибо, Вань. Удачного дежурства тебе.

– Ага, – язвительно сказал Бунин. – Вон, первый труп уже есть. И чует мое сердце, не последний. На фоне праздничных излияний и заливаний за воротник. Да иду, я иду! – это он уже произнес куда-то в сторону и практически сразу же отключился.

Дмитрий остановился посреди улицы, не замечая, что мешает прохожим. В голове возникла простая и очень ясная мысль, что сегодня решится его судьба. Отбросив страх быть отвергнутым, он собирался поздравить женщину, которую любил. Он не думал, что ее может не оказаться дома, а потому крайне удивился, нажав на кнопку звонка и не услышав привычных шагов за дверью.

Никто не открывал, и Дмитрий в растерянности замер, не зная, что теперь делать. Тяжелый пакет с подарком оттягивал правую руку. Он долго и тщательно выбирал этот подарок, решив отказаться от традиционных цветов. В их общей с Лелькой истории уже были тюльпаны и сирень, желтая мимоза вызывала у него глухую ненависть, в розах было что-то пошлое, недостойное его возлюбленной, поэтому, не придумав оригинального букета, он купил то, что сейчас лежало у него в пакете. Вот только дома никого не оказалось.

– Любочку ждешь? – Из соседней двери высунулась востроносенькая соседка.

– Да. Вы не знаете, куда она ушла? К друзьям или на работу?

– Да в деревню они с Максимкой уехали. Бабушку поздравить. И песика с собой взяли. Хороший у них песик, не кусается, не лает, тишину соблюдает, большой только больно. – Соседка с сомнением покачала головой. – А так они еще в пятницу уехали, позавчера то есть. Вернутся не раньше, чем завтра к вечеру.

– Спасибо! – искренне поблагодарил Дмитрий. – Вас как зовут-то?

– Глафира Тихоновна.

– С праздником вас, Глафира Тихоновна. И еще раз спасибо.

Провожаемый старушкиным взглядом, он вышел из подъезда и задрал голову к небу. Небо сияло отмытой распахнутой синевой, не запятнанной ни единым облачком. Синева эта была похожа на свадебное платье невесты, хотя, как запоздало вспомнил Дмитрий, невеста же всегда в белом. От этой синевы хотелось петь, приплясывать и делать глупости. Немного подумав, он решительно зашагал в сторону остановки автобуса.

Лелька пекла пироги. В доме уютно пахло сдобным тестом. На широком деревянном столе лежали, накрытые салфеткой, пирог с мясом, пирог с луком и яйцом, большущий рыбник и пирог с брусникой.

«Эх, яблок не догадалась купить! – подумала она. – Тесто остается, как раз бы на пирог с яблоками хватило. Максим их больше всего любит. Но магазин сегодня закрыт, так что яблок взять негде. Придется плюшки напечь, не выкидывать же тесто».

Поставив в русскую печь первые два поддона с пирогами, она обратила внимание на беспокойно крутящегося по кухне Цезаря.

– Собака, ты что? На улицу хочешь? – Пес скулил перед закрытой дверью, выразительно скреб порог лапой и всячески давал понять, что ему срочно требуется выйти наружу. – Ладно, погоди, сейчас куртку накину и выйдем. Макс, – позвала она, – Цезарь просится гулять, может, ты сходишь?

– Мам, сейчас, только книжку дочитаю, как раз до самого интересного дошел, – послышалось сверху, и, вздохнув, Лелька сунула ноги в стоящие у порога валенки, не глядя запустила руки в рукава своего ярко-красного пуховика и шагнула на крыльцо.

Промелькнувший мимо нее Цезарь пулей слетел с крыльца и помчался к забору. Понимающе усмехнувшись, прихватило парня, бывает, она неторопливо спустилась со ступенек, приложив руку ко лбу, чтобы защитить глаза от яркого солнца, посмотрела вслед убежавшей собаке и охнула. У забора стоял Воронов, вокруг которого скакал обезумевший от счастья Цезарь.

Увидев Лельку, Дмитрий на мгновение замер и быстрыми шагами пошел, почти побежал ей навстречу.

– Леля… – Он замолчал, не в силах подобрать нужные слова. – Я пришел тебя поздравить.

Острая волна счастья поднялась откуда-то от пяток, обдав жаром сердце, заставив задышать полной грудью, затопив голову и пролившись нежданными слезами.

– Митя, – прошептала Лелька сквозь эти слезы, – я так тебя ждала!

– Я тебе подарок принес. – Он неловко протянул ей свой пакет. – Мне показалось, что он будет очень кстати.

Она протянула руки, но не к пакету, а к нему. Как зачарованная, провела пальцами по шершавой куртке, поднялась к небритой, отливающей синевой щеке, пробежалась по бровям, легко коснулась губ и припала к ним в долгом освобождающем поцелуе.

Глухо вскрикнув, Воронов подхватил ее на руки и рванулся навстречу ее губам, по которым истосковался за последние три недели и с которых пил теперь опьяняющую живую прохладу.

Позабытый пакет выпал из его руки, и, приземлившись на снег, порвался. Крупные красные яблоки высыпались, раскатились по снегу, поймав своими глянцевыми боками первых в этом году солнечных зайчиков. Одно яблоко откатилось прямо к лапам Цезаря, который сразу лег и весело захрустел своей добычей.

– Яблоки, – прошептала Лелька, оторвавшись от Митиных губ. – Яблоки на снегу. Я никогда не знала, что это так красиво. Даже собирать жалко, хотя надо. Мне как раз на яблочный пирог не хватало. Ты волшебник, ты знаешь об этом? Хотя, – в ее голос вернулась привычная насмешливость, – если бы сейчас была осень, я бы предположила, что ты ограбил чей-то сад. Тут на десять пирогов хватит. Сколько здесь килограммов? Три? Пять?

– Десять. – Дмитрий поставил ее на землю и серьезно посмотрел ей в глаза. – Леля, я тебя люблю. Я буду тебя любить всю жизнь.

– Я знаю, – просто сказала она. – Давай яблоки собирать, пока Цезарь все не съел. А потом пойдем домой. К нам домой, Митя. Нас там сын ждет.