Читать книгу "Февральская сирень"

– Да, меня Ванька спрашивал про это, – сказал он. – Я действительно не знал, что Минька ходит на какие-то занятия. Мы с Тамарой, это моя бывшая жена, ругались все время, а он расстраивался и все мечтал нас помирить. Вот, видимо, и решил, что если будет учиться в престижном вузе, то мы будем им гордиться. Вместе.

– Дима, я боюсь, – честно призналась Лелька. – И запретить ему ходить на эти занятия не могу, потому что вдруг я ошибаюсь и Гоголин – просто отличный педагог, который заботится о своих талантливых учениках. И сердце не на месте, когда Максим там. Вот он сегодня уехал, а я все на часы смотрю, когда вернется. Я вообще такая, заполошная мать. Мне всегда ужасы чудятся. Что мне делать, Дима?

– Пока ничего. Ждать. Вы сказали, что Максим вернется около трех. Сейчас без десяти. Ждать осталось недолго. Если волнуетесь, не отпускайте его туда одного. Но ваши подруги правы. Главное – не приближаться к пустырю. Вы не волнуйтесь, Люба. Раз Бунин в курсе, значит, он уже не собьется со следа. Вцепится зубами и не выпустит. У него такая хватка, бульдожья. Он гораздо лучший опер, чем я… был.

Хлопнула входная дверь, и в дом ворвался Максим. Дмитрий заметил, как у Лельки сразу посветлело лицо. Радостно заскакал, цокая по дереву когтями, Цезарь. Забил хвостом, задевая металлическую батарею. Схватив тапочки, в зубах принес их хозяину.

– Мам, я вернулся. Ой, Дима, ты приехал. Здорово! Привет! Мама, а давай меня покормим, а то я ужас какой голодный. Гоголь предлагал чаю с тортом, но я отказался.

– Где тебе Гоголь предлагал чаю с тортом? В школе? – удивилась Лелька. – Так правильно и сделал, что отказался. Он еще доновогодний, поди.

– Нет, мам. Мы сегодня у Гоголя дома занимались.

– Где? – В голосе Лельки послышался священный ужас. – Макс, что ты делал у него дома? Я же тебе говорила, чтобы ты ходил к нему только в школу!

– Мама, ну я уже в город приехал, когда он позвонил и сказал, что в школу сегодня прийти никак не может. У него радикулит случился, он из дома не выходит. Не обратно же мне было возвращаться. Зря я, что ли, час в автобусе трясся! Я и поехал.

– И что вы там делали?

– Ты иногда такая смешная, мама! Что мы могли делать? Биологией занимались. Что же еще? А потом я уже собирался уходить, к нему друг пришел. Ну, этот… Тоже наш преподаватель. Широков, который все Мандельштама читает по поводу и без повода. А с ним его сын. Федей зовут. Они торт и принесли, так что он свежий был. В общем, они очень уговаривали меня остаться и выпить с ними чаю, но я застеснялся и ушел. Чего мне с преподами запанибрата общаться? Они учителя, я ученик. А Федя этот мне вообще не понравился. Тощий какой-то, вертлявый, манерный. Противный, в общем.

– А сколько лет этому Феде? – спросил Дмитрий.

– Да хрен его знает. Тридцать, наверное.

– Двадцать девять, – слабым голосом уточнила Лелька, понимая, что речь, скорее всего, идет о ее брате. Том самом мальчике, которого она давным-давно видела рядом со своим отцом, когда выслеживала его у дома.

– А ты откуда знаешь? – удивился Дмитрий, внезапно переходя на «ты», но она лишь махнула рукой, потом, мол.

– А сын его дома был?

– Чей? – не понял Макс.

– Гоголина. У него мальчик должен жить дома, примерно твоего возраста.

– Не было. – Максим покачал головой. – Когда я пришел, дома был один Гоголин. Ну, а потом эти двое пришли. Павел Леонидович с Федей. И я ушел и сюда поехал.

– А где Гоголин живет? – полюбопытствовал Дмитрий. – Далеко от лицея?

– Ну да, довольно далеко. Как он каждый день на работу добирается, ума не приложу. У него ведь машины нету. А живет он в новом доме у Митинского пустыря. Помните, мы там с вами в первый раз с Цезарем занимались. Еще по тропинке шли от этого дома, а потом к нему возвращались. Помнишь, мам?

Лелька смотрела на сына расширившимися от ужаса глазами. В памяти у нее всплыл высокий дом, уютно светящийся вечерними окнами, за которыми кипела чужая жизнь. Она вспоминала, как, идя мимо, думала о том, что за люди живут в этих квартирах, чем занимаются холодным вечером, о чем думают. Оказывается, именно в этом доме живет Гоголин. И все убийства совершались в двух шагах от его квартиры, в которую приходили гости, садились пить чай с тортом, о чем-то разговаривали…

– Макс. – Голос Дмитрия был сух, суров и бесцветен, – а скажи-ка мне, милый ребенок, какой дорогой ты шел, чтобы сесть на автобус, который привез тебя сюда? – Максим непонимающе посмотрел на него.

– Так там одна дорога, Дима… – начал он и осекся. Лелька взглянула на него, на Дмитрия и прижала ладонь ко рту. Для того чтобы попасть на автовокзал и уехать в деревню, Максим мог идти только одним путем. От дома Гоголина по тропинке пересечь Митинский пустырь, добраться до Осановского парка, пройти его насквозь и оказаться ровнехонько у автовокзала. Кружной путь был гораздо длиннее и неудобнее.

– Ты шел через Митинский пустырь, да? – спросил Дмитрий. – Правду говори.

– Ну да, – тихо согласился Максим и опасливо посмотрел на мать. Он хорошо помнил, что она несколько раз настойчиво запрещала ему приближаться к этому месту. Просто, выйдя из гоголинского подъезда, он начисто про это забыл. Да даже если бы и вспомнил, вряд ли отправился бы кружным путем. Напрямки было гораздо короче.

Лелька в отчаянии закрыла лицо руками и грузно плюхнулась на краешек стула. А Дмитрий подошел к Максиму, взял его за плечи, тряхнул и, глядя ему прямо в глаза, очень медленно сказал:

– Обещай мне, парень, что больше никогда, ни под каким предлогом и ни при каких обстоятельствах ты туда не пойдешь.

– На пустырь? – уточнил Максим, понимая, что ругать, скорее всего, не будут.

– На пустырь, к Гоголину домой и вообще в тот район. Это очень серьезно, поверь мне. Поэтому обещай.

– Хорошо. – Максим переводил испуганный непонимающий взгляд с матери на кинолога. Оба казались взволнованными, но он не понимал, почему. – Я даю честное слово, что больше туда не пойду. Да что случилось-то?

– Ничего не случилось. – Лелька встала со стула, вытерла подступившие слезы и начала накрывать на стол. – К счастью, ничего. Переодевайся и мой руки. Буду вас кормить.

– Люба. – Дмитрий посмотрел на нее и начал надевать свои высокие ботинки. – Вы кормите, пожалуйста, Максима, а меня не надо. И завтрашние пироги у вашей бабушки тоже временно отменяются. Вы извините меня, Люба, но мне надо уехать.

– Вы вернетесь? – спросила она, даже не удивившись.

– Думаю, да. Пятого, как и обещал. Мы обязательно потренируем Цезаря. Но пока мне срочно нужно в город. И пожалуйста, отмените все занятия Максима до конца каникул.

– Хорошо, – прошептала она и, как зачарованная, еще долго смотрела на закрывшуюся за его спиной дверь.

Глава 13
Олимпийское спокойствие

Научитесь пользоваться вашими мозгами так же ловко, как и вашей пудреницей, и тогда, возможно, пудреница вам уже не понадобится…

Софи Лорен

Новогодние праздники кончились так же быстро, как они кончаются каждый год. Казалось бы, весь декабрь ты чувствуешь приближение новогодних каникул, томишься в предвкушении особенных, самых волшебных дней в году, и вот уже они прокатились мимо, мелькая за окнами поезда, самолета или автомобиля, если тебе повезло в Новый год отправиться в путешествие, лениво проплыли в бездельной неге, если ты проводишь каникулы в кровати, с пультом от телевизора в руках, промчались вместе с тобой с горы на «ватрушке» или сноуборде, просвистели ветром в ушах во время катания на снегоходе или лыжах. И все, нет их. Впереди только суровые трудовые будни. Ну и нетерпеливое ожидание весны, конечно.

Окунувшись в повседневную круговерть дел, Лелька почувствовала себя абсолютно счастливой. Во-первых, потому, что действительно любила свою работу. Во-вторых, потому, что ожидание весны в этом году для нее было наполнено каким-то новым смыслом, которого она еще не понимала. А в-третьих, потому что, расставляя бутылочки, баночки, столы и аппараты в своем новом салоне, продумывая рекламную рассылку посетителям, принимая первых клиенток и выслушивая первые восторженные отклики, она то и дело сбивалась на воспоминания о трех днях, проведенных на зимней даче вместе с Дмитрием Вороновым.

Он действительно вернулся пятого января, как и обещал. И были тренировки с абсолютно счастливым Цезарем. И был поход к бабушке на пироги, которые особенно удались. И бабушка смотрела на внучку благосклонно, наверное, впервые за все то время, что Лелька себя помнила. И дед улыбался в прокуренные усы, успев на крыльце при прощании шепнуть зардевшейся внучке, что он за нее спокоен. И Максим все время улыбался, и Дмитрий вытащил его на подледную рыбалку, и дед, естественно, потащился вместе с ними и втихаря наливал самогон из припрятанной в широких штанах плоской бутылки. Воронов благодарил и, пока дед лихо закидывал свою стопку в рот, тихонько выливал содержимое своей в лунку, а Максим потом, смеясь, рассказывал Лельке, что все время боялся, что дед заметит и прибьет Диму за перевод продукта. И день рождения ее, приходящийся на Рождество, они отметили как-то по-домашнему, и был он от этого каким-то особенным.

Лелька готовила еду на новомодной индукционной плите, пекла пирожки в жарко протопленной печке, до блеска натирала полы и прислушивалась к чужим, тяжелым мужским шагам, которые так редко можно было услышать в этом доме.

Мужчина – большой, основательный, неторопливый – ходил по старым скрипящим доскам, с шумом и фырканьем плескался в душе, храпел во сне, руками ел горячую печеную картошку, перекидывая ее с ладони на ладонь, чтобы не так обжигала, разговаривал с ее сыном и воспитывал ее собаку, и было во всем этом что-то безоглядно счастливое и необратимое. Как будто была проведена черта, зайдя за которую уже нельзя возвратиться обратно. Здесь, на даче, в старом деревенском доме, превращенном в комфортабельное современное жилище, зарождалась какая-то новая, неизведанная доселе жизнь, которая и манила Лельку, и страшила одновременно.

Именно поэтому в город она возвратилась в каком-то странном возбужденном состоянии, которое не проходило, несмотря на то что здесь все осталось по-старому: работа с утра до вечера и тренировки три раза в неделю, на которых они с Дмитрием едва здоровались, потому что все его дальнейшие слова были обращены только к Цезарю и Максиму.

И все равно Дмитрий как-то незримо присутствовал в ее жизни. Она слышала его дыхание за своей спиной, когда смотрела, как мастер-косметолог накладывает зеленые водоросли на лицо привередливой клиентке, когда продлевала кредиты в банке под новые, совершенно немыслимые проценты, благословляя судьбу, что кредиты эти взяты в рублях, а не в долларах, когда вставала с ножницами в руках к своему креслу.

В эти дни из-под ее рук выходили совершенно волшебные прически и совершенно новые образы. Клиентки ахали в восхищении, а она, отмахиваясь от благодарности, бежала в соседнюю часть здания, чтобы впервые в жизни сделать несколько укольчиков ботокса, пройти сеанс мезотерапии или фотоомоложения.

С ранней молодости Любу Молодцову не интересовало, как она выглядит. Она знала, что у нее интересная, привлекательная внешность, которая нравится мужчинам. Этого ей было вполне достаточно. Из всех ее подруг ее меньше всего волновали первые признаки старения, она никогда не вступала с ними в неравный бой, считая, что все, для чего может пригодиться молодость тела, у нее уже позади, а молодость души, позволяющая двигаться вперед по жизни, была для нее вечной и непреходящей.

И вот теперь она с трепетом отдавала свое лицо в руки косметолога, чтобы его подтянуть, подколоть, освежить и увлажнить.

«Вовремя я салон открыла», – думала она, стараясь не задумываться о том, к чему именно относится это «вовремя».

На протяжении каникул Максим больше ни разу не ездил на занятия к Гоголину. Лелька позвонила директору лицея и сухо проинформировала его, что ребенок устал и нуждается в отдыхе. Гоголин попытался спорить, но быстро увял, встретив жесткий отпор.

После того как началась третья четверть, подготовка к олимпиаде, срок которой приближался с неумолимой быстротой, возобновилась, но все занятия проходили в школе и только в школе, поэтому особых поводов для беспокойства у Лельки вроде как и не было.

И все-таки она волновалась. Предстоящая поездка в Казань, где Максим будет предоставлен на попечение директора, пугала ее. Она уговаривала себя, что туда едут и другие дети, что пятерых участников олимпиады из их города помимо Гоголина будет сопровождать еще один педагог и что поездка продлится всего три дня, не считая дороги, но иррациональный ужас, так легко поселяющийся в ее душе, не давал расслабиться.

Во время одной из тренировок она поделилась своими волнениями с Дмитрием. Он, кстати, так и не рассказал ей, зачем так спешно уехал тогда с дачи в город и что ему удалось узнать, лишь отмахнулся от ее расспросов. Но к тревоге по поводу поездки отнесся вполне серьезно.

– Ты точно не можешь с ним поехать? – спросил он, послав Максима с Цезарем на круг выполнять команду «рядом».

– Точно. Во-первых, у меня сейчас на работе самый завал. Но дело даже не в этом. Что я Максиму скажу? Как он будет выглядеть в глазах других парней, если его вдруг будет сопровождать мамочка? Тем более что это не первая олимпиада в его жизни и я никогда с ним никуда не ездила.

– Ну что ж, тогда с ним поеду я.

– Как? – Лелька ошарашенно смотрела на Дмитрия, не веря собственным ушам.

– Да так. Максиму мы скажем, что я еду в командировку в Казанский кинологический центр.

– А там есть такой? – Лелька слабо улыбнулась.

– Я не думаю, что он почувствует подвох и полезет в Интернет, чтобы это проверить, – засмеялся Дмитрий. – Кроме того, там абсолютно точно есть такой спасательный центр, как наш, и в нем есть собаки, так что я всегда смогу сказать, что он меня не так понял. В общем, «случайно» выяснится, что я буду в Казани в то же время, что и он. И жить буду в той же гостинице тоже абсолютно «случайно». Ты же знаешь, где они остановятся?

– Конечно, знаю, – ответила Лелька. – Слава богу, это действительно гостиница, хоть и не очень «звездная». А то бывало, что они и в школах жили, и в интернатах.

– Да уж, туда бы я не попал. Но мы бы все равно что-то придумали, – убежденно сказал Дмитрий. – Так что в свободное время от его учебы и моей «работы» мы будем вместе знакомиться с красотами Казани. Вы там бывали?

– Нет, не доводилось.

– И я не был, а город, говорят, красивый. Так что вместе и посмотрим. А тебе сувенир привезем. Кружку какую-нибудь.

– Кружку так кружку, – согласилась Лелька. Ей было весело и спокойно от всего, что он говорил. А от того, что история с поездкой Максима разрешилась таким вот образом, ее накрыла волна облегчения. Как лавина сошла с плеч.

– А на работе тебя отпустят? – вдруг встревожилась она.

– У меня есть целая куча дней отпуска. – Он беспечно махнул рукой. – Мне было незачем его брать, поэтому накопилось дней шестьдесят. Так что если я возьму недельку, против никто не будет.

– Билеты я тебе куплю, – быстро сказала Лелька, зажмурившись от неловкости. Она была уверена, что он будет возражать, и не ошиблась.

– Билеты в свой отпуск я куплю сам. – Голос его был сух и непреклонен. – Я не бомж, и ты – не сумасшедшая меценатка. И не придумывай ничего. Ты вовсе не нанимаешь меня на работу охранником своего сына.

– Нет? – Она лукаво приподняла бровь.

– Нет. Я решил провести отпуск в Казани и провести время с Максимом. Во-первых, он мне нравится. Во-вторых, я тоже за него беспокоюсь. О’кей?

– О’кей. – Лелька засмеялась. – Дима, – он внимательно посмотрел ей в глаза, – спасибо тебе.

– Мама, а ты знаешь, что в Казани пеньки с глазами? – приставал к Лельке возбужденный Максим, когда она везла его и Дмитрия с вокзала. Пять дней поездки пролетели как один миг. Казалось, только вчера она отвозила сына на вокзал, где у вагона их ждал Воронов со спортивной сумкой через плечо, и вот тебе пожалуйста, они уже едут обратно.

У Лельки перед глазами стояло недовольное лицо Гоголина, когда он узнал, что у команды олимпиадников будет нежданный попутчик.

– Это ваш знакомый? – кисло спросил он у Лельки, когда радостный Максим обнаружил, что Дима едет с ними в одном вагоне, и бурно рассказывал друзьям, какой он замечательный и как им будет с ним весело и здорово.

– Да, едет в командировку и заодно присмотрит за Максимом, – непринужденно ответила она, пристально изучая лицо директора. – И вам полегче будет. Все-таки пять одиннадцатиклассников – это биологическое оружие.

– Это наша работа. – Тон у Гоголина стал еще более кислым. Сметана бы свернулась. – Общение с детьми нам в радость, тем более с такими. Гордость школы. Гордость города. И я надеюсь, что при правильном подходе – гордость страны.

– А какой подход правильный? – уточнила Лелька.

– Творческо-педагогический. Понимаете, Любовь Павловна, ваш сын и другие мальчики сейчас находятся в таком ранимом возрасте, что любое грубое воздействие может привести к непоправимому результату. Сегодня им нравится учиться, нравится узнавать все новое, быть первооткрывателями научных знаний. Но они дети, пусть уже почти взрослые, но все-таки еще дети, и все может измениться, поэтому я и стараюсь приложить все силы, чтобы удержать вашего сына на научной стезе. Поверьте, при постоянных занятиях он может пойти очень далеко. Я уверен, что эта олимпиада откроет ему путь в один из лучших вузов Москвы. Вы, я надеюсь, не против?

– Александр Васильевич, как вы верно заметили, у Макса заканчивается детство и начинается юность. Я хочу, чтобы у него было время на то, чтобы гулять с собакой, возиться с ней, встречаться с друзьями, ходить в кино, встречаться с девочками, наконец. Да, мой сын – большая умница, и я хочу для него самого большого и светлого будущего, но не ценой досрочного старения, понимаете?

– Если честно, не очень. – Голос педагога стал скрипучим. – Какие девочки могут быть в семнадцать лет? Вам хочется, чтобы он склонялся не к науке, а к разврату?

– Семнадцать лет – самый возраст интересоваться девочками, – сказала Лелька жестко. – Это я вам как бывшая девочка говорю. Я гораздо раньше начала интересоваться мальчиками, если честно. – Рот директора непроизвольно дернулся в гримасе отвращения. – Я не против занятий своего сына, Александр Васильевич. Но я против того, чтобы он превращался в ученого сухаря. Как говорят современные дети, в ботаника. Именно поэтому я очень рада, что Дмитрию оказалось нужно в командировку в Казань в то же время, что и вам. После занятий он сможет сводить ребят в кино, накормить мороженым, потому что иначе вы будете говорить исключительно о биологии.

– Вы не правы, Любовь Павловна. – Гоголин заложил свои маленькие ручки с обгрызенными ногтями за спину и отошел в сторону, показывая, что разговор окончен. А Лелька в очередной раз возблагодарила бога, что на ее жизненном пути встретился бездомный пес Цезарь, который привел ее к знакомству с Дмитрием Вороновым, без которого ей сейчас было бы очень неуютно.

Неприятный разговор с Гоголиным, впрочем, как и вся поездка, теперь был позади. И счастливый сын, занявший на всероссийской олимпиаде по биологии первое место, самое первое из всех возможных, вертелся теперь на переднем сиденье ее машины, болтая про пеньки с глазами. Он был невозможно горд и чувствовал себя героем. Поступление в МГУ было делом решенным. Еще в Казани на его голову обрушилась лавина славы, теперь ему предстояла международная олимпиада в Москве, он вез с собой медаль, которую уже три раза вытаскивал из рюкзака и показывал матери, а дома ждал соскучившийся Цезарь, пять дней прогулок с которым стали для Лельки настоящим испытанием.

– Я так боялась, что он меня уронит, – рассказывала она внимательно слушающему Дмитрию, не сводившему с нее глаз. – Но ты его так здорово выдрессировал, он слушался всех моих команд, ходил рядом и совсем меня не дергал. Он очень умный пес, все понимает.

– Конечно, он умный, – встрял в разговор Максим. – Мама, а ты шарлотку испечешь? В честь моей победы.

– Уже испекла, – улыбнулась она. – Сейчас мы приедем домой и будем пить чай с шарлоткой. И Диму угостим за то, что он в Казани столько времени на тебя потратил.

– Мне было в радость, – серьезно ответил Дмитрий. – Мы же с Максом друзья. Правда, Макс?

– Ясен пень, – солидно ответил Максим, и они все расхохотались.

– Люба, если ты не против, я к тебе в гости еще одного человека позвал, – несколько смущенно сказал Дмитрий. – Ты прости, что я у тебя разрешения не спросил, но звонил Ванька Бунин, ему очень надо нам что-то рассказать.

– Нам? – Лелька бросила на него острый взгляд.

– Он хотел рассказать мне, но я думаю, что тебе тоже будет нелишним про это знать, – жестко ответил Воронов. – Если ты, конечно, пообещаешь никому про это не говорить. Ванька так-то материалами следствия ни с кем делиться не должен.

– Не расскажу, – пообещала Лелька, и он понял, что действительно не расскажет.

Майор полиции Иван Бунин уже ждал их на лавочке у подъезда.

– Привет, дядь Вань! – радостно поприветствовал его Максим. Так радостно, что у Лельки невольно сжалось сердце. Ее сыну, росшему без отца, крайне не хватало мужской компании. Иначе с чего бы он так радовался очень дальнему знакомому.

– Привет, Макс. Вот, приехал на вашего слона посмотреть. А то знающие люди рассказывают, что он у вас особенный.

– Это не слон, это теленок, – засмеялся Максим. – А приехали вы с мамой и Димой посекретничать. Я знаю.

– Экий ты догадливый, ничего от тебя не скроешь! Давай-ка я лучше тебя с победой поздравлю.

– Тоже знающие люди рассказали? – лукаво спросил Максим, и все опять расхохотались.

– Именно. Ты молодец, парень. Правильной дорогой в жизни идешь. Не зря тебя мамка в детстве порола.

– Вы что! – возмутился Максим. – Меня мама никогда пальцем не трогала.

– Да шучу я. – Бунин ласково приобнял мальчика за плечи. – Я же знаю, что вы оба с мамкой хорошие люди. Пошли в дом, а то я околел тут, на морозе, вас ожидаючи.

Шарлотка с яблоками, фирменное Лелькино блюдо, была сметена в мгновение ока. Поймав поскучневший взгляд Максима, которому обычно доставалось больше половины пирога, Лелька встала со стула и полезла в холодильник за продуктами – печь вторую.

– Сыночек, ты иди пока к себе, – попросила она. – Мы с ребятами поговорим, а там и новая шарлотка подоспеет, и я тебя позову.

– А шарлотка еще будет? – оживился Бунин. – Никогда в жизни такой вкусной не ел. Хотя, вы же знаете, моя Иришка готовит – пальчики оближешь. И теща моя любимая – тоже знатная кулинарка. Но это что-то с чем-то, Лель!

– Будет, – улыбнулась Лелька. – Сейчас две поставлю печь. Одну в духовку, вторую в мультиварку. Минут через тридцать готово будет.

– А почему ты ее Лелей зовешь? – спросил Бунина Дмитрий.

– Да ее все так зовут, – ответил майор полиции. – То есть поначалу-то, конечно, она мне представилась как порядочная: Любовь Молодцова, мол, я, а потом все вокруг говорили: «Лелька, Лелька», ну я и привык.

– Меня мама так звала, – пояснила Лелька. – Так с детства и пошло. Так что это действительно мое домашнее имя. Когда ко мне обращаются «Люба», мне даже усилие приходится делать, чтобы понять, что это ко мне.

– Тогда я тебя тоже буду Лелей звать, можно?

– Хорошо, а я тебя тогда Митей. Мне так больше нравится, чем Дима.

Дмитрий сглотнул. Митей его всю жизнь звала мама. Для окружающих мальчишек он всегда был Димкой. Его жена звала его «Димчик», и это слово он возненавидел навсегда. На работе он тоже был Дмитрий, Дима или Димон. Как-то так сложилось, что никто, кроме мамы, никогда не употреблял ласкающее слух Митя или еще нежнее – Митенька.

И вот теперь из уст Любы, вернее, Лельки, которая нравилась ему так, что у него захватывало дыхание и начинало покалывать в кончиках пальцев, его имя прозвучало так, как он уже и не надеялся ни от кого услышать.

– Хорошо. – Голос прозвучал хрипло, и он откашлялся.

– Вот что, други мои и подруги, – сказал Бунин. – Пока дети из партера удалились, давайте-ка поговорим о делах более важных, нежели шарлотка. Лель, ты знаешь, что твоя неуемная подруга, нежно мной любимая и доводящая меня до белого каления Инна Полянская, сиречь Инесса Перцева, навела меня на богатую мысль, что все убитые юноши могли быть связаны с Гоголиным? Дим, ты как? Готов это слушать?

– Нормально, – кивнул Воронов. – С резьбы не сорвусь, обещаю. И вообще, Вань, я считаю, что надо наконец поймать эту сволочь. Он должен ответить и за Миньку, и за всех остальных.

– Тогда продолжаю. Вы оба в курсе, что связь удалось установить по всем жертвам, кроме одной. Леша Константинов никогда и ни при каких обстоятельствах не встречался с Гоголиным. Вернее, не должен был встречаться. Учился он плохо. Ни о каком институте речи идти не могло, биологией он не увлекался, по крайней мере, в нормальном смысле этого слова.

– А что, можно увлекаться биологией ненормально? – удивилась Лелька.

– Не лови меня на слове. В общем, нам этот Константинов всю схему ломал. Красивую такую, стройную схему. И тогда взялись мы за него поплотнее. То есть за его связи. С кем встречался, что делал. И выяснилось, что парень этот лабал на ударных в одной дворовой рок-группе. А так как дома у него ударной установки не было, а репетировать где-то было надо, он на почве любви к музыке шибко сблизился с одним из наших городских музыкантов, тех, что по квартирам и кабакам играют. И тот взял над ним своеобразное шефство. По крайней мере, их все время видели вместе. И в гости Леша к нему ходил, и по кабакам с ним вечерами отирался, пользуясь тем, что его никто дома не контролирует. Словом, очень важное место в жизни Леши занимал этот товарищ.

– А Гоголин тут при чем? – спросила напряженно слушающая Лелька.

– С одной стороны, вроде как и ни при чем, други мои. А с другой… Товарища этого музыкально-неформального зовут Федор Павлович Широков, двадцати девяти лет. Несмотря на довольно солидный возраст, он до сих пор не женат и проживает вдвоем с отцом, Павлом Леонидовичем Широковым, который является ближайшим другом, с юношеских еще лет, гражданина Гоголина. Чуете расклад?

У Лельки пересохло во рту. Бешено колотящееся сердце стучало в ушах.

– Это точно, Вань? – тихо спросила она.

– Точнее некуда. И вот вам для размышления еще один факт. Про ненормальную биологию. Все окружающие в один голос говорят, что Федор Широков – гомосексуалист. И что его влияние на Лешу Константинова было гораздо глубже, чем нам может показаться на первый взгляд.

– Ну вы же вскрытие делали? – уточнил Воронов. – Там же должно быть видно.

– Половых отношений с мужчиной парень перед смертью не имел. Это вскрытие установило, – кивнул Бунин. – Но, может, у них до дела и не дошло. Может, он его еще только охмурял.

– С учетом того, что у Гоголина тоже наклонности неоднозначные, ситуация вырисовывается интересная, – сказал Дмитрий. – Вань, ты держи меня, – он покосился на Лельку, – нас в курсе дела. Ладно?

– Естественно, – кивнул Бунин. – Надо в тебе возрождать интерес к сыскной работе. Такой опер пропадает!

Больше они о деле не говорили. Беседа перекинулась на бунинского годовалого сына, каких-то общих знакомых и особенности тренировки собак. Лелька слушала плохо. Водрузив на стол обещанные шарлотки, она кликнула Максима, налила всем троим мужчинам чаю и села у окна, практически не поддерживая разговор.

Попив чаю, Максим снова убежал к себе наверх, а Бунин, попрощавшись, ушел, попросив напоследок Лельку не делиться полученной информацией с подругой Инной.

– Клянусь, я ей все сам расскажу, первой, когда можно будет! – заверил он. – Тут дело серьезное. Мы маньяка ловим, который пять лет на свободе ходит. Одно неверное слово – и все.

– Я понимаю, – тихо сказала Лелька. – Ты не волнуйся, Ваня.

Закрыв за ним дверь, она вернулась на кухню и начала убирать со стола. Руки у нее дрожали. Подошедший сзади Дмитрий взял ее за плечи и повернул лицом к себе.

– Что случилось, Леля? – спросил он, заглядывая ей в глаза. Она отчаянно замотала головой. – Ну, я же вижу! Скажи мне, из-за чего ты так расстроилась?

– Я ненавижу педофилов, – ответила она нехотя. – Может быть, потому, что у меня растет сын. А может быть, это какая-то внутренняя, биологическая ненависть. Но я не могу про это даже слышать, не то что думать. И то, что часть парней – совершеннолетние, мне по барабану. Это все равно противоестественно.

– Нет, что-то еще. – Он внимательно смотрел на нее. – Леля, расскажи мне. Тебе легче будет, вот увидишь.

– Митя. – Губы у нее запрыгали, а глаза налились слезами. – Митя, это мой брат.

– Кто? – Он ошарашенно посмотрел на нее.

– Федор Широков – мой брат. Сводный, разумеется.

– Как?

– Да так. Павел Леонидович Широков – преподаватель филфака, от которого забеременела моя мама. Мной. Спустя много лет после их неудачного романа, после которого он ее бросил, беременную, он женился, и у него родился сын. Это и есть Федор, понимаешь?

– Не совсем. Ты что, с ними общаешься? И теперь волнуешься, что с ними будет?

– Нет, они меня никогда в жизни не видели. Да и я их много лет назад, всего один раз. Мне тогда двенадцать лет было. И мне абсолютно наплевать, что с ними будет, даже если они оба сгинут в геенне огненной. Митя! – Она в отчаянии посмотрела на него. – Мне страшно. Мне очень страшно, что убийцей может оказаться человек, в жилах которого течет та же кровь, что и у меня. У моего сына… Я не смогу с этим жить, понимаешь?

Он притянул ее к себе, и она спрятала лицо у него на груди.

– Подожди, – тихо сказал он. – Не делай скоропалительных выводов. Еще ничего не известно. И, на мой взгляд, подозреваемым номер один остается пока все-таки Гоголин. Твой брат, – Лелька заплакала, – твой сводный брат просто мог привести того юношу к нему домой. А сам он, может быть, ни в чем не виноват. А если и виноват, – Дмитрий погладил ее по голове и ладонями поднял ее заплаканное лицо, чтобы снова посмотреть в глаза, – то ты тут точно ни при чем. Эти люди – абсолютно чужие тебе и Максиму. Вы оба стали такими, какие вы есть, только благодаря твоей маме и тебе, понимаешь? И никакие Широковы ничего в этом раскладе не изменят. Ты удивительный человек, Леля. Я очень рад, что ты вошла в мою жизнь. Что у меня теперь есть ты, Максим, Цезарь. Я никому вас не отдам. И никому не дам в обиду. Ты верь мне, ладно?

– Я верю, – убежденно сказала Лелька и улыбнулась сквозь слезы. – Я верю, Митя. Я всегда буду тебе верить.

Интересно, почему наша самооценка так сильно зависит от чужого мнения? Вот вроде бы каждый человек сам все про себя знает – и про успехи, и про недостатки, и про слабые стороны, и про сильные. Ан нет, стоит только услышать нелестную оценку, данную кем-то из окружающих, как настроение стремительно портится под нахлынувшим приступом самоедства. А вдруг они правы? А вдруг я не молодец? А вдруг у меня ничего не получится? А вдруг я не заслуживаю успеха?