Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

– Не ты, так тебя, – сказал, проходя мимо один из солдат, хлопнув Экуя по плечу и выведя его из оцепенения.

Преподобный вздохнул, поднял глаза и встретился взглядом с Рене Анжуйским, уже сидевшим в седле и внимательно следившим за ним с высоты своего положения.

– Думаете, он бы так же стоял над вами? – спросил Рене.

– Кто знает, кому из нас сейчас легче, – ответил Экуй. – Если бы вы позволили похоронить их, ваша светлость…

– Мы не хороним разбойников. Мои солдаты вряд ли поймут ваш порыв, как понимаю я.

– И всё же, не отказывайте людям в милосердии, – упрямо выговорил монах. – Прикажите похоронить убитых.

– Милосердие из-под палки? – усмехнулся Рене.

– Лучше так, чем зло, принятое сердцем.

– У нас нет на это времени, господин Экуй… Впрочем, если желаете, можете задержаться здесь и похоронить своего… Я не возражаю.

С этими словами Рене отпустил поводья и неторопливо поехал прочь. А Экуй, с коротким вздохом, поискал глазами, чем бы можно было выкопать могилу, и вытащив из руки какого-то мертвого разбойника вполне пригодный топор, принялся расковыривать тёплую, податливую землю.

Солдат – тот, что проходил мимо – глянув на преподобного, откровенно засмеялся. Но другой, постарше, перекрестился, опустил ногу, занесённую на стремя, с ругательством выдернул из кожаного чехла секиру и пошёл помогать. За ним двинулись ещё двое.

– Ваша светлость, а нам, что делать? – спросил, догоняя Рене, один из пажей.

– Я вам не хозяин там, где вступает в силу закон Божий, – пожал плечами молодой человек.

Обернувшись через плечо, он, с откровенным интересом понаблюдал за копающим могилу Экуем, потом перекинул ногу через седло и легко спрыгнул на землю.

– Покарауль коня, – крикнул оруженосцу, бросая ему поводья.– Немного отдохну, пока есть время…

Прямо на траве, расстелив свой плащ, Рене удобно устроился в стороне от копающих, обратил лицо к густо-синему, закатному небу и, в который уже раз, с гордостью, смешанной с непроходящим удивлением, подумал о матери. Мадам Иоланда снова не ошиблась. Человек, который готовится предать, вёл бы себя угодливо, предупредительно и сам бы всех торопил, желая быстрее достичь места, где ему откроют, наконец, для чего привезли в Лотарингию. В худшем случае, вёл бы себя тихо, не привлекая внимания, как делают те, кто похитрее. А этот, словно сам себя убеждал, что ещё не потерян для жизни, которую избрал, когда стал священником. И удовлетворённый Рене решил, при первой же оказии, написать матери и успокоить – Экую можно довериться.

* * *

Из трёх плетёных корзин была извлечена вся оставшаяся походная снедь. Часть её Рене велел отослать своему отряду, а часть оставить, но сам к еде не притронулся. Не стал есть и преподобный Экуй, терпеливо переждавший, когда расторопные солдаты опустошат корзины и уберутся прочь в предвкушении ужина. На приглашающий жест Рене он только отрицательно мотнул головой, продолжая теребить снятую шляпу и ожидая предстоящих объяснений, как приговора.

– Вы чего-то боитесь, Экуй? – спросил молодой человек.

Он вытряхнул из кружки остатки воды, налил себе привезённого вина, видимо, не доверяя словам хозяина о превосходном анжуйском, выпил, но ответа так и не дождался. Только неопределённое пожатие плеч показало Рене, что его вопрос был услышан.

Экуй и сам не понимал, почему так нервничает. Подслушанные разговоры между Кошоном и герцогом Бургундским, кое-что замеченное в Пуатье, намёки Рене во время совместного пути, и вся эта таинственность, казались ему легким ветерком, развевающим полог, за которым было скрыто нечто огромное, пугающее. Он вдруг поймал себя на мысли, что предпочёл бы просто выполнять то, что от него потребуют, не вникая в детали, но вдохновляя себя простой мыслью, что просто мешает Кошону. Тайна, которую предстояло узнать, как ему казалось, окончательно сорвёт этот спасительный покров и запросто доломает уже надломленное. Но придёт ли что-нибудь взамен – ещё вопрос…

– Давайте к делу, ваша светлость, – тихо пробормотал Экуй, когда отмалчиваться стало уже совсем неучтиво. – Я боюсь только одного – не справиться.

– Совсем не стыдный страх, – без усмешки заметил Рене. – Но, к делу, так к делу.

Молодой человек взял со скамьи прямоугольный кожаный свёрток и, вытащив ремешок из петель, положил его, развёрнутый, на стол перед Экуем. Внутри оказалась дощечка с прикреплёнными к ней письмами для коменданта крепости Вокулёр, в которых, неизвестные Экую люди, расписывали мессиру де Бодрикур таланты «цирюльника Гийома», заверяя, что лучшего он в эти тяжкие времена вряд ли найдёт.

– Что это значит? – спросил монах.

– Это значит, что прежний цирюльник господина Бодрикура, якобы, напуганный осадой, покинул крепость, и рыцарь ищет нового, потому что страдает зубными болями и потливостью, отчего часты раздражения на шее из-за отрастающих волос. Эти письма – ваши рекомендации… Можете не волноваться, люди, которые их написали, в любой момент лично подтвердят каждое написанное слово, но, уверен, это не потребуется. Насколько я знаю господина де Бодрикур, он не слишком привередлив в отношении своей внешности, зато терпеть не может зубную боль. Вы хорошо себя проявите, если, в первый же день своей службы, дадите ему это…

Рене вытащил из-под ворота камзола длинный шнурок, на котором висел узкий флакон, длиной в половину ладони.

– Двух капель на кубок с каким-нибудь питьем будет достаточно.

Экуй сглотнул.

– Это яд?

– Зачем? – вскинул брови Рене. – Мы дорожим господином Бодрикуром, и это действительно лекарство. Оно поможет гораздо лучше примочек из дубовой коры, которыми рыцаря пользовали до сих пор, так что, вами сразу будут довольны. А дальше постарайтесь сделать так, чтобы к вашему мнению еще и прислушивались. Господин комендант очень любит прислушиваться…

– Для чего это нужно?

– Для того дня, когда к воротам Вокулёра подойдет некая девушка… Она назовётся Жанной, и вы ни в коем случае не должны пропустить момент её появления, Экуй! Девушку необходимо провести к Бодрикуру так, чтобы об этом узнало, как можно больше народа, и заставить самого коменданта выполнить всё, о чём она попросит.

– Заставить? – переспросил Экуй. – И это должен сделать я, простой цирюльник?!

– Именно.

– Но почему? Господин де Бодрикур предан нашему молодому королю Шарлю… Мадам герцогиня может ему просто приказать!

Рене молча смотрел в лицо преподобному, ничем не показывая, что раздражён или гневается. Он словно ждал чего-то, какого-то понимания…

– Кто эта девушка? – тихо спросил Экуй.

– Она?.. Скажем так – она простая крестьянка.

Глаза монаха расширились.

– Лотарингская Дева! – прошептал он, наконец-то всё понимая и вспоминая разговоры о какой-то девочке из Домреми и свои подозрения о незаконнорожденной королевской дочери. – Так она появилась?!

– Ещё нет, – мягко заметил Рене. – Лотарингская Дева явится только когда родится абсолютная вера в неё, никак не раньше. И вера эта должна возникнуть здесь – не просто в Лотарингии, а именно в крепости, которая выстояла целую осаду, в отличие от других городов, потому что одна осталась верной дофину, и за то получила Господнюю благодать. Именно отсюда должна начать свой путь новая Спасительница. И господин де Бодрикур должен поверить в неё не по приказу.

– Я понял! – восторженно прошептал Экуй.

Покров с тайны пал. Но то огромное и пугающее, чего монах так страшился в начале разговора, оказалось настоящим спасением из мутного омута, в который была погружена его душа все последние дни. Новое волнение, радостное и гордое поднималось в нём, сбрасывая с себя сомнения, озлобленность и невозможность понять и простить.

– Передайте герцогине, сударь.., ваша светлость.., передайте, что я.., я благодарен!

Шато д'Иль

(весна 1428 года)

– Что значит, спасать дофина?! Воевать, что ли? С солдатами?!!!

Господин Арк был вне себя от негодования. Его злило упрямство дочери и тот позор, который, по его мнению, приходилось терпеть.

Ещё в двадцать третьем году, задолго до осады Вокулёра, господин де Бодрикур изволил назначить Жака Арка дуайеном – командиром лучников ополчения от Домреми. Честь высокая, но не оставляющая времени для каких-то иных забот. А Шато д'Иль поместье хоть и небольшое, но требующее неусыпного внимания. Вот и пришлось господину Арку переложить бОльшую часть своих хозяйственных забот на сыновей – Жакмена, Жана и Пьера, да на Дюрана Лассара – своего, якобы, братца. И упустил, ох упустил, он тот момент, когда его странноватая дочь, от пустых раздумий и мечтаний, перешла к опасным убеждениям в своей избранности и в том, что она и есть та самая Дева из пророчества!

«Господи, за что мне это?!», – схватился за голову господин Арк, когда впервые услышал от дочери, что её святая обязанность – спасение дофина и возложение на его голову французской короны. За долгие годы он успел забыть про тот далекий день, когда, собирая хворост в лесу, его жена наткнулась на тело мертвой женщины, возле которой плакал ребенок, и считал Жанну собственной дочерью. На все её странности внимания не обращал – времени не было. Только иногда, наткнувшись на задумчивый взгляд девочки, нет, нет, да и ловил себя на мысли: «Нет, не моя…". Но мысли эти уходили быстро, потому что девочка есть девочка… В хозяйстве толк от неё может быть только один – выгодное замужество, а для выгодного замужества надобно умение хорошо прясть, обращаться со скотиной, стряпать да шить. Жанна всё это умела и, слава Богу. Так что и переживать из-за её непонятной задумчивости и прочих странностей особо не стоило. Замуж возьмут – не увечная. А выйдет замуж – вся дурь из головы сама вылетит.

Господин Арк был крестьянин до мозга костей. И сам, видимо, не заметил, как стал им, прижившись в Домреми.

Чума, разорившая в 1348 году многие дворянские семьи, не обошла стороной и их семью, начисто лишив главу старинного рыцарского рода не только жизни и состояния, но и звания дворянина. Повальный мор превратил прежнее, тоже небольшое поместье, в Сеффоне, в безлюдную пустыню, и пришлось совсем ещё юному Жану, так и не вкусившему сытой дворянской жизни по той причине, что родился он уже после разорения, по примеру выживших старших братьев, идти в услужение к тому, кто соглашался, хотя бы, кормить. Так от хозяина к хозяину, он и добрался до Лотарингии, где и осел.

Жизнь ожидалась не самая лёгкая, если не сказать хуже. Но, как-то раз Арк разговорился в таверне со случайным сотрапезником и поведал о своем дворянском происхождении. А потом, очень скоро, получил вдруг от местного кюре предложение – небольшой домик с хозяйскими пристройками в деревне Домреми всего лишь за услугу – женитьбу на некоей даме, тоже дворянке, у которой, якобы, имелся незаконнорожденный младенец. Что ж, почему бы и нет? Далёкий от романтических устремлений господин Арк согласился без долгих раздумий. Дом и семья разом – что может быть лучше?! К тому же, оказалось, что и дама не безобразна, да и ребенок, как она призналась, не её, а отданный на воспитание бастард одной очень важной особы, которая и будет платить им содержание. «Бастард, так бастард.., тоже дитя господне, – философски заметил господин Арк, не без удовольствия лаская жену в первую брачную ночь. – Нарожаем своих, а там и не разобрать будет…".

Однако, уже через год доверенную их попечению девочку забрали в Нанси. И, хотя мадам Изабелетта была беременна их первенцем, убивалась она ужасно. Да и самому господину Жану делалось не по себе при мысли, что щедрое содержание выплачиваться больше не будет. Хозяйство-то он наладил – это, да! И с голоду они теперь не помрут, и по миру идти не придётся. Но лишний су никому ещё не вредил и рассчитывать в эти тяжкие времена на одно только хозяйство безо всяких сбережений было ненадёжно.

И тут Господь явил свою милость! Мало того, что послал мадам Изабелетте скорое утешение, так ещё и оказалось вдруг, что содержание им снова начали выплачивать! Супруга объяснила это благодарностью «высокой особы» и платой за молчание. Но, когда в Домреми появился никому неизвестный монах с испанским именем и, выдавая себя за родню их старейшины, начал вдруг интересоваться найденной в лесу девочкой да выспрашивать у неё про всякую всячину, до которой она была так охоча, господин Арк сразу смекнул, что дело тут не в простой благодарности. И, чем чёрт ни шутит, может, не таким уж найдёнышем была и эта новая девочка. Так что, лучше ему, действительно, молчать, делать вид, что всё идёт так, как и надо и воспитывать и этого ребенка, как своего – тем более, что в деревне никто никакой подмены не заметил. Да и Жанна, несмотря на все свои странности, была милой, приветливой, тихой.., короче, обыкновенной девочкой, которая просто, иногда, задумывается не по годам…

«Что мне переживать? Жизнь идёт, и ладно…", – снова призвал на помощь философские размышления господин Арк. И быстро про всё забыл. За повседневными заботами постепенно стёрлись или просто стали неотъемлемыми ото всей остальной жизни и прочие непонятности. Ну предсказывает Жанна рождения и смерти, ну болтает про всяких фей и говорящие деревья – до того ли ему, хозяину, одержимому идеей расширить хозяйство, приумножить накопления, а потом – почему бы и нет? – потом, когда утихнут все эти войны, попытаться вернуть дворянское достоинство себе и своему разросшемуся семейству.

Только однажды, больше ради шутки, размягчённый сытным обедом, господин Арк спросил у дочери о будущем. Спросил, и сам засмеялся, до того глупым это ему показалось. Но дочь ответила ещё глупее. «У тебя будет замок, – сказала она, улыбаясь. – Матушка будет, как королева, мы с Катрин – принцессы, а Пьер и Жан – дофин и герцог». Тогда все посмеялись. От души… Долго переспрашивали – «Как кто, Жанна? Как королева? Ха-ха! А я, стало быть, король? Или, может, сам папа?», «А я – герцог? Как Луи Орлеанский, или, как Жан Бургундский?» – «Как шут гороховый…» – «А ты вообще, как наш дурацкий дофин…".

А потом вдруг объявился этот нашедшийся так внезапно брат Дюран.

Господин Жан, хоть убейте, как ни пыжился, как ни напрягал свою память, так и не смог совместить образ этого пришлого господина с размытыми временем образами уже подзабытых братьев. Вроде бы жил с ними когда-то кузен по материнской линии, а уж звали его Дюран, или Жюльен, господин Арк не помнил. И, конечно бы, погнал пришельца вон, явись тот нищим оборванцем. Но Дюран Лассар оборванцем явно не был. Так искренне радовался тому, что нашёл родную душу, и так убедительно доказал, что жить вдали от неё более не сможет, что пришлось раскрыть для него ответные объятья. Да и кого не убедит круглая сумма, предложенная на покупку целого поместья с небольшим замком, не одолженная, а просто данная в качестве совладельной доли?!

«Брат!», – кивнул господин Арк. Деньги принял, замок купил и теперь только война отделяла его от прежнего положения.

И вдруг, такая беда!

А началось-то всё с ерунды! С пустяшной беседы вечером за столом весной двадцать восьмого, когда поползли по округе разговоры, что осады Вокулёра не миновать.

По давней традиции господин Арк в субботний день собирал за своим столом всех работников, обсуждая с ними после ужина дела предстоящей недели. Приходили порой и старые знакомцы из Домреми и Грю. А уж в те весенние дни чем тревожней становились слухи, тем многолюдней делались субботние посиделки. На неубранный стол вместо обычной одной выставлялись сразу три плошки с горящим маслом и начинались долгие разговоры о том, что Бэдфорд тянет армию под Орлеан, что дела дофина совсем плохи, а когда падёт и герцогство Орлеанское, тогда и им всем жизни не будет, потому что дофину, в этом случае, совсем конец. А не будет дофина, не будет и Вокулёру с его окрестностями никакой помощи ни от англичан, ни от бургундцев.

Все вздыхали, качали головами. А больше всех Дюран Лассар, который возьми, вдруг, и скажи:

– Только чудо нас спасет. Чудо явления Лотарингской Девы…

И сразу за столом загудели, задвигались. О том пророчестве только глухой не слыхал. И надо же было господину Арку именно в этот момент посмотреть на Жанну. А она побледнела, взглянула, как-то странно, на приятеля своего – сироту Луи, то ли племянника, то ли воспитанника покойного прежнего владельца этого замка – потом вдруг встала и громко так заявила:

– Мне в церкви было видение: святая Катрин явилась и сказала, что я могу спасти дофина. Выходит, я та самая Дева и есть. Надо только, чтобы мессир де Бодрикур отправил меня ко двору…

За столом так и покатились со смеху. А господин Арк сурово нахмурился.

– Сядь. И глупости больше не говори! – велел он строго.

Но Жанна только голову опустила. Подождала, когда смех утихнет, помолчала и снова за своё:

– Я должна. Не вы так решили, батюшка, не вам решать и обратное.

Ну, что тут было делать?

Хотел было господин Арк оплеуху дочери отвесить, да братец Лассар удержал. Начал что-то говорить о том, будто монах Мигель тоже ему как-то признался, будто видит в девочке некую избранницу, уговаривал отпустить её в Вокулёр к мессиру Бодрикуру – дескать, а вдруг! К остальным за столом обращался и они как-то странно начали переглядываться. Но господин Арк только хмурился.

– Замуж её надо отослать, а не в крепость. Замуж и отдам, пока совсем разум не потеряла… Есть у меня парень на примете.

Но с парнем ничего не вышло.

В мае, 13-го числа, на праздник Вознесения, пользуясь тем, что господин Арк был отозван по делам службы, Жанна, вместе с дядюшкой Лассаром и «приятелем Луи», отправилась в Вокулёр, желая встретиться с Робером де Бодрикуром.

* * *

В густом перелеске перед крепостью девушки обменялись одеждой.

– Красное платье, – улыбнулась Жанна-Луи, бережно оглаживая грубоватую ткань юбки. – Это же твоё праздничное.., единственное.

– Сейчас не до праздников, – пробормотала Жанна-Клод, сосредоточенно зашнуровывая камзол.

– Как ловко у тебя выходит, – присмотрелась к ней Жанна. – А у меня первое время всё путалось.

– Я тренировалась. На камзолах братьев, когда никто не видел.

В другое время, говоря такое, Клод рассмеялась бы, как всегда, весело и беззаботно. Но сейчас ей явно было не по себе. Затянув шнурок, она пробежалась подрагивающими пальцами по краю мужской шапки, спрятавшей её косы, затолкала поглубже упрямо вылезающую прядь и тяжело вздохнула.

– Как думаешь, Жанна, у нас получится?

– Должно получиться.

Девушки замерли, глядя друг на друга.

– Ну, что?..

– Давайте скорее! – долетел до них голос Дюрана Лассара, отошедшего подальше, чтобы их не смущать.

– Пошли…

Вокулёр

(13 мая 1428 года)

Мессир Робер маялся зубами.

Стоя внутри одной из башен и осматривая с одной стороны внутренний двор, а с другой – прилегающие к Вокулёру окрестности, он с досадой думал, что раздражает его сейчас буквально всё! И суматоха возле укрепляющихся Французских ворот, раскрытых, по случаю праздника, сквозь которые шли и шли, как местные крестьяне, так и ополчения из окрестных деревень. И тупой, частый стук топора где-то внизу, под самой башней, и монотонный, бьющий прямо в больную десну, звон из кузни. Всё раздражало! А тут ещё и цирюльник – его, личный – как назло, буквально на прошлой неделе, собрал своё барахло и удрал в Мец, подальше от этих беспокойных мест. Вроде бы должен был приехать какой-то новый, но, когда он ещё явится – неизвестно, а лечиться господину Бодрикуру надо прямо сейчас, незамедлительно, иначе эта беспрерывная, ноющая боль совершенно выведет его из себя!

Вот! Дёрнуло с новой силой, да так, что помутилось в глазу!

– Где лекарь?! – зарычал мессир Робер, хватаясь за щёку.

– Больных ищет, – ответил один из стоящих рядом лучников.

От его сочувствующего взгляда стало, почему-то, ещё хуже. Сейчас бы уйти в свои покои, задёрнуть полог на кровати, да полежать, попытаться заснуть. Но нельзя. Проклятые бургундцы! Что ни день, в крепость прибывают новые и новые беженцы из пожжённых деревень и надо следить, чтобы они не размещались где попало, да не занесли какую-нибудь заразу. Вот лекарь и смотрит с утра до ночи, нет ли у кого проказы, или оспы. Осада дело такое – заведётся хоть один чумной и всё, пошло-поехало… Никому тогда не уберечься.

Со вздохом перейдя к другой бойнице, господин де Бодрикур осмотрел окрестности. Болит, не болит, а следить за всем надо. Хорошо хоть заранее предупредили, и о том, что осады не миновать, и о том, что войско де Вержи уже собрано и готово двинуться на Вокулёр. Коле де Вьенн – королевский гонец – толковый малый! Ухитрился не просто проехать через Шампань, но и собрать сведения самые свежие. А любой дурак знает, в осаде самое страшное – отсутствие информации! И, хотя крепость ещё не осаждена, в том кольце из английских и бургундских территорий, в котором она оказалась, нехватка сведений уже начинала сказываться.

Глаза от тупой боли заволокло слезами, но господин де Бодрикур продолжал осматривать пустынные берега Мёзы. Кажется все более-менее пригодные для жилья постройки снесены и все амбары опустошены. Осаждающим поживиться будет нечем. Кое-где, как недавние проталины на снегу, чернели на весенней зелени пепелища – это сами крестьяне подожгли то, что нельзя было ни вывезти, ни разрушить. Часть домов вообще разобрали на бревна, из которых теперь достраивали второй ряд внутренних укреплений вдоль стен, подготавливая дополнительные площадки для стрелков, под костры и под ящики с метательными камнями.

Через следующую узкую бойницу господин де Бодрикур, морщась, посмотрел, как обтёсывают доски для последней такой площадки на этой стороне, и совсем уж было собрался уходить, но внимание его привлекла невысокая девица в красном праздничном платье, словно вспыхнувшая в серо-стальной толпе лучников. «Это ещё, что такое?», – подумал рыцарь, удивляясь сразу нескольким вещам. Во-первых, само по себе появление сопливой девицы здесь, среди строящихся укреплений и солдат, выглядело крайне неуместно. Возможно, заблудилась, сбилась с дороги? Но нет. Девица явно кого-то искала, да так самозабвенно, что совершенно не замечала скалящихся на неё солдат. Один попытался было схватить её за юбку, но напугал этим только мальчишку-пажа, который, то ли пришёл с девицей, то ли просто крутился рядом, то ли был спутником высокого смущённого мужика… Девица же – вот, ей Богу, не хуже какой-нибудь знатной дамы – только стряхнула схватившую её руку, не поворачивая головы. Зато мужик на солдата так и накинулся!

Во-вторых, держала себя эта девица слишком нагло для крестьянки, но недостаточно развязно для солдатской девки. Её манеры можно было бы назвать «уверенными», но раздражённому болью мессиру Роберу это слово в голову не пришло. Да и откуда взяться уверенности у крестьянки, которая и в городе-то, возможно, ни разу не была. Мужик рядом с ней, как и мальчишка-паж, и то выглядели куда естественней из-за своей растерянности во всей этой суматохе вокруг…

– Эй, кто-нибудь!

Господин де Бодрикур обернулся, выискивая среди людей на башне, кого бы послать вниз.

– Поди-ка сюда, Бертран.

Бертран де Пуланжи, командир небольшого отряда, который неподалеку проверял луки у прибывших ополченцев, тотчас отставил своё занятие и торопливо подошёл.

– Что это? – деревянным от боли голосом спросил де Бодрикур, пальцем указывая на разряженную в красное девицу. – Поди, узнай, чего ей тут надо, и, если какие-то глупости, гони в шею!

Пуланжи косо усмехнулся. Бабником он слыл отменным, а девицу дурнушкой никто бы не назвал. Можно не сомневаться – и расспросит, и выставит любезно. Это на тот случай, если девица окажется, вдруг, не той, за кого пытается себя выдавать. А если она действительно крестьянка… «Впрочем, что здесь делать «не крестьянке» в такое-то время?», – подумал де Бодрикур, наблюдая, как Пуланжи спускается вниз и подходит к девице. – «Сюда бы солдат побольше, а баб поменьше. Или вообще без них – вот это было бы дело…".

Тут снова дёрнуло во рту, да так, что мессир Робер схватился за щеку, полностью теряя всякое ощущение реальности.

Очнулся он только когда услышал рядом голос Пуланжи и, сквозь мутный туман оседающей боли, рассмотрел его смеющееся лицо.

– Что? – прохрипел де Бодрикур. – Чем ты так развеселился?

– Вы не поверите, мессир, но нас посетила Лотарингская Дева!

Солдаты на башне загоготали.

– Что за чушь? – скривился де Бодрикур. – Она помешанная, что ли? Чего ей нужно?

– Вас, сударь. – Пуланжи так и распирало от смеха. – Она хочет, чтобы вы отправили ей ко двору нашего короля с сопроводительным письмом и охраной. И самое главное – это она особо просила подчеркнуть – послать опережающего гонца, который бы велел дофину, – от её имени, ни больше, ни меньше, – не вступать ни в какие сражения до середины поста! Вот она, дескать, явится, король даст ей войско, чтобы прогнать англичан, и потом посадит рядом с собой на коронации… Хотя, нет, что это я? Какой король? Она называет его дофином, потому что королем он станет только когда коронуется в Реймсе, куда она же его и приведет…

– Что?!!!

– Да, мессир. И вы должны её немедленно принять, потому что девица эта даже ногой топнула, требуя, чтобы я немедленно её к вам проводил.

Солдаты загоготали с новой силой, да и Пуланжи дал, наконец, себе волю – засмеялся вместе с ними. Только де Бодрикур мрачно смотрел на всех исподлобья, без тени улыбки на лице.

– Ах, даже ногой топала…

Он по пояс высунулся из бойницы и заорал на весь двор, обращаясь не к девице, а к мужику, который конфузливо переминался с ноги на ногу за её спиной.

– Эй, ты! Ты ей кто?! Отец?!

– Нет, сударь.

– Тогда отведи её домой, к отцу, да передай, чтобы как следует её отлупил и больше из дома не отпускал!!! А не сделает он, в другой раз я велю это сделать своим солдатам!!!

– Выслушайте меня! – закричала снизу девица.

Но у господина де Бодрикура, от произведенных усилий, снова свело щеку. С протяжным стоном он сполз по стене возле бойницы на каменные плиты пола и вряд ли был в состоянии что-либо слышать.

– Лекаря… Хоть какого-нибудь.., – только и смог промычать рыцарь, когда первый острый приступ прошёл.

Потом снова застонал.

* * *

– Это неправильно!.. Нет! Неправда!.. Так не должно было быть… Отец Мигель.., всё вокруг… Я же слышала.., чувствовала. Я знаю, наконец, что права… Что должна!.. А он… Он тоже должен был меня принять! Принять и выслушать! И отправить к дофину, чтобы я успела до середины поста… Должен! Но не оскорблять и не отсылать обратно…

Жанна, снова переодетая в одежду мальчика, сидела на обочине пустынной дороги из Вокулёра в Домреми, зло размазывая по лицу слёзы, которые никак не хотели останавливаться.

Недоумение, растерянность и горькая обила на то, что её прогнали, даже не пытаясь разобраться, кто она на самом деле, сменяли друг друга, вызывая эти потоки слёз. Девушка никак не могла представить, чем ей теперь жить, и зачем, и для чего, потому что была уверена – люди ждали её! Её – готовую принять на себя этот непосильный никому другому крест! А раз ждали, значит, должны были поверить. Ведь пришла она к ним не за почестями и наградами, а всего лишь за поддержкой перед тем страшным, не нужным ни одной девушке на свете, что её ожидало.

Клод тоже присела рядом, сосредоточенно что-то обдумывая.

– Может быть, ещё не пришло время? – спросила она, ни к кому не обращаясь.

– Как это не пришло?! Ты сама говорила, что от праздника Вознесения до середины поста дофин не должен вступать в сражения, чтобы не случилось беды! А потом Господь поможет ему через меня! Но нужно предупредить заранее… Или упросить господина де Бодрикура написать дофину обо всём…

– Господин де Бодрикур готовится к осаде, ему сейчас ни до чего нет дела…

– Тем более, он должен был меня принять! Именно в минуту опасности люди сильнее всего ждут чуда!

– Значит, опасность для него не так уж и велика…

Клод осторожно сняла с края своего платья совсем ещё зеленый репейник. Ни красном фоне он выглядел особенно ярко.

– Мне кажется, одного ожидания мало. Нужна необходимость. Особенная, как вера… Но, чтобы она проявилась, чтобы затмила собой всё вокруг, надо, чтобы погасло всё остальное.

Жанна всхлипнула в последний раз и, натянув на ладонь рукав, размазала по щеке очередную слезу.

– Ты имеешь в виду надежду?

– Нет. Только осторожность, недоверие, спесь, страх и безразличие, – Клод обняла Жанну за плечи и слегка встряхнула её. – Видишь, как ещё всего много. Мы просто поторопились. Но обязательно попробуем снова! Ты, и только ты есть та, которую все ждут. Не будь я в этом уверена, не стала бы тебе помогать.

Она заглянула в лицо девушки, и новая слеза остановилась, замерев и подрагивая в нерешительности.

– Дядюшка Дюран возвращается, – прошептала Жанна. – Нам надо идти.

– Вот и пошли!

Клод подскочила, поднимая за собой Жанну, отряхнула её и вопросительно посмотрела на подошедшего Лассара.

– Никого нет, – почему-то виновато, сообщил тот.

Пока девушки переодевались, господин Лассар возвращался к развилке дорог, где стоял невысокий каменный крест, и откуда дороги расходились – одна на Домреми, а другая на Туль. Бог знает почему, он вдруг решил, что господин, который разговаривал с ними, что-то не так передал, и мессир де Бодрикур просто не понял, кто к нему приходил.

– Вдруг он потом опомнился, или какой-то знак получил, или какое другое Господнее вразумление, да и послал за нами вдогонку… Всякое бывает… Не мог он нас выгнать, просто так – не мог…

Говоря по правде, дядюшка Дюран был ошарашен ещё больше, чем Жанна. Преподобный Мигель сказал ему, что девочкам можно идти в Вокулёр, дескать, самое время. И господин Лассар ни минуты не сомневался, что и господина де Бодрикура о Жанне предупредили. Даже когда в Вокулёре все стали над ними смеяться, и насмешливый господин де Пуланжи, не сдержавшись, пару раз открыто хохотнул Жанне прямо в лицо, сам Дюран был уверен – всё это только до той поры, пока о них не доложат коменданту. Однако, когда и мессир Робер обошёлся с ними, как с полоумными, всё словно перевернулось с ног на голову!

– Не понимаю, не понимаю.., – твердил господин Лассар, смущённо протаскивая упирающуюся Жанну сквозь толпу хохочущих лучников. – Как же так? Ведь падре Мигель уверял, что пора…

Без конца оглядываясь в надежде, что произошла какая-то путаница, и их вот-вот вернут, он довёл девушек до ворот, потом провёл по подъёмному мосту, по дороге до развилки и чуть дальше, туда, где удобно было переодеться, и где он, наконец, сообразил, что возвращать их никто не собирается, но всё равно пошёл обратно, «проверить и, если что, указать посланным верное направление», лишь бы не лишать надежды, хотя бы, девушек…

– На дороге никого нет, – повторил он, опуская голову. – Правду сказать, я не думал, что буду возвращаться с вами. Возле поворота на Грю меня ждет наш конюх с телегой… Я сказал, что приду один… Даже оправдательную речь приготовил для твоего отца.