Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

На короткий миг отца Паскереля охватил какой-то неземной восторг! Но почти сразу здравый смысл заставил воспарившую душу спуститься на землю. «Не мне постигать дела Твои…», – мысленно вздохнул священник. И, приказав себе прочитать несколько молитв, во избежание греха гордыни, он не заснул, пока не произнёс последнее «Аминь».

Процедуру проверки на девственность мадам Иоланда назначила, на тот момент, когда работа комиссии откровенно забуксовала. За редким исключением, священники и учёные богословы, в кои-то веки, призванные решить что-то в государственном масштабе, никак не могли взять на себя ответственность и вынести вердикт в пользу Жанны.

«Да, – говорили они, – девушка необычна. У неё правильная речь, не женский ум, чрезвычайно сильная вера, но… Как раз это и настораживает! Откуда всё это в простой крестьянке?! И почему Господь, избрав её своей посланницей, не даёт нам никаких знамений о том, что она – это она?»

У мадам Иоланды опускались руки.

– Необычность девушки и есть знамение, – повторяла она снова и снова, принимая ежедневные отчёты комиссии.

Но лица смотрящих на неё учёных мужей были переполнены трусливым упрямством.

– В своей душе я ей верю, – сладко улыбался то Сеген, то Эмери, то кто-нибудь другой, – но мы несём ответственность перед королём и должны иметь твёрдую уверенность, что впоследствии он не упрекнёт нас в недосмотре. Если под Орлеаном Дева потерпит поражение, нам придётся отвечать головой!

Найденный меч Мартелла их, вроде бы, убедил, хотя и не до конца. Преисполнившимся собственной значимостью служителям Божьим всё ещё чего-то недоставало.

– Мы не совсем прояснили вопрос с голосами, вещавшими Деве от Божьего имени, – упрямились они. – Сначала она их не упоминала, потом, вдруг оказалось, что какие-то голоса были… Ваша светлость не может не согласиться, что это странно… Ведь голоса – это самое главное! Не прояснив их природу, никто с уверенностью не скажет, что именно Господь говорил с Жанной. Повеления могут исходить и от лукавого, который только и ждёт, чтобы посрамить Божьего помазанника… Мы должны знать конкретно, ваша светлость! Если это были святые, то, кто именно? И почему именно они – это ведь тоже важно?! Однако, Дева считает, что её беседы с Богом, мягко говоря, не наше дело!

– Чёрт бы их всех побрал! – негодовала мадам Иоланда в своих покоях, когда оставалась один на один с Рене. – Считают себя святее папы, но быть распятыми за веру не желают!… Им, видите ли, нужны какие-то конкретные имена, как гарантия того, что Дева не лжёт!

– А как же меч Карла Мартелла?

Герцогиня горько усмехнулась.

– Ничтожное упрямство – вещь самая досадная. Это, как прыщ, удалять который таким скальпелем, как меч Карла Великого, глупо. От подобных неприятностей легче избавиться терпеливыми притираниями… Ты можешь что-нибудь придумать для этого, Рене? И можешь ли ты убедить ЕЁ сказать им то, что они хотят услышать?

– Я постараюсь, мадам.

– Да… Постарайся, а то я с этими богословами совершенно вымоталась…

Герцогиня сердито раскрыла молитвенник, но, пробежав глазами несколько строк, так же сердито его захлопнула и, сцепив ладони, повалилась на них лбом.

– О, Господи! Разве так должна вершиться воля твоя?! Эти святоши боятся лукавого, но, поверь, Рене, иногда мне кажется, что все они ему же и служат!

Глаза её сына наполнились холодным блеском.

– Не волнуйтесь, матушка, я всё сделаю.

Молодому человеку давно пора было возвращаться в Лотарингию, но он никак не мог уехать, ожидая вердикта. А между тем, в последнем письме от супруги оказалась приписка, сделанная рукой Карла Лотарингского, в которой старый герцог открыто предупреждал о том, что такое долгое пребывание вассала в стане противника может вызвать недоумение и недовольство герцога Бэдфордского. «И вряд ли вы сумеете объяснить это простой любовью к матери, – писал Карл. – Особенно, учитывая, КЕМ ваша мать является…».

Но Рене всё равно ждал вердикта, не считая себя вправе оставлять мадам Иоланду и Жанну до решения комиссии.

Никто не мог похвастать, что видел, как сын герцогини, или кто-либо из его окружения заходил к девушке, однако, уже через день после того, как мадам Иоланда выслушала сомнения богословов, на очередной вопрос, кто же всё-таки говорил с ней, Жанна, глядя в глаза спрашивающему, твёрдо ответила:

– Кому другому Господь мог повелеть передать свою волю о спасении Франции, как не святому Михаилу2020
  Святой Михаил считался покровителем дома Валуа. В тех местах, где находилась Домреми, он почитался особо, потому что именно там проходил паломнический путь к монастырю Сен-Мишел и его целебному источнику.


[Закрыть]? И кто мог напутствовать девушку, покидающую отчий дом, лучше святой Катерины2121
  Святая Катрин – считалась покровительницей девушек.


[Закрыть], или святой Маргариты2222
  Святая Маргарита – чтобы не выходить замуж и сохранить девственность, сбежала из дома.


[Закрыть]?

– Ты уверена, что это были именно они?

– Когда над ребёнком склоняются мать или отец он не знает их имен, но сердцем принимает их, как мать и отца. Я тоже приняла святые голоса сердцем, а сердце подсказало мне имена.

– Но раньше ты так уверенно о них не говорила…

Глаза Жанны едва не наполнились слезами. Но она подавила их…

Накануне, пробравшись в её комнату через тайный ход, Рене долго объяснял девушке необходимость её сегодняшних ответов, терпеливо поясняя, что правда здесь никому не нужна.

– Но почему?! – недоумевала Жанна. – Ведь все здесь ждут чуда! Почему же то подлинное чудо, которое со мной случилось, надо подменять каким-то придуманным?!

И Рене снова говорил о политических расчётах, о церковных канонах, по которым о ней будут судить в Риме.., о трусости царедворцев, наконец. Но убедить Жанну он смог только тогда, когда привёл последний и единственно понятный ей аргумент:

– Потому что время Клод ещё не пришло.

И вот теперь, заставляя слёзы свернуться горьким комком в горле, Жанна, не опуская глаз, ответила:

– Раньше я была уверена в другом.

– В чём же?

– В том, что служителям Господа любые разъяснения будут явлены через их молитвы…

Священники переглянулись.

Последнюю фразу Жанна могла бы сказать жёстко, с упрёком, как до сих пор и говорила, отвечая на вопросы, смысла в которых не видела. Но голос её прозвучал неожиданно мягко, словно примиряюще, и все они неловко заёрзали на своих стульях…

«Никто не должен быть таким же умным, добрым или понимающим, как кто-то другой, рядом, – говорила Клод вчера, после ухода Рене. – Ты такая, Жанна, а они другие… Мы здесь многого не понимаем, но, может, это потому, что мы вообще мало что видели. И разве кто-то сказал нам «Вы одни правильно живёте»?… Дай им то, что положено по законам их жизни, и постарайся понять… Страх ведь такая губительная слабость…».

– Ну? И, что же вам ещё? – спросила мадам Иоланда, выслушав очередной отчёт комиссии, уже содержащий имена святых, которые говорили с девушкой

Ответом ей было настороженное молчание.

– Что ж.., – с лёгким вздохом герцогиня хлопнула по ручке своего стула. – … раз вы больше не возражаете, закончим с этим. Повитуха, вызванная проверить непорочность Девы давно прибыла. Завтра она сделает всё, что нужно, и вы можете, с чистой совестью, готовить вердикт для короля. Пора… Орлеан уже заждался.

* * *

Церемония проверки прошла так ожидаемо, что могла бы вообще не проходить.

Повитуха осмотрела Жанну за полотняными ширмами и, выйдя оттуда, оповестила всех, что Дева непорочна.

Секретарь, аккуратно записывающий весь ход процедуры, поставил за неё подпись, которую повитуха заверила собственноручно начертанным крестом. После чего подписи под протоколом поставили придворные дамы герцогини Анжуйской – мадам Де Гокур – Жанна де Прейи и высокородная дама де Мортеме – мадам Ле Масон – призванные свидетельствовать отсутствие всяких подлогов и сговоров.

Сама герцогиня тоже присутствовала, но, как и всегда, ничего не подписывала и на обязательном занесении своего присутствия в протокол не настаивала. Она только проверила, достаточно ли верно и торжественно описана процедура, после чего распорядилась проводить её в комнаты Девы.

Жанна как раз успела переодеться – сменила длинную рубашку, в которой проходила проверку, на свою обычную одежду и теперь, приставленная к ней служанка, помогала девушке завязывать шнуры на кожаных нарукавниках.

Герцогиня вошла одна. Фрейлин она отпустила, сказав, что хочет поговорить с Девой приватно, и теперь еле скрывала своё волнение. При виде её служанка тут же бросила завязки и согнулась в поклоне. Поклонилась и Жанна.

– Как ты себя чувствуешь, дитя? – ласково спросила мадам Иоланта. – Тебя не слишком оскорбила эта процедура?

– Я была к ней готова, мадам.

– И, тем не менее, всё это не слишком приятно… Хотя, и необходимо.

Взмахом руки герцогиня выпроводила служанку, подошла к Жанне и, взяв её за руку, сама принялась завязывать шнуры.

– Ты, конечно, знаешь, кто я.

– Да, ваша светлость, знаю.

– Видишь ли, так получилось, что мне известна вся твоя жизнь. И, если до сих пор я избегала какого-либо общения с тобой, то делала это ради общего блага.

Жанна опустила голову.

– Я уже поняла, мадам, что всё здесь делается не так, как было бы нормально…

– И тебя это отвращает от нас?

– Нет. То есть, теперь это уже неважно. Я так думаю, моя проверка закончена, и можно, наконец, выполнить то, ради чего я пришла?

– Да…

Мадам Иоланда всё никак не могла справиться с узлом – руки её почти не слушались. Но, совладав с собой, она кое-как продела одну петлю в другую, хотя, и затянула их слишком туго.

– Да, Жанна… Знаю, ты горишь нетерпением. Но то, что мне известны все повороты твоей жизни, не могло не вызвать чувства ответственности за тебя. Поэтому теперь, когда проверки позади, и никто уже не осмелится сказать, что я чему-то тебя подучила, мы можем поговорить… Точнее, я хотела бы дать тебе несколько советов.

Всё ещё не выпуская из своей руки запястье девушки, герцогиня повела её к окну, в нише которого, накрытая мягкими накидками, помещалась каменная скамья.

– Садись и послушай.

Она подождала пока Жанна, как следует, устроится, потом села сама и какое-то время собиралась с мыслями, сплетая пальцы между собой и снова расплетая, как будто эта монотонность движений возвращала ей обычное душевное равновесие и беспристрастность мыслей.

Наконец, она заговорила.

– Я знаю о твоих убеждениях. О том, что воля Господняя должна быть едина для всех, и достаточно только донести её до наших врагов, чтобы они одумались и ушли не воюя. Но они будут воевать, Жанна, как бы сильно ты ни надеялась на их веру… Эта проверка – отчасти доказательство… Подумай сама, девочка, неужели тебе ни о чём не сказали сомнения среди тех, кто должен был бы, безо всяких раздумий, бросить всё и пойти за тобой сразу, едва ты вошла тогда в зал и, узнав дофина в толпе, передала ему Божье послание? По моему разумению, они должны были бы поверить тебе ещё раньше – когда ты только вошла! Не всякий дворянин, никогда не бывавший при дворе может похвастать таким безразличием к придворной спеси! Но, вместо этого, была устроена унизительная проверка… И, скажу тебе больше – я сама.., я, которая верит в тебя абсолютно – сама предложила эту проверку, чтобы иметь возможность её возглавить и оградить тебя от откровенной неприязни и, возможно, оскорблений…

Герцогиня вздохнула.

– Бог свидетель – было сделано всё, чтобы помочь тебе. Мой секретарь привёз братьев Жанны-Клод, которым заранее велели признать в тебе сестру и ничему не удивляться. Рене давал тебе советы – на первый взгляд циничные, но необходимые. И наши военачальники получили всё необходимое, чтобы смирить гордыню и признать за тобой право стать во главе войска. Но всё это ничтожная малость по сравнению с тем, якобы, здравомыслием, которому противопоставлено твоё появление, и которым заражены все дворы Европы. Придворные мантии тяжелы не столько золотом, на них нашитым, сколько вековыми наслоениями интриг и драки за власть, Поэтому даже при нашем дворе некоторые считают и тебя частью политической игры. Они сами, почти всегда, прикрывали какие-то свои личные устремления мотивами самыми высокими, в которые трудно было верить. Но все делали вид, что верят…

– Зачем?

– Затем же, зачем кривые ноги прячут под длинной одеждой. Здесь все привыкли ко лжи. Ей пропитались так, что уже не замечают. Но зато от всякой честности требуют гарантий, что она честна, поскольку, обманывая сами, видят подвох во всём…

– Но дофин?! – с болью спросила Жанна. – Я же чувствую – он мне верит!

– Дофин выше всего этого, потому что в его жилах течёт королевская кровь, и он – помазанник Божий. Для него вопрос веры решён самим его положением. После Бога верят в него… Но, в силу этого, любой король уязвим. И король английский скорее послушает верящих в него советников, нежели тебя. А им признавать твою правоту невыгодно. Поверь мне, девочка, подножие всякого трона утопает в самых низменных страстях. И это такая грязь, в которой рыцарей, истинно чистых, утонуло больше, чем на Азенкурском поле.

– Зачем же такой трон королям?

– Это их крест.

Герцогиня снова взяла Жанну за руку.

Не отрывая глаз от её лица, с удовлетворением отметила, что последние слова ужаса в девушке не вызвали. Сострадание – да, но так, может, и лучше. «Возможно, когда-нибудь, возникнет нужда сказать, кем она рождена, и урок не помешает, – подумала мадам Иоланда. – А пока следует добиться того, чтобы Жанна чётко поняла – лучезарный энтузиазм крестьян, принявших её безоговорочно, не имеет ничего общего с мировоззрениями тех, кто отдаёт приказы на этой войне. Английских солдат Дева могла бы убедить, но английских герцогов – никогда!».

Она ласково провела по руке Жанны.

– То, что тебе предстоит – страшно. И, если ты не избавишься от заблуждений, война тебя сломает. Это будет такая проверка, пройти которую, не имея о ней никакого представления, просто невозможно.

– Даже с верой?

– Смотря во что. Если только в себя, безоглядно следуя своему предназначению, то нет. И не смотри так. Я не имею ничего против попытки воззвать к здравому смыслу наших врагов, но хочу тебя подготовить к тому, что здравый смысл, скорее, подскажет им объявить тебя еретичкой, ведьмой, и сражаться за свои убеждения так же яростно, как будут сражаться за свои те, кто пойдёт за тобой с верой в сердце. Ты умеешь обращаться с оружием, но не представляешь, что такое настоящее сражение – это кровавое, безумное месиво. Я знаю, что говорю – мой муж слишком много воевал. Но он готовился к сражениям с детства, тогда как ты… Ты не победишь одними иллюзиями, если не будешь готова здесь…

Герцогиня приложила руку ко лбу Жанны.

– Здесь кроется тот самый здравый смысл, который так испортил людей. До сих пор его порча тебя не коснулась, иначе ты бы сюда не пришла. Но, как ни больно мне это делать, пришла пора к нему воззвать. Хотя бы для того, чтобы установить взаимопонимание с теми, кто будет воевать рядом с тобой.

– С войском?

– Нет, дорогая, с его командирами. Ты не стратег. Но зато обладаешь силой, о которой и сама не догадываешься. Эта сила, уже сейчас, заставляет склоняться перед тобой таких, как Ла Ир, Вальперга2323
  Вальперга – итальянский наёмник. Капитан. Привёл в помощь дофину отряд в 250 тяжеловооружённых ломбардских всадников. Воин, участвовавший во всех крупных сражениях этого периода, где отличился безрассудной отвагой. Камергер Шарля.


[Закрыть] и даже герцогов Бурбонских. Она заставит склониться и Орлеанского Бастарда, а это всё опытнейшие военачальники, для которых война – дело привычное. Пускай воюют они – те, кто с ранней юности научились убивать, смотреть без содрогания на пролитую кровь и ничего не бояться. Ты же… Воодушевляя наших солдат одним своим присутствием, ты станешь для войска священной орифламмой…

Герцогиня посмотрела на девушку – понимает ли? Не обижена? Но та сидела на скамье с неподвижностью статуи, и так же неподвижно смотрела на основание каменной колонны, выступающей из стены.

– Всё это не умалит твоей миссии. Скорее, станет гарантией победы.., надежной помощью.., защитой, наконец…

Не меняя позы, Жанна спросила одними губами:

– Зачем вы говорите мне всё это сейчас? Да, я не смогу убивать, как солдат, но умереть тоже не боюсь, потому что мы победим – я это точно знаю.

– Конечно, победите. Однако, я хочу, чтобы победу ты встретила живой, – ответила герцогиня. И, помолчав, добавила: – … И Клод тоже. Она ведь пойдёет за тобой до конца? В жизни и смерти, не так ли?

Жанна, наконец, очнулась.

В первый момент хотела спросить, откуда её светлость знает про Клод, но потом вспомнила, что перед ней мать Рене, и только рассеянно кивнула.

Молчание, которое воцарилось потом, было красноречивее всех слов герцогини. Почему-то именно теперь, когда речь зашла о Клод, для Жанны всё снова вернулось на исходную точку – к тому первому вопросу: «если не я, то кто?». И слова мадам Иоланды, сначала звучавшие, как вежливо завуалированное «не мешай», получили, вдруг, совсем иное толкование. Она словно давала понять – истинная посланница Божья идёт следом за Жанной. И, пока мирская часть миссии не будет выполнена до конца, пока не будет сломлен хребет «здравомыслия», Клод не найдётся места среди людей, и Жанна не имеет права захлебнуться грязью того мира, сквозь который им предстоит пройти.

– Я огорчила тебя? – тихо спросила герцогиня.

– Нет, – подумав, ответила Жанна. – Я благодарна вам за заботу.

– Я знала, что ты меня поймёшь.

– Вот только.., – Жанна запнулась, не зная, как лучше спросить. – Вы говорили о какой-то силе… Я не совсем поняла… Если не вера, то, что заставляет высокородных господ идти за мной?

Мадам Иоланда опустила глаза.

– Так вышло, Жанна, что я знаю о тебе больше, чем ты думаешь.

Девушка взглянула с таким отчаянием, что было не разобрать, надеется она или боится.

– Это значит… Это можно понимать, что вы.., вы что-то знаете о моих родителях?

Герцогиня замялась. Солгать ничего не стоило. Но она вспомнила вдруг собственные слова о лжи, которой запачканы подножия престолов, и короткое «нет» застряло в горле… Мадам Иоланда снова сцепила пальцы, борясь с желанием погладить девушку по голове… Нет, видимо, не всё она знает о Жанне, если испытывает в её присутствии это странное смущение… Или те сведения, которые у неё имелись, далеко не самое главное?

– Я точно знаю одно – у Господа были все основания обращаться именно к тебе, Жанна, – уклончиво ответила герцогиня – Когда придёт время, ты сама это поймёшь.

– Но почему я не могу узнать сейчас?!

– Потому что сейчас ты деревенская девушка из Домреми. Твою мать зовут Изабелла Роме, а отца – господин Арк. И других отца и матери пока не существует.

Герцогиня, в очередной раз поборола желание приласкать девушку, и вышла, задержавшись почему-то в дверях и неловко поклонившись.

Дверь так и осталась закрытой не до конца.

Она медленно, со скрипом, покачнулась от ветра, гулявшего по галереям замка, и поползла, открываясь дальше, словно растягивая полоску света, падавшего из комнаты Жанны.

Эта полоска замерла всего в шаге от заляпанных конским навозом сапог, обладатель которых едва успел вжаться в стену, когда герцогиня Анжуйская вышла.

Он уже еле дышал от долгого задерживания дыхания. Но, как только вернувшаяся служанка закрыла за собой дверь, и света на галерее не осталось, обладатель грязных сапог испустил облегченный вздох и бесшумно заскользил прочь, приговаривая на ходу:

– Ну, всё! Теперь-то я и отомщу!

Тур – Блуа

(апрель 1429 года)

«… Королевскому оружейнику в Туре, за полные доспехи для означенной Девы, 100 турских ливров… Ксавье Полньи, живописцу, живущему в Туре, для того, чтобы окрасить и обеспечивать материалы для большого знамени и маленького для Девы, 25 турских ливров…».

Отец Паскерель вздохнул. Суета… Мирская суета не прекращаема даже в дни Чуда Господнего. Все верят, все воодушевлены, и тут же наживаются на свалившейся на голову благодати. Где же это видано, чтобы за доспехи на такую хрупкую девушку требовать 100 ливров!

Шум за окном заставил священника отложить счета и пойти посмотреть, что происходит. Нет, он вовсе не занимался всеми этими финансовыми делами – просто зашёл к преподобному Мишелину, которого недавно назначили вторым духовником и казначеем Девы, увидел принесенные бумаги и просто полюбопытствовал. В конце концов, рисунок для знамени они с Жанной придумали вместе, и отец Паскерель помнил, с каким трепетом девушка относилась к каждой детали. Кое-кто, правда, посчитал, что знамя получилось больше похожим на хоругвь для крестного хода. Но разве весь их поход на Орлеан не есть крестный ход во славу Божьей справедливости?! И разве должно было измерять деньгами то, что станет святыней на все времена и веки вечные?!

Отец Паскерель выглянул в окно. Шум, который там поднялся, вызвало появление Жанны. Она, как раз, возвращалась из мастерской оружейника, и сбежавшаяся толпа умоляла позволить коснуться её руки и взглянуть на сияющий меч Мартелла…

С того дня, как проверка была закончена, закончилась и оседлая жизнь. Жанна с триумфом переехала в Тур, рассчитывая пробыть там совсем недолго – ровно столько, сколько потребуется для подгонки доспехов и окраски знамени. Но, поскольку из дофина, как из рога изобилия, так и сыпались милости, снова пришлось задержаться, чтобы должным образом принять все почётные знаки внимания.

Теперь у Девы составился целый двор. Помимо двух духовников, один из которых исполнял ещё и обязанности казначея, к ней, как к «руководительнице боевыми действиями», были приставлены, аж два, два герольда2424
  Во времена Столетней войны герольды полагались только знати, состоящей в родстве с королевской фамилией.


[Закрыть] и два пажа, одним из которых была Клод под именем Луи Ле Конта, а вторым – некий Раймон – тихий, набожный и почти незаметный молодой человек, рекомендованный герцогиней Анжуйской через своего поверенного. Кроме того, поскольку женщин в свите не было, в ближний круг Девы входили оба её «брата» и цистерианский монах по имени Николя Вутон – родственник её, якобы, матери. Всех их следовало экипировать для военного похода, поставить на довольствие, а братьев Жанны ещё и подучить ратному делу.

Приготовления затянулись до двадцатого числа. А двадцать первого, наконец, выехали в Блуа, где формировалась французская армия.

По масштабам предыдущих сражений, это был, скорее, отряд, тысяч в шесть-семь, хорошо вооружённый, хорошо обученный, в котором отдельными формированиями командовали, прославляемые не первый год, капитаны – де Гокур, Ла Ир, де Ре, де Буссак, де Вокур, и многие другие. Но всё же это была не та армия, которая могла блистательным броском выбить противника с его позиций. И отец Паскерель, отправляясь в Блуа, терзался тревогами. Ему казалось, что силы будут слишком неравны, учитывая, какие мощные средства вложены в осаду англичанами. Но, как только они вступили в город, как только проехали по его улицам, под приветственные крики, которых не удостоился бы и король, тревоги преподобного улеглись сами собой. Это, действительно, была не прежняя армия – сонная и ничем толком не объединённая. Теперь, сбегающиеся навстречу солдаты, вызывали в воображении крепко сжимающийся кулак! Более того, с умилением и радостью увидел отец Паскерель, как много знатных рыцарей, из которых кое-кто, до появления Девы, вообще не желал воевать, приехало в Блуа, чтобы идти вместе с Жанной.

– Вы видите это?! – Восторженно озираясь по сторонам, говорил он отцу Мишелину, – Родовитые господа, которых не призвал бы на службу даже монарх, усмотри они в этом призыве что-то унизительное для себя, пришли сюда сражаться во имя Господа! И во славу Его готовы признать поводырём простую девушку! Вот она – истинная вера, дорогой Мишелин! Она идёт за этой девочкой, а мы с вами… О, Господи! Мы – обычные Его слуги, ничем не заслужившие такого счастья.., – от нахлынувших чувств священник не смог сдержать слёз. – Мы с вами не просто видим всё это – мы стоим у самого источника!

Вера в Деву и восхищение ею были настолько сильны, что подчинение её воле со стороны знати, ещё вчера такой спесивой, удивляло, кажется, только отца Паскереля. Да и то, лишь потому, что священник пытался смотреть в суть вещей, отчего удивление его носило характер, скорее, восторженный. Для всех остальных следование за Девой, в чём бы оно ни выражалось, было делом самым естественным. К тому же, пример подавали дофин и первые герцоги королевства…

Тем возмутительнее показался инцидент, произошедший вскоре после её приезда в Блуа.

22 апреля, незадолго до Пасхи, Жанна, верная своим убеждениям, написала письмо самому Бэдфорду, чем, по её словам, давала англичанам последний шанс одуматься. С письмом она отправила Гиеня – одного из герольдов, который должен был доставить его под Орлеан, Саффолку. Однако, вскоре пришло известие о том, что над письмом девушки лишь посмеялись, а ответ передали в таких выражениях, которые никто не решился произнести в её присутствии. Более того, вопреки всем обычаям военного времени, Гиеня, доставившего письмо, задержали, как пленника.

Жанна тогда расплакалась.

Кто-то из командиров, переглянувшись с остальными, сочувственно заметил, что писать Бэдфорду, с самого начала было неразумно. Но Жанна, сверкнув на него глазами, упрямо тряхнула головой и вытерла слёзы.

– Я всё равно буду им писать! Напишу и Саффолку из Орлеана! Может быть, в день святой Пасхи ему будет послано вразумление!

Рыцари снова переглянулись. Почему-то, никому не пришло в голову снова говорить о неразумности. Пережившие не одно сражение, они вдруг вспомнили свои рыцарские клятвы и, забытую в этой бестолковой войне, древнюю мудрость о том, что лучший стратег тот, кто избежит боя…

– Чёрт побери, – говорили они между собой, – клянусь Богом, убеждённость в этой девушке такая, что невольно заражаешься!…

– Раньше думалось – простая пастушка, а теперь смотрю на неё и, разрази меня гром, если понимаю, что во мне происходит! Теперь и на других женщин смотрю по-иному…

– … перед ней стою, и, чувствую себя так, словно передо мной алтарь со святыми дарами! И сам Спаситель мне грехи отпускает…

За три дня, что Жанна пробыла в Блуа, она отдала несколько распоряжений и приказов по армии, которые, мало того, что не вызвали ропота возмущения, но были мгновенно исполнены, с готовностью исполнять их и впредь! Прежде всего, она велела удалить всех дурных женщин, следующих обычно за армией, затем, распорядилась исправно проводить богослужения, которые следовало посещать всем, служившим в её армии, увеличила штат исповедников и запретила любому, вставшему под её знамя, независимо от звания и сана, клясться и богохульничать.

Эти требования огласили на первом же совещании с командирами, которые собрались в Блуа, и, услышав их, Жиль де Ре весело рассмеялся.

– А что, мне нравится! Без шлюх, без ругани, без клятв! Хоть что-то новенькое! Я – за! Побуду немного праведником, может, это потом зачтётся… Но хочу тебя предупредить, Жанна, наш Ла Ир вряд ли выдержит. Без женщин ещё туда-сюда, но без брани и клятв, боюсь, он совсем зачахнет.

Все ждали, что Жанна сейчас же отчитает слишком фамильярного и весёлого де Ре за легкомыслие. Уже случалось, что, увидев что-то оскверняющее её слух или зрение, девушка пресекала это «что-то» с решимостью, которую трудно было ожидать от такого хрупкого создания. Но сейчас, она внимательно посмотрела на хмурого Ла Ира и согласно кивнула.

– Хорошо. Капитан может клясться своим жезлом и браниться, только без богохульства. Но больше никто!

Ла Ир с такой благодарностью грохнул себя рукой по нагруднику, что тот едва не погнулся.

– Клянусь, Жанна…

Он осёкся под насмешливыми взглядами, и тут же поправился:

– Клянусь своим жезлом, ты моей брани не услышишь! Но за твоей спиной, ей Богу.., – он снова осёкся. – Прости, но где-то, где тебя не будет, я бы, правда, не сдержался.

Жанна улыбнулась.

– Это и так всем ясно. Потому, чтобы грехов на вас было поменьше, вам и дано это разрешение…

Де Ре, внимательно наблюдавший за беседой, удовлетворённо хмыкнул:

– Как думаешь, мессир, – спросил он Ла Ира после совещания, – она сама по себе так умна, или наша герцогиня успела надавать ей наставлений?

Ла Ир пожал плечами.

– За то, что она разбудила, наконец, его сонное величество, я готов идти за ней, даже не задаваясь такими вопросами.

Де Ре расхохотался.

– И ты прав, чёр… Ах, нет, нельзя… Но ты всё равно прав! Главное – через пару дней выступим, и снова в бой! И теперь можем драться так, словно мы бессмертные!

27 апреля войско выступило к Орлеану.

Авангардный отряд, во главе с Жанной, состоящий из сотни солдат, продовольственного обоза, и священников, которые шли с гимнами, как на крестном ходе, двинулся по направлению к Жьену, что лежал по левому берегу Луары чуть выше Орлеана.

Пару ночей пришлось ночевать прямо в открытом поле, но это мало кого волновало. Всем не терпелось скорее дойти. И не было среди идущих никого, кто и в разуме, и в сердце, не нёс бы уверенность в своей победе.

* * *

Луара, разбухшая от весеннего паводка, вся была покрыта мелкой рябью, как будто сама замёрзла так же, как и несколько всадников, ёжившихся на её берегу под порывами холодного ветра.

Деву решили встретить здесь, подальше от опасных мест, контролировавшихся англичанами. Но Бастард всё равно волновался и уже не первый час, до слёз в глазах всматривался в дорогу, сбегавшую с холма, по которой ожидалось прибытие Жанны.

Утром он удивил всех тем, что надел парадный доспех с гербом, пожалованным ему дофином при посвящении в рыцари. Было это после битвы при Боже, и с тех пор гербовый нагрудник надевался Бастардом только в особенных случаях – на проведённую герцогиней Анжуйской, показную коронацию Шарля и на Рождество, когда ожидались послы от Саффолка с традиционными рождественскими дарами2525
  По обычаям того времени, осаждающие и осаждаемые обменивались подарками. Герцог Саффолк прислал Орлеанскому Бастарду блюдо, полное фиг, фиников и винограда, а тот, в ответ, отправил отрез чёрного велюра.


[Закрыть]. Потон де Ксентрай тогда ещё спросил: «Не слишком ли торжественен наряд?», на что Бастард надменно ответил: «Это у нас семейное»2626
  Перед битвой при Азенкуре именно герцог Орлеанский говорил, что не может позволить «дурно одетым» простым солдатам идти впереди себя. По его понятиям, перед врагом следовало представать во всём блеске.


[Закрыть].

Но сегодня повод был – не чета всем предыдущим!

Один из высших командиров, мессир Сен-Север, недавно прибывший из Блуа даже отъехал подальше, потому что командующий совершенно измучил его расспросами: «Какова она? Глупа? Упёрта?.. Или на самом деле, как говорят, настолько необычна, что хочется встать на колени, а потом идти за ней, забыв о смерти?.. А нет ли у неё изъянов? Падучей не страдает? Не блаженная?..». Несчастный капитан, который сначала отвечал восторженно и охотно, постепенно сник, устал и предпочитал теперь держаться в отдалении, потому что Бастард явно волновался, занятый какими-то своими мыслями, ответы слушал в полуха, снова переспрашивал и снова слушал с таким же усердием, с каким решето удерживает воду. Того, что собеседник отъехал в сторонку, он даже не заметил. И озадаченный Сен-Север кутаясь в свой плащ, недоумевал, в чём причина такого повышенного, почти болезненного интереса.

А Бастард даже не запахивался. Озноб, который он ощущал, теплая накидка всё равно бы не прекратила…

С месяц назад от герцога Алансонского было получено письмо. Прочитанное и перечитанное несколько раз, это письмо отправилось в камин только после того, как его содержание перестало выталкиваться отчаянным «Не может быть!» и улеглось, наконец, в голове Бастарда, ощутившего, вдруг, как где-то глубоко внутри, проснулся в нём прежний мальчик, убеждённый в своём одиночестве.