Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Девушка замолчала, возвращаясь к реальности и робко глянула на герцога – не злится ли, не смеётся ли?.. Но Карл слушал очень внимательно, не отрывая взгляда от её лица, и задумчиво тёр рукой подбородок. Притихший за его спиной Рене широко раскрыл глаза и Клод удивилась – её впервые так расспрашивали о её видениях, и впервые воспринимали их настолько всерьёз.

– А когда случился Азенкур, что ты чувствовала? – тихо спросил герцог.

– Боль и удушье, – ответила Клод. – И я не знала, что где-то сражаются, а просто чувствовала, что во Франции происходит что-то страшное…

Она вскинула на Карла глаза и, понимая, что другого такого шанса помочь Жанне у неё не будет, заговорила быстро и страстно, чтобы не перебили, не заставили замолчать:

– Я и теперь чувствую, что надо спешить! До середины поста… Этот срок я не выдумала, но именно до этого времени дофин должен получить помощь! А помощь придёт только с Жанной, потому что она – истинная Дева Лотарингии! И дух её крепок, и тело!.. Вы убедитесь в этом, когда она сядет на коня.., но потом ей надо, как можно скорее, ехать к дофину…

Девушку не перебивали, но она всё равно волновалась, теребила шнурок у ворота, а потом, как будто ища какой-то особенной поддержки, бессознательно вытащила из-за него нательный крестик – немного странный из-за слишком короткой поперечины и непонятной петельки наверху, поэтому редко кому показываемый – но висевший у неё на шее столько, сколько она себя помнила.

– Если хотите, я поклянусь, ваша светлость! Чем скажете, тем и поклянусь.., но Жанна – именно та, которую все ждут! И время её уже пришло!

Клод очень хотелось быть убедительной. Однако, по лицу герцога она вдруг поняла, что тот её совсем не слушает, а только смотрит – опять смотрит этим своим странным, застывшим взглядом – на её руку, зажавшую странный крестик, лишь на мгновение промелькнувший перед его глазами.

– Покажи мне его, – словно охрипнув в одночасье, попросил Карл. – Разве в Домреми дают такие при крещении?

Огорченная Клод выпустила крестик из руки.

– Он всегда был у меня, – сказала она без прежнего воодушевления. – Матушка говорила, что это память о предках, поэтому он не деревянный. Наверное, остался с той поры, когда семейство моего батюшки имело дворянство… И, если крестили меня в Домреми, значит, там такой и дали…

Ей было непонятно, почему в тот момент, когда она заговорила о самом главном, герцог вдруг заинтересовался таким несущественным, таким мелким вопросом – откуда у Клод такой странный крестик?! Она захотела снова вернуть разговор в прежнее русло, но тут Карл повёл себя ещё более странно.

Тяжело, словно был прикован цепями, он оторвал себя от стула и, не столько шагнул, сколько качнулся к девушке…

– Позволь, я рассмотрю…

При этом рука его, протянутая к крестику, тряслась, как в лихорадке, что изрядно напугало Рене, подскочившего, как раз вовремя. Не подоспей он, и Карл, так и не коснувшийся креста, рухнул бы на колени, прямо перед Клод.

– Эй, кто-нибудь! – закричал Рене. – Сюда!!!

Через мгновение управляющий герцога, будто карауливший под дверью, заскочил в зал.

– Вашей светлости плохо?!

– Ерунда…

Всё ещё бледный, но уже переставший дрожать, Карл выпрямился и, указывая на Клод, приказал:

– Отведите … этого мальчика в его комнату… И обращайтесь с ним так, словно это мой сын.

А в ухо Рене, сжав его ладонь, тихо прошептал:

– Идём со мной… Немедленно!

В уже знакомой сокровищнице герцог, словно прошлогодние листья, смёл на пол, несколько свитков, прикрывавших, как выяснилось, искусно скрытый среди каменной резьбы, рычаг. Этим рычагом он открыл неглубокую нишу в стене и вытащил на свет крошечный реликварий, больше похожий на обтянутые кожей и скреплённые между собой половинки очень крупного ореха. Никаких украшений на нём не было, и даже грубый замок, скреплявший эти половинки, нельзя было назвать украшением, потому что представлял он, всего-навсего петлю с протянутой сквозь неё палочкой

– Это то, что я хотел открыть тебе только перед самой смертью, – незнакомым голосом сказал Карл. – Ценнейшая реликвия… Может быть, самая ценная здесь… Но теперь это знак! Знак, чтобы жить… И, видимо, я не зря прожил свои годы… Смотри, Рене… Смотри и осознавай! Если это не Чудо.., если не откровение Божье, то я тогда не знаю, что ещё можно так называть!

Герцог открыл замок, бережно разложил половинки реликвария и протянул их зятю.

Там, внутри, на кусочке тонкого, почти прозрачного холста, лежал странный крестик – точно такой же, как был на шее у Клод.

– Эту реликвию Ги Бульонский, якобы, получил от старца из какой-то Иерусалимской провинции, и никогда никому не рассказывал, что это был за старец, и кому принадлежал этот крест. Но было завещание.., или, скорее, памятка, для всех магистров Ордена… И, хотя время ещё не пришло, ты должен её прочесть именно сейчас!

Со дна открытой ниши Карл взял почти истлевший от замковой сырости, листок пергамента, осторожно, едва касаясь, развернул и, не доверяя драгоценность грубой поверхности стола, поднёс его к глазам Рене на собственных ладонях.

Молодой человек, крайне удивлённый и озадаченный, взял со стола чадящий светильник, пробежал глазами по строчкам, по весьма условному рисунку какого-то надгробия, потом вчитался, цепенея прямо на глазах, и наконец, поднял на герцога глаза, полные, то ли ужаса, то ли благоговения, то ли восторга.

– Этого не может быть!

– Почему же? Мы ждали Чуда, и оно нам явлено, не так ли? Разве не ты убеждал меня, что странная девочка из деревни и есть подлинная Дева? А теперь, когда понял, что Деву из пророчества создали мы, своими руками, а Господь явил много больше, чем просто благословение нашему делу, заявляешь: «Не может быть»! Вот Мигель.., тот давно догадался! Правда, и я глупец, не хотел верить, но – велик Господь! – он позволил мне прозреть…

Карл, уже оправившийся от потрясения и, словно бы помолодевший, так же невесомо и бережно, как открывал, сложил листок, вернул его на место, затем отправил туда же реликварий и потянул за рычаг.

– Нельзя верить в одну только возможность Чуда, Рене, – приговаривал он. – А ведь вся наша вера до сих пор была именно такой. Новый приход Спасителя мы сделали разменной монетой, за которую покупали и продавали истины, без коих этот приход, якобы, невозможен. Причем, истиной сегодня могло быть одно, завтра другое, а в конечном итоге, всё, что нам угодно, потому что «Этого не может быть!». И Слава и Величие давно уже на стороне тех, кто, вроде бы, служит Спасителю, а на деле, как раз и скажет: «Не может быть!», когда Он явится! Но мы с тобой должны понимать.., здесь, среди подлинного духа того, первого прихода, мы не смеем поддаваться сомнениям! Знак явлен. Спасительница пришла. И я исцелен благоговейной дрожью.., и страхом… Да, страхом, если хочешь, но таинство – это не проглоченная облатка – оно всегда пугает, особенно, когда противишься и по привычке хочешь себя убедить, что «Это невозможно!». Да, мне не по себе.., но я готов держать ответ. И готов сделать всё, чтобы вопросы были заданы… И в ноги готов упасть твоей матери, которая, до конца не ведая, что творит, создала Предтечу…

Глаза Карла сверкали, как в лучшие годы его бурной жизни. Герцог действительно выглядел исцелённым, чего нельзя было сказать о потрясенном Рене.

– Мне нужно придти в себя и обдумать.., – пробормотал он, не замечая, что накренившийся светильник в его руке уже потух, а всё ещё горячее масло стекает через край прямо под ноги. – Но в одном вы правы, Карл – Чудо свершилось.

– И мы при нём присутствуем, – подхватил герцог. – Не читаем о нём, не слушаем проповеди, а видим собственными глазами! Ты это осознаёшь?

– С трудом.

– А я – со счастьем! И знаю, как должен помочь…

– Как же?

– Я сделаю то, что не делал никто и никогда! Я произведу Жанну в рыцари! Уравняю её с нашими принцами и князьями полным обрядом посвящения, чтобы не могли уже смотреть свысока. А на равных, глаза в глаза, они, может быть, лучше разглядят и ту, что будет рядом…

* * *

Посмотреть на то, как Жанна умеет управляться с конём, с копьём и с луком, был приглашен весь герцогский двор. На поле, где в праздничные дни устраивались рыцарские турниры, вычистили весь снег, поставили кольца, барьер и большую мишень, вынесли заградительные щиты, кресло для герцога и ещё одно, такое же, на которое Карл, приводя всех в изумление, усадил деревенского мальчишку, приехавшего с Девой.

– Посмотрите, он, словно помолодел, – шептались придворные, указывая друг другу на Карла.

– Дева вылечила его…

– Выходит, она настоящая?!

– Конечно! Вспомните, как она разговаривала с его светлостью…

– А посмотрите, как сидит в седле…

– Кто скажет, что эта девушка из деревни…

– А мальчишка? Уж он-то точно деревенский, но почему-то герцог и его отмечает вниманием…

– Дева взяла его в спутники.., этого довольно…

– Главное, что слухи оказались правдой, господа – Дева явилась, как и было предсказано…

– И, всё-таки, это странно…

– Тсс! Детали нас не касаются. Видите, его светлость полагает, что пророчество исполнилось…

– Значит, Франция будет спасена?

– Не загадывайте так далеко. Вот будет спасена, тогда и поговорим… Делайте, как его светлость – он доволен, и вы будьте довольны…

Карл бесстрастно следил за волнением голов, склоняющихся то в одну сторону, то в другую, и отлично представлял, о чём могли шептаться сейчас его подданные, особенно, учитывая то, как ловко Жанна пробросила копьё сквозь кольца, послала, одну за другой, несколько стрел в центр мишени и, проскакав несколько раз по полю, безошибочно поразила подвешенные болванки, сначала копьем, а затем и мечом.

– Превосходно.., – бормотал герцог, переводя взгляд с изумлённых, впервые не скрывающих того, что чувствуют, лиц своих придворных, на лицо Клод, сидевшей в соседнем кресле с тихим достоинством. – Просто прекрасно… Дева-воин.., она способна отстоять не только дофина…

С откровенным удовольствием и улыбкой, давно не никем у него не виденной, он встал, после того, как Жанна склонила копьёе перед его креслом, и громко оповестил, что желает устроить турнир в честь Девы, с Божьей помощью исцелившей его от недуга, которая – в чём он теперь нисколько не сомневается – и может, и должна помочь королю Франции в его борьбе. Весь двор облегчённо зааплодировал этому официальному повелению признавать и верить, потому что странная девушка, которая только что представила себя не хуже какого-нибудь рыцаря, казалась им, всё-таки слишком странной. Даже теперь, когда её почтили таким высочайшим знаком уважения, как турнир в её честь, она стояла возле коня так, словно происходящее её едва касалось, и была, как будто, даже не очень довольна. Однако, герцог приказал.., герцог поверил и, значит, странности эти нужно принять… Насмешники припрятали остроты до лучших времён, а все остальные отбросили в сторону сомнения, справедливо полагая, что, даже в случае неудачи с этой девушкой, за веру их никто уже не осудит. И только Клод испуганно вскинула на Карла глаза.

– Но мы должны спешить, ваша светлость…

– И вы поспешите, – доверительно шепнул ей герцог. – Как только я завершу ритуал посвящения Жанны в рыцари, вас довезут до Вокулёра, и, если хочешь, со всеми возможными почестями.

Клод растерялась. Беспокойство, начавшееся ещё в пути, не отпускало её и теперь, после благополучного прибытия в замок. Что послужило ему причиной понять было сложно. И странное поведение герцога, и внезапная какая-то потерянная печаль Жанны, сразу бросившаяся в глаза, озадачивали одинаково. А хуже всего удручала собственная, сидевшая глубоко внутри, убеждённость в том, что они зря приехали в этот замок, где для Клод всё было слишком непонятно.

– Нам не нужны почести, – проговорила она, опуская глаза и пытаясь представить на месте герцога господина Арка, перед которым уже научилась не робеть.

– Значит, эскорт будет незаметен, – с усмешкой ответил Карл. – Но он будет, дитя моё, даже не противьтесь. Я готов собрать всё своё войско для вашей защиты, потому что нет на моей земле ничего более ценного.

– Тогда, дайте ваше войско Жанне, – всё ещё не поднимая глаз, сказала Клод, чувствуя себя несправедливо дерзкой по отношению к герцогу – он, хоть и задерживал, но определённо был на их стороне, и гневить его не следовало.

Но Карл и не прогневался.

– До чего наивно, – сказал он так ласково, словно собирался погладить девушку по голове. – Сколь счастлива ты в своём неведении… Но беда в том, что провести войско по территориям герцога Бургундского, не поставив его в известность о цели похода, я не могу. Как не имею права пройтись по его землям безо всякого оповещеёния. Герцог определённо преградит мне путь и будет мешать. А когда узнает о том, кого, куда и зачем сопровождает моё войско, силы его удвоятся… Что, впрочем, и понятно – на месте Филиппа, я бы тоже костьми лёг на пути Лотарингской Девы… Нет, дитя, единственное, что я могу сделать для вашей защиты, это снарядить охрану до границы. А дальше – увы – даже коменданту Вокулёра я не смогу приказать встретить вас, как полагается.

Клод робко и немного удивленно посмотрела на герцога, но ему показалось, что смотрит она с жалостью.

– Да, да.., – он опустил голову. – У власти много недостатков. И один из тяжелейших – знание тех правил, которые должно соблюдать. Они, как власяница, надетая на совесть. Снять нельзя, потому что это тоже правило, но носить неудобно. И самый лёгкий выход – удалить совесть подальше, чтобы не раздражала даже напоминанием о себе… Когда-то я получил в безраздельное владение эти земли, этих подданных и право карать и миловать. Хорошо усвоил правила, по которым всё это делается, но ещё лучше научился не чувствовать неудобную власяницу власти. Не я первый, не я последний… Однако сейчас, с вашим приходом, неудобство новых ощущений уже не кажется мне истязающей веригой. Скорее, наоборот – обузой представляется то, чем я нагрузил себя против правил… Но, если Жанну я могу уберечь вооружёнными людьми, которые, хоть тайно, хоть явно, будут сопровождать вас в пути, то для тебя у меня есть только понимание.

Карл беспомощно развёл руки в стороны, словно демонстрируя развернутыми к девушке пустыми ладонями то, что у него, действительно, ничего больше нет.

– Не самая крепкая защита в наши дни. Но, понимая тебя, я могу дать совет, последовав которому, ты, возможно, получишь, хоть какой-то, щит, моя дорогая, и первые же шаги там, куда приведёт тебя Жанна, не нанесут серьёзных ран твоему восприятию этого мира.

– Вы полагаете, мы сможем разочароваться в чём-то и не доведём своё дело до конца? – спросила Клод. – Думаете, мы можем отступить? С такой-то ношей?

Герцог покачал головой и прикрыл глаза, чтобы не выплеснулось наружу то, что он действительно думал.

– Нет, девочка, вы не отступите, я уверен. Но милых, деревенских соседей, открыто смотрящих вам в лицо, там не будет. Вы окажетесь в месте, которое власть превратила в пчелиный улей, источающий мёд и жалящий больно и во множестве раз. Вы окажетесь при королевском дворе, Клод, где понимание заменено лицемерием, сочувствие – презрением, а любовь к ближнему – выгодой. Приготовь себя к тому, что не увидишь измученных власяницами правил совестливых душ, но обязательно столкнёшься с откровенным расчётом и предательством. Появление Жанны разбередит этот улей, как приход пасечника. Поэтому, чтобы укусы не стали смертельными, не раскрывайся ни перед кем, пока не будешь точно знать, что это необходимо… Ты поняла меня, Клод?

Девушка послушно кивнула. Но, видя, что герцог ждёт от неё каких-то слов, отважилась на вопрос:

– Почему вы предупреждаете меня? Ведь кусать будут Жанну.

– Потому что я знаю, чем она защищена, – ответил Карл, перед глазами которого невольно всплыло высокомерно-красивое лицо Луи Орлеанского. – У тебя такой защиты не будет.

Посвящение в рыцари

Старинный обряд, обязательные ритуалы которого занимали несколько дней, Карл решил провести строго по канону, но так, чтобы знали о нём и задействованы в нем были только люди посвящённые. Сам будучи «государем», в восприемники он назначил Рене, а служить обедню и оглашать с аналоя рыцарские законы доверил отцу Мигелю, который с осени, с того дня, как покинул девушек на дороге из Туля, так и жил в замке, тихий и незаметный.

Свой отчёт герцогу о воспитании Жанны и Клод он сделал сухо, коротко, не поддаваясь эмоциям, поскольку понимал, что изменить что-либо уже нельзя, но выразил надежду на помощь со стороны его светлости, от которого требовалась самая малость – не выказывая особой заинтересованности, всего лишь благосклонно отнестись ко всем слухам о Жанне и довести эту благосклонность до ушей господина Бодрикура.

– Как только он её примет и выслушает, можно считать, что дело сделано, – убеждал Мигель. – Кровь и порода сделали своё дело – Жанна настолько отличается от простой деревенской девушки, что сама её речь, её природные манеры, которые видны даже сквозь покровы, наброшенные средой и окружением, уже убеждают! Но она ещё и разумна, что наверняка удивит не только господина де Бодрикура, но и весь королевский двор… Нужен всего лишь небольшой толчок.., лёгкий взмах руки вашей светлости, чтобы эта последняя преграда рухнула, и вера в Жанну понеслась по стране бурным потоком…

Рене монаха поддержал, напомнив Карлу о его желании повидать Клод, и о своём обещании устроить эту встречу.

– Отличный повод пригласить девушку, которой молва чего только ни приписывает, как пророчицу, или, скажем, как целительницу. Вы наш сюзерен, так что имеете полное право пожелать взглянуть на новое чудо и оценить его – не самозванство ли, не ересь? А ваша болезнь, о которой всем известно, позволяет искать исцеления в чём угодно… Тут даже шпионы Филиппа Бургундского не усмотрят какой-то тайный смысл или причастность к тому, что произойдёт потом… Пригласите Жанну, Карл. Мне кажется, этот шаг будет вполне благоразумным….

Карл согласился, а Мигель, которому следовало бы теперь отправляться обратно, на службу к герцогине Анжуйской, выпросил у Рене дозволения изучить кое-какие рукописи в архивах его светлости и словно растворился среди бумаг и свитков. Он и приезд Жанны и Клод наблюдал через узкое окошко комнатки при библиотеке, и даже потом, когда двор опустел, долго ещё стоял в глубокой оконной нише, глядя куда-то сквозь тусклое небо, отражающееся в его глазах, как в двух, подернутых льдом озерцах…

– Вы нас, как будто избегаете, – попеняла монаху Жанна при первой встрече на исповеди, которую она должна была пройти перед посвящением. – Мы здесь уже почти два дня, а вы только теперь пришли повидаться, да и то, лишь потому, что должны это сделать по обряду. Что изменилось, падре? Или вы, как и Клод, считаете, что приезжать сюда не следовало?

Мигель отрицательно покачал головой.

– Я сам просил его светлость пригласить вас.

– Тогда, почему я вижу вас только сегодня?

– Потому что… Не знаю, дитя моё. Я привязался к вам с Клод слишком сильно… Учить больше нечему, помочь не могу, препятствовать – не в моей власти, а смотреть, стоя рядом, на то, как вы добровольно готовитесь к закланию, я более не в силах…

– Тогда, зачем вы согласились участвовать в обряде?

– Вероятно, счёл это единственной возможной помощью.

– Вы полагаете, это мне нужно?

– Это нужно другим, Жанна…

После исповеди Жанну, как и полагалось для новика, обрядили в белоснежную льняную рубашку – кандиду77
  По названию рубашки, (candidus – белый), новика ещё называли кандидатом.


[Закрыть], символ непорочности – чтобы проводить на ночное бдение в церковь.

Перед образом Богоматери она осталась коленопреклонённой, со скрещёнными на груди руками, и должна была, согласно обряду, провести так всю ночь в размышлениях и молитвах.

Серебристое, немного отрешённое лицо святой показалось Жанне смутно знакомым. Ругая себя за то, что не чувствует необходимой сосредоточенности, она вдруг задумалась о женщине, которая была матерью ей. Какая она была? Почему не смогла сама растить дочь? Или она умерла, а жизнь ребёнка устроил отец? Но кем был он? И насколько греховной была сама их связь, если от ребёнка – этой живой памяти – пришлось избавляться?!…

Жанна в смущении опустила глаза. Как странно, что такие мысли пришли именно теперь, когда следует молитвой, идущей от сердца, очистить свою душу и помыслы ото всего греховного… Но есть ли оно – это греховное – в её душе и помыслах? Достойна ли она, Жанна, смотреть сейчас в лицо Божьей матери и обращаться к ней, если знать не знает, кто дал ей жизнь, и почему этой жизнью распоряжались другие?

Совершенно не к месту из глаз вдруг потекли слёзы.

Нет! Не достойна она быть сейчас здесь, потому что вместо молитвы лезут в голову одни предположения. И предположения эти греховны сами по себе… Или её так искушают, проверяя крепость духа? А что, если она не справится и утро встретит в сомнениях, которые совсем не испытывала в последние годы? Сможет ли она преклонить колени перед осеняющим мечом и повторить рыцарскую клятву, зная, что не только не очистилась в молитве, но и приняла в душу грех неуверенности?

Скрещённые на груди руки бессильно опустились.

Кто она такая? Девочка, не знавшая семьи и потому посчитавшая семьёй всю Францию? Но Жанна не могла бы сказать, что любит всех и каждого, и ради этой любви готова даже погибнуть! Тогда, ради чего возникло в ней однажды убеждение – «если не я, то кто?». Из-за Рене с его глазами доброго, любящего брата? Из-за жалостливой, вкусно пахнущей свежими овощами мадам Ализон, убивающейся по погибшим в этой войне родным? Или из-за Жанны-Клод?.. Нет, её она тогда не знала… Тогда она просто перепрыгнула через овраг, а потом неслась по цветущему весеннему лугу, упиваясь волей и неизвестно откуда появившейся силой! Вот там-то.., да, да, именно в тот момент и пришло ещё не оформленное в слова чувство огромной любви ко всему этому миру, к его красоте, данной, как раз, для чистоты помыслов и духа, но никем не замечаемой из-за бесконечной вражды! А Клод была потом.., открытая этой любовью, и сама открывшая путь к умению растворяться в этой красоте подлинной частью огромного мира, а не случайной пылью, которую время сдует без остатка…

Опущенные руки девушки сами собой сплелись ладонями, словно сводя, наконец, все её мысли к единому выводу.

Она – дитя этого мира. Она – плоть от плоти его, и кровь, текущая в её жилах, как раз незнанием и чиста, потому что нет на ней пятен от благоденствия знатности и унижения бедности. В равной степени Жанна могла родиться от нищенки, и от королевы, и могла бы быть никем, не войди в неё, как Жизнь, эта огромная любовь к миру вообще, а затем и Клод, как чистая, святая Душа входит в тело ребёнка, только-только осознавшего себя человеком! И, когда она УВИДЕЛА Клод, когда приняла её именно в тот момент и получила то благословение, о котором её оставили молить.

Теперь уже Жанна не отрывала взгляда от лица Богородицы. «Я могу смотреть тебе прямо в глаза, – шептала она. – Потому что точно знаю, зачем здесь именно я! И нет нужды выпрашивать помощь или крепость духа. Знаю.., верю.., убеждена – если не я, то больше никто!».

Утром камергер герцога по заведённому обычаю приготовил для Жанны баню. Здесь решили немного отступить от правил, по которым новика туда сопровождают рыцари-восприемники, и привлекли к обряду мадам Ализон и Клод. Девушка, после омовений надела на Жанну перевязь с мечом, а госпожа Мей накрыла её чёрным сукном, уложив на постель, устроенную прямо в предбаннике.

– Этим ты прощаешься со сквернами мира сего, – прошептала она. – Поспи немного, Жанна. Скоро ты вступишь в другую, новую жизнь…

Спать действительно пришлось недолго. Уже через час новопосвящаемого полагалось вести в церковь, на освящение меча. Причём, вести следовало в том же виде, в котором он спал, но герцог решил обойти эту часть обряда, поскольку рассчитана она была только на мужчин, да и меч у Жанны должен был быть другой. Поэтому, для шествия к алтарю, девушку обряжали прямо возле постели, на которой она спала.

Сначала мадам Ализон надела на неё тёмный, простёганный камзол, вроде тех фуфаек, которые рыцари надевали под доспехи, потом штаны и тонкие набедренники. Следом за этим с величайшей осторожностью опустила на её плечи тончайшую газовую рубашку, расшитую золотом по вороту и подолу. Затем лёгкую кольчугу и поверх всего парадную мантию Рене, с которой восемь вышивальщиц, не разгибаясь, за два дня спороли все гербы Барруа и заменили их цветами и простыми геральдическими лилиями.

– Свой герб Жанна получит от короля, – заметил герцог, отдавая приказания насчёт мантии. – Но на французские лилии Дева Лотарингии имеет полное право…

Доспехи, которые следовало надевать на девушку во время обряда, тоже не делали специально, а только подогнали по её фигуре и росту юношеские латы всё того же Рене.

– Ей их всё равно не носить до того момента, пока король её не признает. А там уже сделают по меркам…

По тем же причинам, необходимые на церемонии щит и копьё взяли из оружейной самого герцога, вместо того, чтобы выковывать новые.

Рене, шествуя перед Жанной, с помощью двух своих оруженосцев, на больших бархатных подушках донёс части доспехов до алтаря, где почтительно сложил их и отошёл в сторону, дожидаться своей очереди. Карл, одетый в парадную герцогскую мантию, уже находился в церкви, но стоял не на своём месте, а рядом и чуть позади, предоставив, как и полагалось, весь почёт новопосвящаемой. Мадам Ализон и Клод задержались возле скамеек, куда обычно приглашали родственников, и началась литургия во имя Святого Духа.

Жанне следовало стоять на коленях перед самым алтарем. После ночи, проведённой под ликом Богородицы она была спокойна до величия, поражая отсутствием волнения и Карла, и Рене, прекрасно помнивших свои посвящения, и тот трепет, который они ощущали и во время литургии и, особенно, потом, когда приносили рыцарские клятвы, повторяя их за священником. Опираясь на трость, скрытую под мантией, герцог Лотарингский невольно задумался о священности королевской крови, и о той причудливой избирательности, с которой она проявляется в одних и угасает в других.

«Мы почитаем королей, называя их помазанниками Божьими. Но Жанны священный елей не коснулся, а между тем, она достойная дочь одного из сыновей Шарля Мудрого, сумевшего добиться перемирия в этой нескончаемой войне, но, однако, подарившего миру безумного и слабого короля. Этот король не смог противостоять Монмуту, который не сомневался в своей избранности и был, действительно, силён… Однако, поговаривают, что его сын – внук нашего безумного короля – уже проявляет признаки наследственного слабоумия, тогда как дофина слабоумным никак не назовёшь. Он слаб, он растерян, но дайте ему править и страна снова вспомнит времена Шарля Мудрого… Что это? Промысел Божий? Высший замысел, цель которого не дать никому перевеса в этом давнем противостоянии? Или всё гораздо сложнее.., а может быть, проще? И цель замысла, как раз и состоит в реализации Чуда, в которое перестали верить?…".

Герцог скосил глаза туда, где стояла Клод, завороженная всем происходящим.

«Будь она на месте Жанны, она бы держалась с таким же достоинством? Робела бы, наверное… Но с достоинством – да, несомненно! Хотя, шло бы оно, скорей всего, от простого уважения к нашим ритуалам, которыми мы взбадриваем пустеющие сердца. Истинному благородству обряды и клятвы не требуются, оно и так по-иному жить не сможет… Тогда зачем же я так уверен, что поступаю сейчас не просто правильно, но необходимо правильно?!… Для других? Уравниваю с ними Жанну, дескать, она хорошая, потому что, как и вы, поклялась быть хорошей перед алтарём? Но, что же тогда мы есть без этих клятв, без постов, без литургий и месс?! Каким обрядом сможем уравняться с той, с другой, когда она спросит: „А кто вы в чистом виде?“. На что обопрёмся, чтобы избежать правды?..».

В груди у Карла похолодело, когда ответ на этот вопрос вдруг встал перед ним во всей своей определённости. «Ах, как же страшно будет этим девочкам! – подумал он с тоской и отчаянием. – Им не простят их оскорбительной чистоты, как упрёка, попавшего в точку. И только на одно я сейчас уповаю – на могущество и мудрость герцогини Анжуйской, которая не даст их погубить…".

«…Рыцари обязаны служить своему законному государю и защищать своё отечество, не жалея для него и самой жизни», – читал тем временем из книги рыцарских законов, вынесенной с аналоем, отец Мигель. – «Жажда прибыли или благодарности, любовь к почестям, гордость и мщение да не руководят их поступками, но да будут они везде и во всем вдохновляемы честью и правдой. Да не положат они оружия, пока не окончат предпринятого по обету дела, каково бы оно ни было; да преследуют они его денно и нощно в течение года и одного дня…»88
  Слова ритуала и основные его этапы взяты из книги Жюста Жана Руа «История рыцарства и рыцарских турниров».


[Закрыть]

Жанна послушно повторяла за монахом каждое слово, не чувствуя, кажется, никакой усталости. Рене, который помнил, как однажды один из новопосвящаемых упал в обморок после всех волнений и необходимости повторять за священником длинный перечень законов, велел было оруженосцам держать наготове уксус, но теперь, изумляясь не меньше Карла, понял, что в этих приготовлениях нужды не было.

«…Да не обидят рыцари никогда и никого и да убоятся более всего злословием оскорблять дружбу, непорочность отсутствующих, скорбящих и бедных…

Да повинуются они начальникам и полководцам, над ним поставленным; да живут они братски с себе равными, а гордость и сила их да не возобладают ими в ущерб прав ближнего…

Они не должны вступать в неравный бой, не должны идти несколько против одного, но должны избегать всякого обмана и лжи…»

– Аминь! – спустя, примерно, час возвестил отец Мигель, закрывая книгу. – Теперь следующий за Господом, государь твой призывает тебя.

Девушка встала и обернулась к Карлу, которому паж уже подносил на длинной бархатной подушке его меч.

– Подойди, – приказал герцог.

Торопливо подоспевший к ним отец Мигель, протянул перед собой Евангелие и шепнул девушке, что нужно снова опуститься на колени.

Плашмя, герцог трижды коснулся плеча Жанны лезвием, говоря при этом:

– Во славу и во имя Бога Всемогущего, Отца, Сына и Духа Святого жалую тебя рыцарем. Помни же, что долг твой соблюдать все правила и уставы рыцарства – этого истинного и светлого источника вежливости и общежития. Будь верен Богу и государю; будь медлителен в мести и в наказании и быстр в пощаде и помощи вдовам и сирым; посещай обедню и подавай милостыню…

Далее шло о почитании женщин и нетерпимости к злословию о них, но Карл запнулся, не зная, стоит ли произносить это сейчас, и решил, что не стоит. Затем, он вернул меч на подушку, а Жанна, всё ещё не поднимаясь с колен, ответила под тихие подсказывания Рене: