Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Пропустив де Вьенна, он решительно выехал перед Жанной и, пьяно усмехаясь, заорал на всю улицу:

– И это Дева? Святые угодники, она же в штанах! В таком случае, и я могу назваться Девой – у меня тоже есть штаны… Только надо проверить, что в них.., может, я-то окажусь Девой посолидней…

Глаза Рене побелели от гнева. Растерянный де Вьенн обернулся, не зная, что делать. По тесной улице понеслась грязная, богохульная ругань, и всадник, судя по всему, освобождать дорогу не собирался. А до замка оставалось всего ничего… Не затевать же свару в двух шагах от ворот!

Рыцари потянулись к мечам.

– Не надо, – остановила их Жанна.

Поборов брезгливость, она подъехала к пьянице поближе, и лошадь его вдруг попятилась, а сам он замолчал, хотя не перестал криво улыбаться. Но наглый взгляд опустил.

«И это человек, – подумала девушка, окидывая взглядом грязный расстёгнутый камзол, давно не мытые руки и серое, обвисшее лицо. – Это – образ и подобие Божье, в котором заключена бессмертная душа?..».

Клод как-то говорила ей, что смертельно больные люди становятся похожими на луну… У этого лицо хмурое, как ночное небо, где луна только угадывается, а солнца давно уже нет. Видно, ему недолго осталось…

– Ты так близок к Богу, – сказала Жанна тихо, – как же можешь говорить то, что говорил только что? Как можешь так осквернять Его волю, заключённую и во мне, и в тебе?! Да и можешь ли ты постичь эту волю, если унижаешь себя так, как не унизит и ненавидящий тебя враг?.. А если уже сегодня ты предстанешь перед Ним? Так же станешь глумиться?

– Перед ним я склонюсь, не волнуйся, – усмехнулся всадник, но глаз на Жанну так и не поднял.

– Аминь, – перекрестилась она. – Теперь, дай проехать.

Поколебавшись мгновение, пьяница потянул за поводья.

– Езжай, коли в ад не терпится…

Жанна молча проехала мимо. За ней, все остальные.

И только Рене, прежде чем свернуть к другим воротам, тихо приказал одному из рыцарей:

– Позаботься, чтобы Господу этот.., кто бы он там ни был, поклонился уже сегодня.

Шинонский замок. Продолжение

(вечер 10 марта 1429 года)

В каминном зале собралось человек триста.

Ряженного шута на королевском месте восприняли с усмешками, но не такими злыми, как ожидал Шарль. Да и вообще, всё сборище напоминало обычный приём, только чуть более торжественный, из-за количества прибывших на него, и чуть более напряжённый, из-за нервозных дамских смешков и ожидания чего-то этакого, которое буквально висело в воздухе.

Все наблюдали за Танги дю Шастелем, который, как управляющий двора, должен был оповестить о появлении Девы. Поэтому, как только граф Вандомский, вошедший в зал, тихо проговорил ему что-то на ухо, а господин дю Шастель переменился в лице, все принялись толкать друг друга локтями и поворачиваться ко входу, расчищая свободный проход до возвышения, где сидел лжедофин.

– Ваше величество! Дева, прибывшая из Лотарингии, просится быть допущенной для беседы с вами.., – громко возвестил дю Шастель, ни на кого не глядя.

Зал затих…

Все присутствующие знали, что на дофина – настоящего дофина – смотреть нельзя. Однако, молчание затягивалось, и кое-кто уже опускал глаза, готовый засмеяться, а кое-кто, с негодованием, обернулся на возвышение – почему, в конце концов, сидящий там заставляет себя ждать?!

– А?.. Что? Мне… Да, пусть войдёт.., – невнятно пробормотал мгновенно растерявшийся де Вийо.

Он попытался даже что-то изобразить рукой – некое подобие небрежного взмаха – но вышло совсем уж жалко.

Танги дю Шастель сделал знак страже у дверей, они громко стукнули алебардами об пол, давая знать, что можно войти, и все в зале невольно двинулись вперёд, когда вслед за тихими шагами, наконец, появилась сама девушка…

Пуланжи и Нуйонпона дальше приёмной не пустили, поэтому вошла Жанна одна.

Вошла и прямо на пороге остановилась, ослеплённая светом множества факелов, на которые не поскупились.

– Подойди, поклонись и скажи, для чего пришла, – не узнавая собственного голоса, подсказал дю Шастель.

Жанна сделала ещё несколько шагов мимо пожирающих её глазами придворных, и снова остановилась.

Даже не зная о розыгрыше, она бы ни за что не признала в человеке, сидевшем на возвышении, дофина. Бегающие глаза, неловко подвёрнутые на подлокотники руки… Клод сказала: «Думай так, будто ты – это он…», но ТАКОЙ Жанна себя представить не могла. Как и не могла представить, что начнёт сейчас вертеть головой, отыскивая в толпе Рене. Почему-то именно сейчас, в самый ответственный момент, это показалось стыдным и недостойным.

«Я должна сама. Потому что, пока не встречусь с дофином глазами, мой путь сюда не окончен…».

– Ну, что же ты? Кланяйся!

Какой-то толстяк, выпучив глаза, кивал головой в сторону возвышения. Дама возле него смотрела с удивлением и лёгкой брезгливостью, а совсем молоденький паж, с явным недоумением. «Здесь всё не так…», – вспомнила Жанна, скользя взглядом по лицам, которые сделались вдруг неразличимыми из-за одинаковой смеси любопытства, недоумения и затаенного ожидания её ошибки. «Я – это дофин, а дофин – это я… Мне нужна отчаявшаяся надежда во взгляде… Может, вон тот? Взгляд не такой, как у других… Хотя, нет – смотрит тяжело и решительно. Будь у дофина такой взгляд, он бы в помощи не нуждался… А если тот? Смотрит, как и Рене, словно весь свет готов вызвать на поединок – значит, вельможа… Он явно ждёт, что я узнаю, но, как будто, уверен в этом. А была бы я уверена? Нет. Я бы только отчаянно надеялась… Как надеется кто-то там, за спиной этого уверенного вельможи… Да, это та самая надежда… Господи, неужели! Это же ОН! Я дошла!».

Из груди Жанны вырвался радостный вздох.

Не чувствуя, как её руки почти оттолкнули в сторону вельможу и ещё кого-то, она двинулась сквозь толпу, не отрывая взгляда от найденного лица. На её глазах отчаянная надежда на этом лице сменилась коротким удивлением, а потом, оно, как будто стало проясняться восторгом с лёгкой примесью испуга.

– Чудо! – коротко воскликнул кто-то.

И толпа, словно получила знак. Все зашумели, задвигались, сминая проход к забытому уже возвышению и расчищая пространство вокруг Жанны и дофина.

Девушка опустилась на колени.

– Благороднейший господин дофин, я дошла. И я послана Богом, чтобы спасти вас и королевство…

Шарль открыл было рот, но почувствовал, что горло его словно перекручено спазмом, который появлялся обычно перед слезами в те далекие дни детства, когда кто-то давал себе труд приласкать его. Но самым поразительным было то, что в глазах девушки он увидел понимание всего этого, будто вслух сказал ей: «Не могу… Я сейчас заплачу…».

– Мне нужно сказать вам… С глазу на глаз.., – прошептала Жанна. – Это то, что никто не должен слышать.

Потрясённый и благодарный Шарль смог только кивнуть и жестом велеть Жанне подняться.

– Оставим их одних, господа! – послышался где-то рядом властный женский голос.

Толпа снова задвигалась, смещаясь в сторону, неохотно и бестолково, потому что оторвать глаза от дофина и Жанны не мог никто. Одни искали какие-то знаки на одежде Шарля, по которым девушка могла бы его узнать, другие надеялись заметить тайные переглядывания вокруг Девы и с ней, а третьи, пусть и в явном меньшинстве, не хотели пропустить ни единого мига только что увиденного чуда.

– Она даже не взглянула на меня, матушка! – схватив мадам Иоланду за руку, прошептал Рене, тоже не отрывавший глаз от Жанны. – Ни разу не взглянула, хотя я сказал, что буду стоять за Шарлем!

– Тем лучше, сын мой, – пробормотала герцогиня.

Смятение её чувств достигло предела.

С самого утра, тщательно это скрывая, герцогиня не находила себе места. И, хотя предусмотрела, кажется, любую неожиданность, всё равно волновалась, потому что прекрасно понимала – одно дело неожиданность, вызванная обстоятельствами и, совсем другое, неожиданность, созданная людьми. Шпионы и соглядатаи, расставленные, где только можно, доносили, что господин Ла Тремуй свои покои не покидал и никого не принимал, если не считать отца Сегена, с которым он сначала разговаривал громко и сердито, но потом вдруг затих. И Сеген вышел из его покоев совсем не обескураженным, а даже, как будто, довольным. Другие сообщали, что дофин уединился для молитвы. И мадам Иоланда, которая собиралась пойти к нему, чтобы поговорить, как делала это прежде, сочла более полезным для дела не мешать этой молитве.

Однако, не выносящая бездейственного ожидания, она совершенно загоняла своих людей, требуя сообщать даже о самом незначительном. Так, не успела ещё Жанна проехать через площадь, как в сторону замка уже мчался гонец с донесением о том, что к Деве присоединился преподобный отец Паскерель. «Это, который её исповедовал, – уточнила мадам Иоланда. – Этот пусть…».

Но сообщение о всаднике, преградившем путь Жанне почти возле замка герцогиню насторожило.

– Что такое случилось с вами перед самыми воротами? – спросила она у Рене, когда дофин с Жанной отошли в тёмную и узкую, как церковный придел галерею, примыкающую к залу.

– Не волнуйтесь, матушка, всего лишь какой-то пьяница.

– Но мне известно, что ОНА предрекла ему скорую смерть.

– Не помню такого.

– Разве не было сказано: «Ты так близок к Богу…»?

Рене улыбнулся, если, конечно, можно назвать улыбкой то, что углы его губ еле заметно дрогнули. Но он не мог отреагировать иначе на эту всегдашнюю, полную до мелочей, осведомлённость матери, привыкнуть к которой, как к чему-то обычному, до сих пор не сумел – сейчас, когда в зале не было ни дофина, ни интересующей всех девушки, именно они, герцогиня-мать и герцог-сын, стали средоточием придворного интереса. Любопытствующие взгляды стекались со всех сторон, и мадам Иоланда это тоже понимала. Поэтому, когда чувствовала, что волнение в ней проявляет себя слишком явно, прикрывала лицо, специально для этого, прихваченным веером…

– Почему это происшествие так вас волнует, матушка?

– Потому что, если ОНА делает предсказания, они должны исполняться!

– За это не беспокойтесь. Я уже распорядился – пьяница не доживет до утра.

Мадам Иоланда подняла веер к самым глазам.

До чего же умён её мальчик! Как тонко и глубоко он проник во весь её замысел! Не будь вокруг столько людей, она бы непременно подарила Рене, преисполненный благодарности, горделивый взгляд. Да, порода герцогов Анжуйских только улучшилась с притоком в их жилы арагонской крови! И Рене, несомненно, станет лучшим представителем обоих родов!

– Когда всё случится – дай мне знать. Я позабочусь, чтобы происшествие не осталось незамеченным, – тихо произнесла герцогиня и опустила веер, являя залу холодное, бесстрастное лицо.

В то же самое время, в двух шагах от мадам Иоланды и её сына, Артюр де Ришемон, протолкавшись к Алансону и сделав знак своим оруженосцам встать так, чтобы никто не смог их подслушать, зашептал герцогу в самое ухо:

– Не вижу в лице этой девушки никакого сходства с теми.., ну, вы понимаете.., на кого она должна быть похожа!

Полные азарта глаза молодого герцога весело сверкнули.

– Отчего же… Она мила. А ваш кузен, Луи Орлеанский тоже, говорят, был хорош собой.

– Ах, оставьте! – раздражённо дёрнулся Ришемон. – Не думаю, что вам больше моего хочется оставаться в дураках! От мадам герцогини ожидать можно чего угодно!

– Тише, сударь, тише!

Герцог Алансонский по-прежнему весело осмотрел зал.

– Не понимаю, что вам не нравится, Ришемон? Всё прошло – лучше не придумать! Не знаю, где стояли вы, но я был прямо перед дофином, и поклясться готов, что она сама его узнала!

– И, что это по-вашему? Чудо?!

– Чудом это вполне можно назвать. Но можно и голосом крови, верно?

Алансон мечтательно прикрыл глаза.

– Ах, была бы у меня армия! Уже утром герольды помчались бы в лагерь с благой вестью. И, клянусь Богом, Ришемон, вечером моих солдат было бы не остановить от сражения за своего господина.

Мессир Артюр сердито пробормотал что-то неразборчивое и посмотрел на галерею. Туда, где в отблесках факельного огня угадывались фигуры дофина и Жанны, словно намеченные красно-оранжевыми штрихами.

– Что, что? – не понял его бормотания Алансон.

– Я говорю, поживём, увидим, – отчеканил, не оборачиваясь, Ришемон.

В сумрачной галерее мир словно разделился надвое. По одну сторону, затянутые мраком окрестности, где лишь поблескивала лунным отражением река, недавно вскрывшаяся ото льда. А по другую – ярко освещённый мирок каминного зала, в котором растревоженным водоворотом кружили люди, похожие отсюда на цветной, пёстрый, но плоский гобелен, знакомый с детства, и скрывающий некую запретную дверь. Шарль чувствовал это, не пытаясь сформировать чувства в чёткие мысли. Он знал только одно – происходит то, о чём в полную силу боялся даже мечтать. И девушка перед ним, хоть пока ещё и робко, но всё же заставляла с уверенностью думать – завтра по одну сторону от него мрак рассеется, а по другую рухнет наконец этот пыльный гобеленовый полог и дверь в новую жизнь всё-таки откроется!…

Жанна, по особенному, бережно потянулась к его ладоням и, словно успокаивая, накрыла их своими.

Шарль задрожал, чувствуя одновременно, как перетекает в него через эти ладони новое, не испытываемое до сих пор, спокойствие. Он бы мог сравнить это с теми ощущениями, которые вызвали в нём когда-то первые материнские заботы герцогини Анжуйской… Но с тех пор он столько раз обманывался…

– Я боюсь снова обмануться.., – прошептал дофин почти против воли.

Это было тайным, доверяемым только молитве, и не произносимым вслух никогда…

– Ничего больше не бойтесь!

Голос у девушки уверенный, идущий, будто бы, из его собственной души…

– Вы единственный законный король Франции, угодный Богу,..

Она, неотрывно смотрела дофину в глаза.

– Да, да, – зашептал в ответ Шарль. – Но откуда ты знаешь? Откуда… Неужели сам Господь?!… Но почему тебе, а не мне, напрямую?! Кто ты?

– Голос Бога – это озарение. Оно не спускается в мир, где царят ложь и злоба, как солнечные лучи не могут осветить болото изнутри. Вас заставили жить в таком болоте, потому что вы заметны и на виду у всех. Я же не знаю ни отца, ни матери. С раннего детства меня, забавы ради, обучили ездить верхом и стрелять из лука. Но потом.., я же писала в своём письме… Потом всё неясное, что жило в моей душе и волновало, обрело смысл и цель! Я давно чувствую, что призвана спасти вас и королевство, но услышала это несколько лет назад от той, которая действительно слышит Бога…

– Да, да, – снова кивал Шарль, слушая и не слыша до конца.

Слова этой девушки были сейчас всего лишь обрамлением того, главного, что уже свершилось. И слова о написанном письме прошли по задворкам сознания слабым воспоминанием – да, что-то такое было. Но так ли уж это важно? Он – король! Вот и ответ на его молитву! И теперь, даже перед самим собой, в самые сокровенные минуты, он, Шарль – ничтожный бастард, из последних сил отстаивающий свои права – может, не кривя душой, сказать: Господь желает, чтобы Я правил!

– Проси, что хочешь! – пылко сказал он, прерывая Жанну на полу слове. – Я дам тебе всё, чтобы ты выполнила Божью волю!

Глаза девушки наполнились слезами.

– Дайте мне спасти вас, дофин. И короновать, как положено…

В зале кто-то чему-то засмеялся и Шарль вздрогнул, как от пощечины.

Быстро взглянул на Жанну – заметила ли.., поняла ли?.. Сразу увидел – да, поняла. Но поняла без жалости, с которой понимали, обычно, Танги и матушка, и все те, кого он считал близкими, и кто, на деле, никогда не был ему ближе, чем эта девушка, понимающая всё таким, каким оно и было…

– Только я спасу вас, – добавила она.

– Да. Да. Только ты!..

Шарль крепко взял Жанну за руку и повёл в зал. Все разговоры там мгновенно стихли, а все лица повернулись к ним с явным ожиданием – что же дальше?

«Это они только ради неё», – в последний раз подумал в Шарле прежний дофин.

А новый король, с лёгким раздражением на прежнего, громко объявил:

– Я верю этой девушке! И отныне во всём буду следовать одной лишь воле Господней, которая велит МНЕ быть королём!

Дижон

(март 1429 года)

Недавно оструганные доски строящихся свадебных павильонов словно светились на фоне тёмной, оттаявшей под первым солнцем площади. Из окон угловой башни их было особенно хорошо видно, но у Филиппа, застывшего в задумчивости, почему-то появились странные мысли о недостроенном эшафоте.

После смерти нелюбимой Мишель, которую навязал отец, герцог Бургундский был коротко женат по мгновенно вспыхнувшей страсти на Бонне д'Э, тоже скончавшейся два года назад в самом расцвете красоты и молодости. Оплакав и эту свою жену с чувством более искренним, чем первую, Филипп, погоревал положенное время, а потом решился на новый брак, теперь уже безо всякого давления с чьей-либо стороны, и безо всякой страсти. Положение холостяка, разумеется, имело определённые прелести, и Филипп им не сильно тяготился, но положение герцога, несомненно более важное, обязывало его искать выгодную партию. Особенно теперь, когда политика – эта бессменная подруга любого принца королевской крови – подносила один сюрприз за другим, включая сюда и эту девицу из Домреми!

Филипп рассеянно передвинул самшитовое «зерно» на чётках, которые держал в руке.

Девица… М-да…

Ещё полгода назад он отлично представлял, что с ней нужно сделать – избавиться любым способом! И даже месяц назад по-прежнему казалось, что для устранения этой чёртовой Девы вполне хватит простой её дискриминации. Но теперь всё оказывалось не так уж и просто! Теперь её признали, и Шарль уже объявил во всеуслышание о своей готовности во всём следовать Божьему повелению. А повеление это в том, похоже, и состояло, чтобы сделать из девицы, ни больше, ни меньше, мощный стимул для нового рывка против англичан…

Ещё одно зерно чёток задумчиво сползло из ладони к остальным, свободно висящим под рукой. Всё-таки хорошо думается, когда эти гладкие, деревянные горошины перекатываются под пальцами в такт мыслям…

Раньше чётки принадлежали матери, мадам Маргарите, и представляли собой двенадцать одинаковых самшитовых горошин, среди которых, тринадцатым, горел, словно капля крови, один гладко отшлифованный рубин. Ребенком Филипп как-то спросил мадам Маргариту, зачем на самшитовых четках этот выделяющийся камень – только ли для украшения, или для какой-то особенной молитвы? И матушка – женщина обычно слишком суровая, чтобы проявлять себя просто матерью – отнеслась к этому его вопросу совсем не так, как до этого относилась к детскому любопытству старшего сына. «Идите сюда, Филипп, – почти ласково приказала она и подняла чётки за рубиновое зерно на просвет. – Видите, как чист этот благородный камень. Он словно кровь, что течёт в наших жилах, так же ценен за чистоту и благородство, и так же выделяется среди деревянных бусин, как выделяемся мы, наделённые властью, среди всех прочих людей. Эти чётки я оставлю вам в наследство, как вечное напоминание о том месте, которое определил вам Господь. И как напоминание об ответственности за чистоту и благородство собственной крови. Глядя на них, вы уже никогда не забудете о своём предназначении»…

И вот теперь Филипп вертел материнские чётки в руках, размышляя обо всех обстоятельствах сегодняшнего дня с позиций давно усвоенного урока о том, что герцог Бургундский всегда должен думать и действовать, как владыка, равный по крови не одному европейскому монарху, включая сюда, кстати, и короля английского! А действовать, как владыка и принц крови означало для него не поддаваться давлению обстоятельств, но использовать их с максимальной выгодой!

«Выгодно ли мне сейчас устранять эту девицу? – размышлял Филипп, перебирая чётки. – Сейчас, когда так неприятно стали складываться отношения с английской стороной?» И сам себе ответил: «Именно сейчас, пожалуй, не выгодно. И Кошон ничего толкового не накопал, и твёрдой уверенности в том, кто она на самом деле, как не было, так и нет… Обвинить в колдовстве, конечно, легко. Но сейчас, пожалуй, лучше подождать и посмотреть, не выгоднее ли будет потом поторговаться за информацию о ней?».

Он вспомнил, как вышел из себя, когда узнал, что дофин всё-таки принял девушку в Шиноне и объявил о том, что верит ей безоговорочно. Вспомнил, какими эпитетами наградил Кошона, уверявшего, что «Ла Тремуй ничего подобного не допустит – не стоит и волноваться»… А вспомнив, усмехнулся. Воистину, что ни делается, то к лучшему, и зерно удачи, действительно, лежит в каждом провале!

Месяца не прошло с того дня, как делегация из Орлеана смиренно предложила ему взять осаждённый город под свою руку.

Ох, как радостно забилось в тот момент сердце бургундского герцога! Сбылась, почти сбылась мечта его отца! И над склоненными головами орлеанских послов Филиппу уже мерещилась такая же склоненная тень Луи Орлеанского!

Но триумф был недолгим.

«Я не из тех, кто обшаривает кусты в поисках гнезда, а потом отдает птенцов кому-то другому», – заявил Бэдфорд, узнав о посольстве, и наложил строжайший запрет на все действия герцога Бургундского по защите города.

Что ж, пусть так… Не хотите отдавать Орлеан – не надо! Хлопот меньше! Но Филипп тоже не из тех, кто позволяет говорить о себе, как о «ком-то другом»! И, если уж на то пошло, готов предоставить его Бэдфордскому сиятельству – этому умельцу «обшаривать кусты» – право как следует увязнуть под Орлеаном. Но сам он, по всем правилам рыцарской чести, осаждать город, воззвавший к нему за помощью, более не может. И Бог им всем в помощь, когда эта новоявленная Дева – это свершенное во плоти пророчество, это «чудо Господнее» или, как там её ещё называют – развернёт королевское знамя… Победить она, конечно, не сможет, но кровь англичанам попортит изрядно. За «Божьей посланницей» поднимется чернь, а Филипп, ещё по Парижскому восстанию восемнадцатого года, прекрасно помнил, как страшен бывает простолюдинный бунт. И, похоже, Иоланда Анжуйская именно на этом строила свои расчёты… Умно! Эх, знать бы, кто такая на самом деле эта Дева – это многое расставило бы по местам!

Взгляд герцога снова скользнул по недостроенным павильонам.

Вот, кстати, и отличный повод вывернуться из дурной ситуации без оскорблённого лица, которое всегда так унижает. Свадьба! И всё с ней связанное. В конце концов, его невеста – дочь короля Португалии Жуана, а тот не зря получил прозвище Великий. Все амбиции королевской крови этому семейству не чужды, и пренебрегать невестой, занимаясь в первую очередь политикой, а не подготовкой к свадьбе, герцог Бургундский, (опять же, как рыцарь, верный произнесённым когда-то клятвам), права не имеет!

Филипп с явным удовольствием вспомнил полученное недавно письмо от принцессы Изабеллы. В нем она чрезвычайно мило называла герцога «Фелиппе» и благодарила за оказанную честь… Судя по всему, женой принцесса будет вполне сносной, поэтому следует велеть поскорее достроить эти павильоны, чтобы перестали превращать площадь в какое-то лобное место – а потом отозвать часть войска из-под Орлеана.

«Оставлю только несколько отрядов на всякий случай. Но велю ни во что серьёзное не вмешиваться…»

Герцог даже тихо рассмеялся, представив, как позеленеет от гнева Бэдфорд!

«Ничего, ничего, ваша светлость, – подумал он без особого злорадства, настолько ощущал себя хозяином положения. – Как только птенцы, так удачно вами найденные, дадут вам клювом по темени, я, пожалуй, подскажу, как их можно вернуть обратно в гнездо. И даже не стану сильно торговаться за эту информацию. Если.., если, конечно, не будет выгоднее дать им разлететься…»

Твёрдой рукой Филипп сжал чётки в руке. Всё! Он вернул себе душевное равновесие и вполне готов к разговору, мысли о котором задержали его на этой башне…

Накануне вечером в замок приехала Мари де Ришемон – сестра герцога и супруга коннетабля Франции мессира Артюра, находящегося сейчас в откровенной опале у того, кто по мнению герцога Бургундского представлял собой жалкую смесь из полукороля – полудофина. «Прав, прав был отец, воюя с этим гнилым родом, – думал Филипп, направляясь из башни в то крыло замка, где разместилась приехавшая сестра. – У Шарля не хватает ума даже на расстановку сил при собственной персоне. Какой воюющий правитель, имея в своём распоряжении одного из лучших военачальников, да ещё с армией в тысячи три, не меньше, отправит его, фактически, в изгнание и предпочтёт такого хитрого пройдоху, как Ла Тремуй?! Этот лис готов предать уже теперь, только почуяв, что появление многообещающей девицы из Домреми расшатает его устойчивую позицию возле трона… Однако, чёрт с ним. Сейчас важнее понять, зачем приехала Мари, которая, как истинная дочь нашего отца, никогда ничего не делает просто так…»

Вчера, встречая сестру, герцог даже не пытался скрыть удивление. А когда она, с наигранной весёлостью, тоже попыталась прикрыться свадьбой Филиппа и начала слишком долго и подробно пояснять ему, что другой возможности повидаться и поздравить может уже не представиться, поскольку пришла эта Дева, и мессир Артюр, скорей всего, снова отправится воевать, и она, верная супружескому долгу, уже не сможет так открыто посетить брачную церемонию, потому что Филипп ей, конечно же, брат, но при дворе сейчас всё так перемешалось – Артюра держат на расстоянии, но герцогиня Анжуйская хлопочет за него, и будет неловко… Она может подумать, что за её спиной снова договариваются… И так далее, и всё тому подобное, что окончательно убедило герцога – сестра приехала совсем по другому поводу, и имя этого истинного повода может быть только одно – пресловутая Лотарингская Дева!

– Моя невеста ещё даже не прибыла. Ты могла и не спешить так с поздравлениями, сестра, – сказал он, пытаясь удержать на лице выражение серьёзное и почтительное, как будто поверил всему, что она тут наговорила.

И, судя по взгляду, который бросила на него Мари, её это выражение не обмануло так же, как не обманули брата переполненные подробностями объяснения.

– Я бы хотела позавтракать с тобой завтра наедине, – тихо сказала она. – Надеюсь, порядки, которые ты здесь завел, этому не противоречат?

– Буду счастлив, – пообещал Филипп.

А потом полночи проворочался, размышляя о том, чего ему от этого разговора ожидать?

Он прикидывал всевозможные варианты, но пришел только к очевидному выводу – размышления, основанные на предположениях – это пустая трата времени и одна только головная боль. Варианты того, что Мари могла ему предложить, равно, как и варианты того, что она может попросить, выходили взаимосвязанными и, одновременно, противоречащими друг другу. Поэтому, просто перебрав их в уме и посчитав, что предусмотрел почти всё, и врасплох застигнут не будет, герцог счёл за благо заснуть. Но утром, первой ясной мыслью было, неприятно кольнувшее его – «зачем же она, всё-таки, приехала?», из-за чего в покои сестры Филипп не торопился, не чувствуя себя полностью готовым к разговору. Завершил кое-какие мелкие дела, и даже свернул зачем-то, по дороге, в угловую башню, где снова застрял, разглядывая недостроенные павильоны…

Прислуга и фрейлины из покоев сестры были предусмотрительно удалены. Сама же Мари сидела уже полностью одетая, за небольшим подчёркивающим интимность встречи столом, и, судя по тому, как суетливо она подалась вперёд при появлении брата, а потом сделала вид, что просто поправляет платье, Филипп заключил, что ждёт она его уже давно и очень нетерпеливо.

– Ты решил уморить меня голодом, любезный братец?

Филипп вздохнул.

– Дела, дела… Из Берри снова прислали жалобу на Гриссара, и нужно где-то искать деньги, чтобы выплатить ему долги по жалованью, иначе снова начнутся тяжбы…

Ещё в башне герцог решил, что начнёт разговор именно так. Перрине Гриссар – этот наглый наёмник, на службе бургундскому герцогству был словно бельмо на глазу и, почти не таясь, подслуживал каждому, кто обещал заплатить больше предыдущего! От его грабежей страдали не только чужие, но и свои. А осложнялось дело тем, что Гриссар давно уже осознал свою безнаказанность и пользовался ею с неприкрытой наглостью… Жалобы на него действительно сыпались со всех сторон и Филиппу уже пришлось провести не одно судебное разбирательство, каждое из которых закончилось, в сущности, ничем.

Слов нет, ни в храбрости, ни в военном мастерстве Гриссару не откажешь. Но герцог Бургундский, нет, нет, а и призадумывался, не слишком ли щедро он поступил, отдав под защиту этого разбойника крупнейшую на Луаре крепость Ла-Шарите? Мало того, что это был, фактически, центр Ниверне – стратегически важной области, где располагался единственно возможный проход через Луару – так там ещё и велась очень бойкая торговля, не прекратившаяся даже во время военных кампаний. Конечно же, такую область следовало хорошо защищать, и Гриссар со своей работой справлялся, как никто другой. Но, бандит по сути, он таковым и остался, даже принеся присягу на верность герцогу, поэтому, вместе со своим приятелем Сюрьенном, нагло грабил и нагло продавался. А Филипп Бургундский в ответ мог только бессильно скрежетать зубами. Что ещё оставалось делать, когда этот пройдоха Гриссар ухитрился попутно стать агентом герцога Бэдфордского, который теперь оказывал ему покровительство и даже жаловал земельные угодья в собственность, сделав бандита ленником ещё и английской короны.

Зная об этом, канцлер Филиппа Никола Ролен, открыто презиравший Гриссара, как и все при бургундском дворе, стал всё чаще забывать отдавать приказ о выплате жалования для Ла-Шарите. За два неполных года долг составил почти пятьдесят тысяч ливров. И, хотя господин Гриссар откровенно не бедствовал, он всё же имел основания настаивать на своих правах, чем и пользовался на судах, возвращая герцогу обвинения, да ещё и громогласно трубя о своих успехах в борьбе с бандитами, которых сам же привечал и возглавлял периодически!

Недавнее разграбление Берри по наглости превосходило все предыдущие грабежи, и Филипп понимал, что следует, конечно же провести добросовестное разбирательство и выплатить, наконец, долг по жалованью. Хотя бы для того, чтобы на суде, если таковой состоится, Гриссар не мог больше сетовать на своё «бедственное положение». Но… С одной стороны уступать этому бандиту совсем не хотелось, а с другой… Ла-Шарите слишком важный стратегический пункт для всех воюющих сторон, и, почему бы не забросить пробный шар для начала разговора именно с этой стороны – сразу станет ясно, насколько серьёзно настроена сестра. Гриссар, вроде бы, и с её мужем имел какие-то дела. Так что, если она приехала просить, то пускай сначала предложит…

– Я не стеснён в средствах, дорогая сестра, однако, свадьба потребует больших затрат, да и содержание войска обходится мне недёшево, – пожаловался герцог. – А аппетиты разбойника Гриссара одним жалованьем не удовлетворить, ты же знаешь.