Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Плиты под ногами прилегали друг к другу как-то странно, и девушка пошарила по ним руками в слабой надежде отыскать кольцо, за которое можно потянуть. Вдруг здесь окажется такой же люк, какой был у них, в Домреми? Люди там прятались иногда, во время внезапных нападений. И Клод подумала, что ей бы тоже не мешало сейчас спрятаться, потому что в сгустившейся тишине отчетливо послышались чьи-то тихие шаги. «Может, это причетник, или служка какой-нибудь», – укорила она себя за глупую трусость. Но ощупывать плиты не прекратила и, почти тотчас почувствовала, что одна из них шатается, и, если хорошенько надавить, может и поднимется…

Клод вздрогнула от звука, показавшегося ей оглушительным. Теперь она уже не сомневалась, что в церкви кто-то есть! Этот «кто-то» шёл к алтарю, стараясь ступать неслышно, но, кажется, на что-то наступил…

С удвоенной энергией девушка надавила на плиту, та поддалась, повернулась, и, почти тут же, рука Клод провалилась в открывшийся люк, а щека больно ударилась о поднявшийся край.

От этого нового повода испугаться, да ещё от резкой боли, она охнула и чуть не расплакалась. Одновременно с этим её провалившаяся рука упёрлась в земляной пол под плитой и наткнулась на что-то холодное, металлическое… Ладонь непроизвольно сжалась… «Силы небесные! – пронеслось в голове у Клод. – Это же меч!».

Осторожно, ещё не представляя, что будет с ним делать, она вытащила клинок, совершенно проржавевший, но всё ещё сохраняющий чёткие очертания, и замерла, увидев, что на рукояти блеснули драгоценным светом камни… Значит, меч этот не какой-то ненужный, зазубренный или поломанный, который забыли, или просто не стали доставать при постройке! Это реликвия, спрятанная здесь давным-давно для каких-то целей, и о ней, возможно, никто не знает…

– Что это у тебя? – спросил голос над самым ухом.

От неожиданности Клод, с криком, так и подскочила.

Перед ней стоял Рене. Но Рене совсем другой – не тот, каким она привыкла его видеть. Лицо герцога не было ни удивлённым, ни озабоченным, ни азартно-веселым. Не было в нём и подходящего случаю удивления. Рене, как будто увидел то, что и ожидал, но сам не верил, что увидит это.

– Ты знаешь, что у тебя в руках?

– Это меч.

Клод не знала, испытывает ли она облегчение от того, что незнакомец, ходивший в церкви, оказался Рене, или страх ещё остался, и поэтому её руки мелко дрожат.

– Это меч Мартелла, – незнакомым голосом выговорил герцог. – Когда-то он освободил эти места от сарацинов и основал этот город.

– Я не должна была его доставать? – тихо спросила Клод.

– Боюсь, что только ты.., – начал было Рене, но осёкся.

Девушка вдруг почувствовала, что клинок в её руке налился тяжестью, а ржавчина показалась ей кровавыми разводами.

– Надо положить его на место.

Она быстро нагнулась, уже не осторожничая, просунула меч в тайник и закрыла его плитой. Потом сказала, не поднимая глаз:

– Я хочу уйти отсюда.

И с удивлением услышала в ответ:

– Я тоже.

Шинон

(4 марта 1429 года)

Шинон, изо всех других французских городков, выросших возле крупных феодальных замков, выделялся своим особо «подчинённым» положением. Он располагался не «вокруг», не «перед», а «под». И, чтобы попасть из городка в замок, нужно было преодолеть довольно крутой подъём по улице, начинавшейся от перекрёстка Гран-Карруа.

Улица эта, как перекладина креста, ложилась по центральной площади Шинона, где на углу, как водится, был возведён колодец, ступени которого служили первой остановкой для любого путника. Не объехала его стороной и Жанна, с той лишь разницей, что напоить коня и умыться самой ей толком не удалось – толпа, встречавшая её в городе, была такая, что удивился даже Пуланжи. Правда, в отличие от совсем уж провинциального Фьербуа люди здесь вели себя более сдержанно. Большинство словно присматривалось, хотя и доброжелательно. Но раздавались в толпе и крики «Самозванка!», по громкости и нагловатости которых становилось ясно, что кричащим хорошо заплатили.

Нуйонпон на каждый такой крик готов был кидаться с мечом, но Жанна его удержала – «Они имеют право сомневаться». Сама же, стараясь не обращать ни на что внимания, кое-как освежила лицо ледяной водой и, вскинув глаза на возвышающийся на холме замок, поинтересовалась, где ей можно найти приют до того времени, когда дофин соблаговолит за ней прислать?

Несколько горожан объяснили девушке, как доехать до постоялого двора, и увязались следом, якобы, показывая дорогу. Остальная же толпа разделилась. Кто-то остался, недоуменно пожимая плечами, дескать, «ничего особенного», кто-то сразу ушёл, удовлетворённый тем, что честно отработал выплаченное, но большинство – ожидавшее чудо и не желавшее от него отказываться – двинулось к постоялому двору, гадая, что же будет дальше?

Ещё из Фьербуа, вместо того, чтобы как следует выспаться, Жанна написала дофину письмо. Очень длинное, очень подробное, в котором, как могла, пыталась объяснить, почему уверовала, что спасение может прийти только от неё. Что воля Божия, сначала едва осознанная и ничем не подкреплённая, утвердилась в сознании благодаря Клод – этой чистой душе и подлинной Господней посланнице, которая так чиста, что не посмеет взять в руки меч. Но, что она, Жанна, не просто готова воевать за дофина, но и может сделать это, не хуже любого другого воина, потому что, по воле Божьей, училась этому с детства…

Девушка полночи просидела в полутемной комнатке капелланова дома, ругаясь на непривычные к подобной работе руки, которые, по её мнению, могли бы выводить буквы не так коряво. Но она старалась изо всех сил, потому что доверить, тысячу раз продуманное обращение к дофину, каким-то другим рукам уже не могла. Разве что Клод. Но та не умела писать…

Зато само это письмо Жанна начала именно из-за Клод!

Во время скромного обеда она заметила синяк на щеке подруги и оттащила её в сторону, выяснять, в чём дело? Клод долго отнекивалась, но Жанна настаивала, и, в конце концов, стыдливо прикрывая ушиб, девушка была вынуждена рассказать, что, осматривая церковь, споткнулась, упала и ударилась щекой. Она надеялась, что расспросы на этом закончатся, однако Жанну провести было не легко. Во всяком случае, не для Клод. Сразу заметив смущение и отводимые в сторону глаза, Жанна потребовала подробного рассказа и узнала-таки про меч. А узнав, переменилась в лице, чем-то став похожей на Рене, когда он увидел клинок в руке Клод.

– Это же знак.., – прошептала Жанна. – Господь снова шлёт своё благословение! Меч Мартелла-освободителя! Помнишь? Падре Мигель нам о нём рассказывал?!

– Нет, – буркнула Клод, отворачиваясь.

Но Жанна, охваченная новыми мыслями, ничего уже не замечала!

– Воистину, Клод, тобой движет десница Божия! Мы должны снова достать этот меч! Я приеду к дофину с доказательством своей миссии – с мечом освободителем!..

Но Клод внезапно схватила её за руку.

– Ты не должна ехать к нему с оружием в руках! Может быть, всё ещё обойдется… Может, хватит и одного твоего присутствия… Но, конечно, если дофин пожелает, чтобы ты вышла на поле боя, тогда – да… Тогда ты можешь послать сюда кого-нибудь, чтобы меч снова достали, но только не теперь… Поверь мне, Жанна! Сейчас ты не должна!

Она смотрела так горько, и была словно напугана отказом, ещё не прозвучавшим. Хотелось ей возразить – сказать, что меч-символ не обязательно должен стать оружием. Но Жанна спорить не стала. Более того, хоть и с сожалением, отказалась, всё же, от своей затеи, решив, что прислать за мечом, действительно, можно и потом, а главное – явленный знак – уже свершилось, и никто этого не отнимет.

А потом решила написать письмо…

Рано утром один из лучников, приехавших с Рене, забрал обёрнутое грубоватым шнурком и запечатанное монастырской печатью послание, чтобы пуститься с ним в путь немедленно, опережая отряд, значительно выросший за счёт солдат молодого герцога. И Жанна, которая считала, что письмо, составленное ей, убедительнее быть уже не может, чуть позже пустилась в путь с твёрдым убеждением – в Шиноне, прямо у въездных ворот, её обязательно будут дожидаться люди, посланные дофином!

Увы… Хоть и говорят, что в мечту надо верить, но вера эта не всегда оправдывается. Или оправдывается не так, как виделось в мечтах.

В толпе, собравшейся вокруг приехавшей Жанны, не было ни одного представителя от двора дофина, как не было вообще никаких представителей власти. Но девушка только упрямо тряхнула головой, отгоняя лёгкие надежды. Не так – значит, получится как-нибудь по-другому. Поэтому, на постоялом дворе, сразу пройдя в свою комнату, она села на стул, готовая ждать столько, сколько понадобится…

Шинонский замок

(днями ранее)

– Ах, какая неосторожная, какая торопливая девочка!

Мадам Иоланда отодвинула в сторону письмо, написанное Жанной, и взяла чистый лист.

Старательно копируя чужие буквы, начала выводить первые строки нового письма. «Любезному Господину моему, дофину Франции…»

Она знала, что делает.

Тому лучнику, что привёз послание Девы, Рене строго-настрого велел передать его только в руки герцогини Анжуйской и никому более. И теперь мадам Иоланда готова была благословлять эту сыновнюю предосторожность! Жанна слишком уж откровенно написала о Клод, про которую здесь, при дворе, никому пока не следовало знать! Особенно теперь, когда от одних только разговоров про Деву споры в королевском совете едва не переходили в рукопашную!

«Потом…, всё потом…», – твердила себе герцогиня, сидя на специально созванном по этому вопросу совещании и, раздражённо слушая, как наученные Ла Тремуем королевские советники, с пеной у рта, доказывали недопустимость аудиенции для «какой-то крестьянки»! Она знала, что последнее слово скажет сама. И знала, что к этому слову Шарль прислушается – уж и так косит в её сторону, то вопросительно, то с досадой – почему, дескать, матушка молчит? Но она не встанет со своим словом до тех пор, пока противная сторона не вывалит все аргументы до последнего. А вот потом, по пунктам, её светлость опровергнет их доводы и выдвинет свои… Что, что, а уж убеждать мадам Иоланда умела. И, если давала себе такой труд, то исключительно по поводу тех вопросов, о которых знала всё досконально.

Раненный в «селедочной битве» Бастард слал ей донесения так же часто, как и дофину, с той лишь разницей, что дофину шли сухие отчёты, а герцогиня получала то, что можно было бы назвать криком души. Так что на руках у неё были не только факты и цифры, но и сведения о настроениях в Орлеане, полученные из первых рук…

Из-за возросших расходов на военные нужды возросла и талья1212
  Талья – королевский налог, введённый Людовиком Девятым вместо воинской повинности.


[Закрыть], что не замедлило сказаться на состоянии горожан, и без того достаточно угнетённых. А расходы всё росли. На покупку стрел для арбалетов, на покупку бомбард, на усиление дозоров и на содержание лазутчиков и лазутчиц, отслеживающих передвижения войск противника. Если же добавить сюда непомерные цены, которые заламывали крестьяне, пробирающиеся в осажденный город со скудным провиантом, то сумма становилась просто невероятной!

Разумеется, в городе стало зреть недовольство. И, разумеется, недовольство это, как гнойный нарыв, должно было где-то прорваться.

О том, где и как прорвалось, известие пришло совсем недавно, и мадам Иоланда подозревала, что без содействия Ла Тремуя тут не обошлось. Но осторожная, как всегда, она не стала поднимать скандала сразу – выждала время. И вот теперь, как раз накануне приезда Девы, эта её сдержанность должна была принести желаемые плоды и стать большой неожиданностью для господ, уже списавших её со счёта…

Герцогиня обвела глазами собравшихся.

До чего же мерзким стал двор Шарля без неё! Даже здесь, на королевском совете, главенствующие приоритеты выпирали во всей своей неприглядности.

Прямо возле дофина сидел внимательный, как голодный шакал Ла Тремуй. Рядом пристроился услужливый де Герсон, который, после неудачи на Констанцском соборе, где он тщетно требовал возмездия за смерть Луи Орлеанского, сначала, как-то сник, а потом снова воспрял возле трона, только что хвостом не виляя перед Ла Тремуем. «Не сомневаюсь, этот ловкий пройдоха выставился перед Герсоном главным подстрекателем убийства герцога Бургундского, чем и заслужил такую преданность, – подумала мадам Иоланда. – И дурачок Герсон теперь готов каштаны из огня для него доставать, думая при этом, что служит благому делу…».

Возле де Герсона, задрав голову к выступающему перед собранием монаху Сегену, согласно кивал головой профессор теологии Гийом Эмери. Уж этого точно позвали за его прагматизм. При дворе уже не найдётся человека, который бы ни разу не слышал добротно обоснованных утверждений этого богослова о недопустимости обращений ко всякого рода сомнительным прорицателям. Они-де, в большинстве своём наущены дьяволом, поэтому каждого следует проверять с пристрастием и крайне жестко, так, чтобы ни малейшего сомнения в их чистоте не осталось. Все отлично знали, что Эмери открыто порицал пристрастия герцогини Анжуйской к «неформальной теологии» и отлично понимали, почему профессор был вызван на это совещание. Он и Сегену, только что вслух не поддакивал, лишь потому, что тот, почти слово в слово, повторял доводы самого Эмери, ловко подвязывая их к текущему моменту. По словам преподобного бенедектинца, принять Жанну означало, прежде всего, провести тщательную проверку подлинности её слов, а это, в свою очередь, отнимало время, которого и так уже не хватает.

– Люди в Орлеане на пределе! – потрясал сухим указательным пальцем монах. – Им наши надежды на это, якобы, чудо, непонятны так же, как умирающему непонятно желание близких купить ему новую кровать! Если кому-то при дворе угодно таким образом поднять дух осаждённым, для этого вполне достаточно и тех многочисленных провидцев, коих в Шиноне приветили уже в количестве большем, чем требуется! Но мне почему-то кажется, что в Орлеане ждут от нас чего-то другого, более существенного…

Глаза мадам Иоланды, блуждавшие по залу, тяжело и недобро остановились на Сегене.

«Кому-то при дворе…».

Намёк был столь прозрачен, что многие, почти машинально, повернули к ней головы, но тут же смущённо опустили глаза – кто знает, насколько мадам ещё в силе, а им, как Сегену, Ла Тремуй не покровительствует. И только сам царедворец еле заметно усмехнулся и посмотрел в глаза герцогине с открытым вызовом.

«Чёрт бы тебя побрал, вместе с твоими прикормышами!» – подумала она, с досадой переводя взгляд на возвышение, где сидел дофин.

Мадам Иоланда, когда пришла, нарочно не села туда же, хотя её место было возле Шарля. Но на его молчаливый приглашающий жест она даже не ответила, а прошла вдоль длинного стола, за которым уже сидели в полном составе и друзья, и враги, к самому дальнему его краю, где понуро пристроились господа де Виллар и дю Тийе.

Этих двоих Бастард прислал в Шинон, чтобы подробнее разузнать, что за Дева едет к дофину. Но сегодня они станут ещё и свидетелями обвинений, которые мадам Иоланда намерена выдвинуть, и их вид – эти впалые щеки и потухшие без надежды глаза – явятся необходимым, наглядным укором забывшемуся Шарлю.

Герцогиня с надеждой посмотрела на «друзей». Ришемон, Алансон, Гокур… Первый отстранён и обижен, второй – связан честным словом, а третий, хоть и сражался до последнего дня, но уже и сам, кажется, не понимает, зачем и за что? Он да ещё Ла Ир, не то что разговоры, одни только намёки на мирные переговоры с Бургундией воспринимают, как пощёчины. А Гокур ещё и потому, что стоял у истоков этой войны, командуя гарнизоном Арфлёра в том памятном, пятнадцатом году, когда Монмут развязал свою военную кампанию. Три года назад доблестного капитана выкупили из плена у герцога Бэдфордского за двадцать тысяч экю золотом, и господин де Гокур – не так давно занимавший должность камергера герцога Орлеанского – первым делом кинулся под знамёна своего бывшего сюзерена – то есть, к Жану Бастарду. Победа при Монтаржи добавила славы его послужному списку, да и теперь, приехав из Орлеана вместо раненного Бастарда, Гокуру не стыдно было смотреть в глаза окружающим. Тем растеряннее он выглядел на этом совете, не зная, чем возразить на слова, вроде бы верные по форме, но далёкие от реальности по смыслу.

– Орлеан устал от войны! И, единственное, что может принять, как чудо, это возвращение к миру и покою! – не унимался Сеген. – Чем тратить время на пустопорожние споры о какой-то крестьянке, не лучше было бы озаботиться поиском каких-то путей для скорейшего решения проблем этого несчастного города – нашего последнего оплота!

Ну, всё! Вот теперь, довольно!

Мадам Иоланда шумно вздохнула, подавила зевок, не слишком, впрочем, скрывая его от окружающих, и демонстративно принялась рассматривать узоры на своём веере с видом человека, смертельно скучающего.

Де Сеген остановился.

– Вижу, вашей светлости слушать меня неинтересно? – спросил он ядовито.

– Отчего же? – герцогиня, не поднимая на него глаз, пожала плечами. – Мне было очень интересно, до тех пор, пока вы не стали повторяться.

Монах с достоинством поджал губы.

– Рад, мадам, что вам было интересно, хоть немного.

– И даже не немного, святой отец. Мне было безумно интересно наблюдать, как ловко вы прикрыли ворохом красивых фраз тот факт, что к Филиппу Бургундскому, в обход совета, уже было отправлено посольство – якобы, от жителей Орлеана – с просьбой взять город под свою руку. Вероятно, господин Ла Тремуй нашёл самый короткий и лёгкий путь решения проблемы, но, не имея возможности добиться от нашего короля прямого согласия на начало мирных переговоров с Бургундией, решил зайти с другой стороны. Пусть даже и ценой смертельного оскорбления, которое он нанёс командующему обороной города.

Рыцари за столом возмущённо загалдели, переглядываясь и спрашивая друг у друга, правда ли то, что они только что услышали, так что, пришлось и дофину, вслед за ними, повернуться к Ла Тремую с вопросом:

– Это правда? Посольство действительно отправлено?

Ла Тремуй злобно сверкнул глазами в сторону герцогини и неопределённо фыркнул.

– Полагаю, да, раз герцогиня говорит об этом так уверенно… Но, с другой стороны, я вполне могу понять старейшин – это, скорее, жест отчаяния, ваше величество. Расходы на оборону растут, да и командующий тяжело ранен и не может защищать город с полной отдачей. Кроме того, права его весьма сомнительны, тогда как герцог Филипп является кузеном законному сюзерену, находящемуся в плену. Обращение к нему за помощью, должно, в известном смысле, стать для Бастарда, скорее, облегчением…

– А эти господа уверяют, что оно стало оскорблением!

Мадам Иоланда положила руку на стол по направлению к господам де Виллару и дю Тийе, настороженно притихших на своих местах. Их вообще-то прислали сюда по другому вопросу, но, если попутно прояснится унизительный факт обращения за помощью к Филиппу Бургундскому, тоже будет неплохо…

– Они уверены – город можно отстоять, и Жан Бастард вполне способен сделать это, даже со своим ранением.

– Вероятно, у городских старейшин другое мнение на этот счёт, – преувеличенно любезно заметил Ла Тремуй.

– И поэтому они посылают не кого-то из своих рядов, а господ де Ксентрая и д'Орги – бывших соратников мессира де Ла Тремуя по службе старому Филиппу Бургундскому? – холодно улыбнулась мадам Иоланда.

Де Гокур хлопнул рукой по столу.

– Так я и знал!

Он осмотрел присутствующих с таким видом, с каким обычно балаганный «хор» объявляет комическую сцену.

– То-то Дюнуа так удивлялся, почему именно эти двое? Да и вообще – почему? Ведь он удерживает город… Пусть тяжело, но удерживает… Однако, теперь мне будет чем его «утешить».

С ударением на последнем слове Гокур окинул Ла Тремуя крайне выразительным взглядом и отвернулся. А среди рыцарей за столом снова поднялся тихий ропот.

– Я разберусь с этим.

Дофин тяжело и незнакомо посмотрел мадам Иоланде в глаза, чем немало её озадачил.

– Чуть позже… разберусь.

Прежде он никогда так не смотрел. И герцогине понадобилась почти минута, чтобы «переварить» этот взгляд.

– Разумеется, вы правы, сир, – слегка поклонилась она, – разумеется, позже, потому что сегодня нас здесь собрала другая забота… И, мне кажется, девушка, которая пришла…

Но тут взвился с места не желающий сдаваться Ла Тремуй.

– Девушка, которая пришла, как раз и могла стать косвенной причиной обращения к Филиппу! – зло перебил он. – Возможно, даже до Орлеана дошли слухи о пагубном пристрастии герцогини Анжуйской ко всякого рода шарлатанам, и весть ещё об одной «Божьей посланнице» просто заставила их бессильно опустить руки! И отправить к Филиппу людей, послуживших когда-то верой и правдой Бургундскому дому, чтобы добиться у него доверия не сказками о чудесах, а напоминанием о реальных заслугах!

– Не забывайтесь, сударь! – рыкнул со своего места Ла Ир.

Но мадам Иоланда лишь устало прикрыла глаза.

– Похоже, господин Ла Тремуй не может убеждать, не оскорбляя. Но сегодня подобное оскорбление я уже пропустила мимо ушей. И готова пропустить снова, если граф объяснит, почему так уверен, что девушка, которую все называю Девой из пророчества, шарлатанка?

Ла Тремуй раскрыл было рот, но, мгновенно оценив расставленную ловушку, едва не заскрежетал зубами от злости.

Догадалась ли мадам Иоланда, что он знает о её причастности к явлению Девы, или нет – неизвестно. Но своим вопросом руки ему она повязала крепко! Слишком долго владея информацией, Ла Тремуй привык думать об этом деле с позиций своего знания. Но сейчас его знаниям была грош цена! Не объявлять же во всеуслышание, что он много лет догадывался о подготовке такой, право слово, еретической мистификации, но ни разу, ни словом, ни делом, не попытался её предотвратить! Да и с доказательствами могла выйти неловкость – пришлось бы тащить на свет странноватое и, явно неприглядное, поручение королевы Изабо, а этого дофин никогда не простит. Так что, как ни крути, но придётся признавать поражение и слегка снизить тон, пока его крепкие позиции не зашатались…

– Я не уверен, мадам, – изображая, то ли смущение, то ли смиренную терпеливость, пробормотал Ла Тремуй. – Я ни в чём не уверен. Ни в чём. Потому что несу тяжёлое бремя ответственности перед моим королём и не могу позволить себе, так же благодушно, как вы, принимать на веру то, что требует тщательной проверки.

– Но девушка уже произвела впечатление на Карла Лотарингского, не говоря уже о коменданте Вокулёрской крепости.., – тут мадам Иоланда впервые обратилась прямо к Шарлю, – Единственной крепости в восточных областях, которая сохранила верность вашему величеству. Неужели преданная служба её коменданта не стоит того, чтобы эту девушку хотя бы принять, как он того просит?!

Шарль, набычившись, взглянул на герцогиню.

– Господин де Ла Тремуй служит мне так же преданно, – раздельно выговорил он.

И лицо мадам Иоланды потемнело…

Шарлю не нравилось всё, что здесь происходило.

Ему надоело разрываться под фламбержем1313
  Фламберж – двуручный меч с волнистым лезвием, оставляющий рваные раны.


[Закрыть], который ковали своим противоборством «матушка» и первый советник. И вообще надоело быть этаким, словно неодушевлённым «яблоком раздора». Слава «Буржского короля», при всей своей унизительности, представлялась ему вполне верной, а эти двое не давали никакой возможности доказать всему миру обратное!

Да, не следовало так унижаться и каяться десять лет назад, после убийства герцога Бургундского. Сожалеющий взгляд «матушки» до сих пор стоял у Шарля перед глазами. И, чем более явными становились признаки того, что Европа обо всём забыла, тем более раздражающим становился этот взгляд.

«Я не прежний ребёнок», – твердил себе дофин. Но стоило мадам Иоланде появиться рядом и заговорить неважно о чём: о политике ли, о делах ли при дворе или о его собственной семье, как что-то внутри непроизвольно сжималось, признавая, что права, права, она снова во всём права! Её советы всегда действенны, помощь существенна, и всё бы ничего, кабы не это сожаление, застрявшее во взоре! Его отголосок Шарлю мерещился теперь у всех – у Дю Шастеля, у Ла Ира и даже у собственной жены, которая говорит, что сочувствует.., всегда сочувствует, а на деле, наверняка, сожалеет так же, как и её мать! Недавно Мари спросила, почему Шарль с ней больше не нежен и в первое мгновение он смутился. Но тут же снова увидел… А потом почти прокричал:

– Я теряю королевство, мадам!

И в ответ услышал:

– Я сожалею…

А этим сожалением, чёрт его раздери, Шарль сыт уже по горло!

На том мосту, где он отдал приказ об убийстве герцога Бургундского, на него смотрели с ожиданием и надеждой. И никаких сожалений или сочувствий, потому что правителя нельзя жалеть или осуждать!

Вот Ла Тремуй – он всё понимает, хотя и пройдоха, каких мало. Но, может, потому всё и понимает, что пройдоха? В любом случае, его настороженное ожидание Шарлю куда милее всех сожалений и сочувствий. Он прекрасно осознаёт, чего ждет Ла Тремуй – его монаршей милости. И это приятно! Это, как раз то, что поднимает «Буржского королька» до положения короля!..

А взгляды, которые дарит Катрин де Ла Тремуй, вообще одурманивают до самозабвения!

С некоторых пор Шарль вдруг начал находить особую прелесть в этих нагловатых, как вызов на турнир, и таких многообещающих взорах! Дарила их не одна только мадам Катрин, но и некоторые фрейлины при дворе его жены. Красивые дочери знатных семейств… Мог ли прежний, забитый мальчик мечтать когда-либо о таком внимании? Это не постное сочувствие Мари – это преклонение перед властью и силой, которое он так часто наблюдал в женщинах во время турниров, и которое, словно хорошая свита, в той же мере необходимо королю, в какой не нужны ему порицание и жалость…

«Я не прежний ребёнок!».

Однако, когда известие о «селёдочной битве» дошло до Шинона, он целую ночь просидел в своих покоях, дрожа от страха. Казалось, что прямо утром к замку подъедет другой гонец, уже с английскими леопардами на камзоле, и объявит, что Орлеан пал…

«Матушка, матушка, спаси меня!», – всхлипывал Шарль, зарываясь лицом в подобранные к подбородку колени.

Ах, если бы она пришла, как раньше! Или, хотя бы прислала к нему Танги… Преданного Танги, который спас его когда-то из захваченного Парижа…

Но утром никакого гонца не было, а мадам Иоланда была слишком занята – писала какие-то письма и всё совещалась, совещалась, совещалась… Пришёл только Ла Тремуй. И снова предложил мирные переговоры с Бургундцем, говоря, что это хоть какой-то путь к спасению.

Не самый лучший выход, учитывая все обстоятельства, однако, на фоне ночных страхов, это действительно привлекало…

– Да, да, да! – закивал тогда Шарль.

Но тут же порывисто схватил Ла Тремуя за руку.

– Нет.., подождите…

«Надо посоветоваться с матушкой», – едва не вырвалось у него. И Ла Тремуй это понял. И не сдержал презрения, тенью промелькнувшего по его лицу.

Вот тогда Шарлю всё окончательно и перестало нравиться.

Хорошо, что приехал Алансон, с которым можно было поговорить, хотя бы, по-дружески. Но герцог был связан по рукам и ногам своим выкупом и помочь ничем не мог.

И тут – о чудо! – приходит эта девушка!

Шарль сразу понял, какой драгоценный шанс дарит ему Судьба. И дело было не только в спасении. Помешанная на всяких кудесниках матушка, наверняка, станет ратовать за эту девицу, даже невзирая на её плебейское происхождение. А Ла Тремуй, чьи планы, в этом случае, полетят к чёрту, конечно же, станет возражать. Шарль даст им возможность сцепиться друг с другом открыто, а потом поступит, как истинный король – не уступит никому! То есть, девушку он обязательно примет, потому что не дурак – понимает, каким мощным стимулом может стать её «божественное» призвание – и выслушает, и обязательно при всех, но так, чтобы ни матушка, ни Ла Тремуй не смогли бы торжествовать!

Он и на это совещание согласился, чтобы конфликт выглядел ярче. И позволил обеим враждующим сторонам пригласить своих сторонников, чтобы более чётко определились границы «за» и «против». И даже «Соломоново решение» приготовил…

Тут спасибо Алансону – это он подсказал отличный розыгрыш с переодеванием. Вроде бы и развлечение, но, в то же время, и проверка. Шарль хохотал, как безумный, когда герцог изложил свой план, и даже предложил подучить, как-нибудь, эту девицу «найти» его в толпе, чтобы утереть всем нос. Но сам же от этой идеи и отказался.

– Сначала посмотрю на неё, – сказал он, сделавшись вдруг серьёзным. – Если девица сумеет быть убедительной сама по себе, я поверю, что Господь желает мне помощи. А если она глупа, как все эти крестьянки, которые считают, что несколько лишних молитв за день делают их всевидящими, то пусть прогорит в адском огне вместе со всеми своими планами, каковы бы они ни были! Я не матушка, чтобы привечать всех, кому взбредёт на ум говорить от имени Господа…

Да, он не матушка. Он не стал «делать лицо», как она, когда явилась на это совещание. Молча слушал де Сегена и терпеливо ждал, когда конфликт разгорится во всей красе, чтобы одним махом уравновесить обе стороны.

Но известие о посольстве, отправленном к Филиппу Бургундскому из Орлеана стало новостью, более чем неприятной!

Шарль готов был терпеть Ла Тремуя за его угодливое ВЫЖИДАНИЕ королевской милости, без которой тот не смеет ни шагу ступить. Но действовать за его спиной – а в том, что рука преданного советника к посольству приложена дофин нисколько не сомневался – это уже из разряда действий по другим правилам! Да и матушка своими разоблачениями добилась совсем не того эффекта, которого желала. Она ведь не сию минуту узнала о посольстве, но предпочитала молчать и дожидаться удобного момента ради собственной победы, но никак не ради его, Шарля, интересов!

«Я разберусь», – процедил он сквозь зубы, зло ощущая, что матушка снова загоняет его в привычное стойло неуверенности перед всеми этими рыцарями, большинство из которых Ла Тремуя, и без того не жаловало. «Разберусь… позже…». – добавил он, надеясь вернуть себе преимущество. Но она заговорила снова, заговорила, обращаясь прямо к нему тем победным тоном, который он так хорошо знал, и давила, добивала своего противника тем, к чему рыцари, сидящие за столом, особенно чутки – «единственная верная вам крепость…, преданно служащий комендант…». Да, да, чёрт побери! Всё это он и сам понимает! Но зачем она снова ведет себя с ним, как с ребёнком, которого следует учить и учить?! Проклятье! Теперь согласие принять эту девицу будет выглядеть, как уступка ей!

И, хотя на Ла Тремуя он был страшно зол, Шарль всё же выдавил из себя:

– Господин де Ла Тремуй тоже служит мне преданно…

Исключительно ради того, чтобы не дать матушке чувствовать себя победительницей.

Лицо мадам Иоланды потемнело.

– Не стану спорить, сир, – произнесла она ледяным тоном. – Но, раз уж вы преданность господина де Ла Тремуя ставите выше любой другой, не могу не спросить, готовы ли ваше величество так же уверенно ответствовать Господу, когда он спросит, почему преданность своего советника вы предпочли его воле?