Читать книгу "Жанна д'Арк из рода Валуа"

Мари посмотрела с пониманием. Ей ли не знать!

Года четыре назад Гриссар захватил в плен Ла Тремуя, уже тогда искавшего сближения с Бургундским домом и, как раз ехавшего к герцогу. Министр французского короля заранее оговорил свободный проезд через Ла-Шарите, но, оказавшись в городе, с удивлением узнал, что является пленником господина Гриссара.

Ох и паника тогда поднялась!

Взбешённый, но и напуганный Ла Тремуй забросал письмами своего брата по матери д'Альбре, умоляя, как можно скорее прислать за него выкуп в размере затребованных Гриссаром четырнадцати тысяч полновесных экю! Но Гриссар одним только выкупом не ограничился. Прекрасно понимая, чем эта выходка может обернуться для него впоследствии, он взял с Ла Тремуя ещё и расписку в том, что никаких претензий к нему министр не имеет, а наоборот, всем очень доволен и крайне благодарен за хорошее содержание.

«Вас ведь кормили, сударь, и даже сажали с собой за один стол, – заявил Гриссар, честно глядя Ла Тремую в глаза. – А моя супруга вела с вами беседы, которые вы находили весьма приятными. Разве одно это не заслуживает благодарности?» И Ла Тремуй, сцепив зубы, расписал своё пребывание в крепости в самых пышных выражениях, а потом отправил ещё одно письмо д'Альбре, прося прибавить к выкупу подарки для мадам Гриссар.

Позже он возместил ущерб и компенсировал свои страдания том, что выплакал у Шарля право взимать пошлину на продукты и талью со всех своих земель в Лимузене, Пуату и в Анжу, из-за чего едва не вышло крупной ссоры с герцогиней Иоландой. Но самым смешным во всём этом было то, что ещё до пленения Ла Тремуй имел с Гриссаром тайные сношения и считал его, вполне преданным, своим агентом. Вернувшись же ко двору в страшном негодовании и не совсем ещё придя в себя от унижения, он забыл о всегдашней своей осторожности и проговорился тому, кому проговариваться не следовало. Так что, уже через день, о новости узнали все противники Ла Тремуя, в том числе и коннетабль Ришемон.

– Что ты намерен с этим делать? – спросила тогда Мари.

– Ничего, – не задержался с ответом супруг. – Ла Тремуй всё равно выкрутится, да ещё и меня ославит клеветником. Но вот господин Гриссар внимания явно заслуживает… Он на днях прислал мне очень дружественное письмо и щедрый подарок. Я всё не мог решить, что с этим делать. Но теперь, кажется, отвечу также дружественно…

– Но он бесчестный человек, Артюр!

– Ну и что? Всякий хорош, если уметь им управлять. Главное – я уже знаю, что у него нет чести. Но я так же знаю, что его можно купить… А в делах с господином Ла Тремуем рыцарская честь только помеха…

Так что мадам Мари была прекрасно осведомлена, о ком сейчас шла речь. Но последнее, произнесённое Филиппом «ты же знаешь», заставило её насторожиться.

Как человек, располагающий целым штатом шпионов, брат, конечно же, был в курсе всех связей своего наёмника и вряд ли желал удивить осведомленностью сестру. Скорее, он намекал… или указывал отправную точку, с которой следовало начать серьёзный разговор?

Пожалуй, что так.

А если так, то значит, что?

Значит, торг начался…

И к понимающему взгляду мадам Мари добавила ещё и улыбку.

– Пожалуй, с этим Гриссаром мы могли бы тебе помочь, Филипп.

– Каким образом?

– У Артюра есть способ воздействия на него.

– Деньги?

– Не только…

Брат и сестра посмотрели друг на друга, как соперники на турнире.

– Гриссара интересуют только деньги, – сказал Филипп.

– Предложение Артюра его тоже заинтересует, не беспокойся.

Герцог откинулся на спинку стула, не отрывая взгляда от лица сестры.

– Я уже заинтересован.

– Тогда скажи, устроит ли тебя, если господин Гриссар отправится в скором времени, скажем, в Нормандию? Там он сможет награбить вдвое больше того, что ты ему должен.

– В Нормандию?! – Брови Филиппа сами собой поползли вверх. – С какой стати?.. То есть, меня бы это, конечно, очень устроило, но крепость? Оставить Ла-Шарите без защиты в такое время?!

– Ни с крепостью, ни со всей Ниверне в ближайшее время ничего не случится. Городского гарнизона на мелкие набеги вполне достаточно, а когда уедет главный бандит, возможно, и этого не понадобится.

– Почему ты так уверена?

– Потому что очень скоро под Орлеаном станет очень интересно…

Филипп, с деланным разочарованием фыркнул.

– Господи! Что может быть интересного под Орлеаном? Там всё давно предрешено.

– Что предрешено, может измениться.., – начала было Мари, но брат не дал ей договорить, чтобы разговор не свернул в другое русло.

– Судя по всему, ты имеешь в виду Деву, которая пришла к дофину. Вероятно, Шарль воспринял её слишком серьёзно, поддался родовому безумию и готов поставить крестьянку во главе своей армии, но, сама посуди, кто в эту армию пойдёт?! Простолюдины? Они, конечно, могут доставить хлопот, но, уверяю тебя, не надолго, и вряд ли это будет интересно.

– Все пойдут, Филипп! – уверенно сказала мадам Мари. – Все военачальники дофина! И даже Артюр.., и даже в том случае, если его не позовут!

– Не понимаю…

Мадам Мари насмешливо взглянула на брата.

– Только не пытайся меня уверить, Филипп, будто ты всерьёз считаешь эту девушку обычной крестьянкой, которая услышала Бога.

Теперь насторожился герцог. Что сестра имела в виду? Только ли его здравый смысл, или она что-то знает о бумагах отца, так любезно найденных Кошоном?

Теоретически, Филипп был готов и к этому. Их с Кошоном дела, при всей таинственности, потребовали привлечения и других людей – соглядатаев, военачальников, особенно, при осаде Вокулёра – так что, кое-какие слухи вполне могли просочиться. Но поскольку по тону сестры ничего нельзя было понять, герцог решил удивлённое выражение с лица не убирать.

– Возможно, эта девица слышала и не Бога, а кого-то, стоящего немного ниже, – пробормотал он. – Но почему бы ей не быть простой крестьянкой?

– Потому что по крови она сама не намного ниже Бога!

– Не пугай, сестра! Надеюсь, ты не пытаешься меня уверить в том, что девица – святая или явлена миру непорочным зачатием?

– Боже сохрани! Но перед её приходом герцогиня Анжуйская собрала целый совет из преданных военачальников, и даже вызвала в Шинон моего мужа! Как ты думаешь, ЧТО она им сообщила?

– Неужели родословную Девы?

– Почти!

– Разве она имеет к этому отношение?

– Ты не поверишь, как давно!

Ну, наконец-то!

Филипп подался вперёд.

– Так девица бастард?! Чей же? Герцогини Анжуйской?

Мари, с минуту, смотрела на него с видом человека, не совсем осознавшего, что ему сказали. А когда поняла, запрокинула голову и захохотала.

– Ты с ума сошёл, братец! Мадам Иоланда и бастард – понятия несовместимые! К тому же, бери выше и смотри туда, где уже давно не разобрать, кто от какого отца родился!

– Так ты говоришь о…

– Тсс!

Мадам Мари отодвинула блюдо и вазу, мешавшие ей, глубоко облокотилась о стол и подалась к брату всем телом.

– Я дала Артюру слово, что ты – рыцарь, который не употребит мою откровенность во зло, поэтому он позволил рассказать… Мы меняем эту тайну на твою помощь!

Но герцог про помощь уже не слышал. Сердце его заколотилось в предвкушении. Вот оно! Вот та необходимая составляющая, которая позволит, наконец, вести свою игру, не опасаясь в сумерках неведения ступить не туда! Значит, девчонка, действительно, бастард Изабо! Ребёнок, о котором каким-то образом стало известно герцогине Анжуйской, и которого она прибрала в рукав, как карту, в любом другом случае, кроме этого, совершенно бесполезную! Но теперь, при сложившемся раскладе, это был такой козырь, который не очень-то и побьёшь! Ох, до чего же дальновидная баба! Ей-богу, как тут не восхититься! Крестьянка королевских кровей одним махом угождает всем – и знати, и черни… И, да, пожалуй, под Орлеаном действительно будет интересно…

– И об этом при дворе уже знают? – спросил Филипп на всякий случай, хотя прекрасно понимал, что о ТАКОМ должны знать далеко не все.

– Ну, что ты, – почти обиделась Мари. – Только тот же, очень узкий круг посвящённых, куда дофин, кстати, до сих пор не входит. Он сейчас вне себя от радости, что кто-то видит в нём настоящего короля, и, как дурак с погремушкой, носится с идеей своей избранности… И пусть. Немного уверенности ему не повредит…

– Кто же тогда входит в этот избранный круг?

– Достаточно того, что туда входит мой муж и не входит Ла Тремуй, который из кожи вон лезет, чтобы отправить девицу обратно в её деревню.

Филипп улыбнулся. Этого, действительно, достаточно. Похоже, узкий круг посвящённых сплошь в оппозиции к министру, и рассчитывает, разыграв свой козырь, очень скоро свести на нет всё его влияние.

– Хотите одним ударом сбить с ног и Бэдфорда, и Ла Тремуя?

– Кто победит первого, тот отодвинет от трона второго – это же очевидно! Ла Тремуй не воин – толку от него дофину сейчас не много, учитывая, что он вряд ли захочет финансировать предстоящую военную кампанию. Это снова сделает герцогиня Анжуйская, и она же обещала способствовать возвращению Артюра ко двору. А он может принести не одну победу, ты же знаешь… Да и вся армия настроена очень решительно! Они могут победить, Филипп, а ты мог бы им помочь!

– К дофину я не примкну! – резко заметил герцог.

– И не надо… Достаточно оставить без помощи англичан!.. Я знаю, Филипп, что твои отношения с Бэдфордом уже не те, что были… Знаю, про то, как высокомерно он с тобой обошёлся в вопросе по Орлеану… Но теперь, может, так и лучше? Теперь ты имеешь не только основания, но и возможности напомнить Бэдфорду, что и ты во Франции лицо не последнее, и «отвратить от них лик свой»…

– Это, пожалуй, слишком.., – пробормотал Филипп, стараясь не выдать радости.

За тайну, которую сообщила сестра, он готов был душу продать, а его лишь уговаривают поступить так, как он и сам собирался!

До чего же удачно всё сложилось!

И с этим Ла Тремуем тоже… На будущее… Всесильные фавориты, когда их загоняют в угол, становятся беспринципнее любого разбойника, но и гораздо покладистей, чем во времена фавора. А не супруг ли дорогой Мари говорил, что сгодится любой прохвост, надо только знать, как он управляется…

Кстати, о прохвостах… Гриссара, действительно, не худо было бы куда-то услать – слишком многим хозяевам он служит…

– Отношения с Бэдфордом я первым разрывать не стану, – твёрдо заявил герцог. – Но ты, моя прекрасная сестра, не должна сомневаться в благодарности герцога Бургундского. Пускай Ришемон подбросит Гриссару мысль о Нормандии – я уверен, он клюнет. Со своей стороны обещаю, что уже сегодня отправлю гонца к Орлеану и отзову ВСЕ свои войска… Но не больше! Мои земли нуждаются в защите, и воевать против дофина я не перестану. Однако…

Филипп замолчал и задумчиво повернулся к окну. Отсюда площадь с павильонами, пожалуй, не видна…

– Однако, скоро прибудет моя невеста… К свадьбе так много всего потребуется. Боюсь, на какое-то время, все другие дела меня мало будут волновать…

Шинон

(начало марта 1429 года)

Когда большая часть жизни прошла в неуверенности и сомнениях, которые только крепли от обид, идущих извне, и приправлялись горечью, бьющей изнутри, словно родник в темной пещере, любая радость, попавшая в такую смесь, тускнеет и меркнет, подобно ярким искрам, занесённым в мутную воду. Поэтому Шарль, хорошо знакомый с чувством опустошения, возникающим после того, как радость потухла, постарался не задерживаться в каминном зале, когда вывел туда Жанну и объявил, что верит ей во всем. Твёрдое убеждение, что восторг, охвативший его и ещё не осквернённый ничьим любопытством, нужно унести, как можно скорее, в тайники своего одиночества, гнал дофина от его двора и от матушки, которой он почти приказал на ходу: «Позаботьтесь о девушке, мадам!», и даже не поднял глаз, чтобы не увидеть снова этого безжалостного сочувствия! Всё! Он больше не нуждается ни в заботе, ни в опеке, ни в чём! Он вырос из пажеского камзола и готов надеть доспехи отчуждённости, лишь бы не потерять этого восторга – стоять надо всеми и знать, что выше только Бог, и он простёр свою длань над его головой!

Даже девушка, которая пришла и принесла благую весть, была сейчас, именно в эту минуту, не нужна. Главное для него она уже сделала. А всё, что сделает потом, будет сделано уже для других – для его подданных и его королевства, которое он примет на коронации и не отдаст уже никому!

«Я король! Я король!», – твердил себе Шарль, широко шагая по тёмным коридорам замка, и даже не замечая, что паж с факелом за ним совсем не поспевает. Явись здесь сейчас, так пугающее всех, привидение Великого магистра де Моле1515
  Жак де Моле – Великий магистр ордена тамплиеров, во время процесса над орденом, содержался в тюрьме Шинонского донжона.


[Закрыть], он бы твёрдой рукой осенил себя крестным знамением и прошёл бы мимо, поморщившись с досадой на то, что кто-то осмелился преградить ему путь в такой момент!

В покоях тоже было сумрачно. Дофина скоро никто не ждал, поэтому факелы на стенах не горели.

– Ты мне не понадобишься, – бросил он слуге, придремавшему возле спальни. – Запали свечу и ступай… И всем скажи, чтобы уходили – я хочу побыть один!

От внесённой свечи по стене поползла, возвышаясь, гигантская тень, и Шарль застыл, глядя на неё, как на знамение. Он станет великим королем! Станет! Потому что никому из предков, да и до них – даже Филиппу Красивому.., даже Людовику Святому, со всем его благочестием, не было явлено такого чуда, которое свершилось только что в каминном зале!

Надо же, простая крестьянка, а слышит голос Божий, тогда как все его епископы.., да, что там епископы – сам папа со своими кардиналами – не пытаются даже прислушаться! Или все они уже давно не слуги Господни?

Шарль закрыл лицо руками и затрясся в беззвучном полусмехе, полуплаче.

Наступила разрядка.

Бог весть сколько времени сжатая в пружину душа, наконец, распрямилась и вытолкнула вон сидящую, как заноза, мысль: «нелюбимый, потому что незаконный!».

– Теперь Бог меня усыновил! – закричал Шарль в потолок.

И тень на стене, вторя ему, гордо вскинула голову.

Тем временем в зале, не давая никому опомниться, мадам Иоланда поспешила оградить Жанну от любопытствующих придворных и любых расспросов. Шарль толком не успел ещё выйти, как она уже подозвала мадам Беллье, ведавшую в замке всей челядью, и велела ей отвести девушку в донжон1616
  Донжон – центральная башня замка, последний оплот его жителей во время осады. Донжон строился с таким расчётом, чтобы захватить его было невозможно, даже если весь замок будет захвачен. Поэтому в донжоне было множество помещений, пригодных для складов, которые в мирное время использовались и как казематы.


[Закрыть], где, ещё днём, на всякий случай, были приготовлены комнаты.

– Дева должна отдохнуть! – возвестила герцогиня. – Завтра мы подберём ей достойный двор и будем ждать дальнейших распоряжений его величества.

Придворным ничего не оставалось, как снова согнуться в поклонах, провожая уже её светлость, а потом, подобно растревоженному улью, задвигаться, загудеть и начать недоумённые перемещения, постепенно приходя в себя и обсуждая произошедшее.

– Никого нельзя пускать к ней, хотя бы в первые дни, – шёпотом говорила мадам Иоланда Рене, вышедшему за ней следом. – Список людей, которыми следует окружить Жанну, я уже составила, но этим займётся дю Шастель. А ты, мой друг, немедленно пошли кого-нибудь за Клод. Представим её, как пажа… Пока… Да постарайся, чтобы этот приезд прошёл, по возможности, незаметно.

Стремительная, как никогда, она почти ворвалась в свои покои, растревожив прислугу, которую тут же и отослала вон. Рене был отослан следом, столкнувшись в дверях с задумчивым Танги дю Шастелем.

– Думаю, этих людей будет пока достаточно, – сказала герцогиня, подавая рыцарю список, уже несколько дней лежащий у неё на столе. – Надо только добавить сюда этого монаха, Паскереля. Он первым исповедовал Деву, пускай остаётся при ней духовником. Это получится очень кстати, если кому-то взбредёт в голову сказать, что я окружила Божью посланницу своими людьми.

– Всё равно скажут, мадам, – обронил дю Шастель, заглянув в список и сразу же наткнувшись на имя Пьера де Бове, в прошлом знаменосца и управляющего Луи Анжуйского.

– Неважно. Зато я буду спокойна, что никакой шпион не просочится в окружение девочек. Вы уже отдали распоряжение, чтобы охрану донжона усилили?

– Да.

Дю Шастель просунул список между завязками своего камзола за пазуху и посмотрел герцогине в лицо.

– Вам не кажется, мадам, что сегодня действительно произошло чудо?

– В этом мире всё чудесно, Танги, – ответила она, чутко уловив новые интонации в голосе рыцаря.

Бедный, он до сих пор ничего не знает о Клод и полагает, что чудо заключено именно в той девушке, которую они создали…

– Вера – вот источник того, что нас удивляет… Точнее, того, что кажется непостижимым. Девушка поверила в себя, в своё предназначение, и сама узнала дофина в толпе… Чудо свершилось, но ты, почему-то, говоришь об этом с тревогой… Чем-то обеспокоен?

– Ла Тремуй будет мешать.., – начал было дю Шастель.

Но мадам Иоланда подошла к нему почти вплотную.

– Скажи, Танги, какое главное чудо случилось сегодня?

– Я думал, главнее прихода Девы…

– Шарль, наконец-то, поверил в себя! – перебила мадам Иоланда. – То, чего я не смогла добиться в течение стольких лет, свершилось сегодня! Ты видел, с каким лицом он к нам вернулся? Нет? А я видела, потому что ждала этого! И теперь никакому Ла Тремую не удастся ославить Жанну шарлатанкой. Он может взывать, хоть к папе, может выпросить у него даже буллу о ереси.., что вряд ли, потому что Рим будет молчать по этому вопросу… Но, даже если и не смолчит, для Шарля это ничего не будет значить! Если одна его вера станет противоречить другой, он выберет ту, которую обрёл сегодня, и отречётся от прежней!

Дю Шастель, с опаской, перекрестился.

– Не пугайся, – засмеялась герцогиня, – до этого не дойдет. Для Рима мы устроим шумную проверку Девы «на подлинность». Я сама её организую и сама за всем прослежу. А потом добьюсь возвращения в армию Ришемона, его восстановления в правах коннетабля, и вместе мы отсечём Ла Тремуя от королевского двора, как нарыв от тела! Теперь всё будет хорошо! – она возбуждённо и зябко потерла руки. – Теперь всё получится! Иди, Танги, мне нужно побыть одной…

Дю Шастель поклонился.

– Ваша вера заразит любого, мадам.

– Это потому, что я ни в чём не сомневаюсь…

Вечером того же дня Рене тайно привёл в комнату Жанны Клод.

Пропустив её перед собой, чтобы девушки получили возможность обменяться парой слов наедине, он сделал вид, что отдаёт распоряжения стражникам. Но Жанна и Клод только обменялись взглядами и, сойдясь, свели руки в крепком пожатии.

Наблюдая за ними из-за двери, Рене вдруг подумал, что они похожи, как сёстры, заключённые волею судьбы в мужскую одежду. Только у Клод, подстригшейся совсем недавно, волосы были чуть короче. Он выждал ещё немного, но, поскольку девушки не разговаривали, вошёл к ним и закрыл за собой дверь.

– Тебе нравится тут, Жанна? – спросил Рене.

– Это не имеет никакого значения, потому что я не собираюсь тут долго задерживаться.

– Ну, завтра ты в поход ещё не отправишься, поэтому сядьте обе и послушайте меня. Это важно. И надо, чтобы вы обе поняли, насколько важно.

Он подождал, пока девушки усядутся на большой сундук у стены, где уже лежали кое-какие вещи, привезённые спутниками Жанны, передвинул свечу, чтобы видеть лица обеих, а сам сел в тени, откинувшись и вытянув ноги.

– Тебе устроят проверку, Жанна. Где и как долго она будет проходить, я не знаю. Но она обязательна, чтобы успокоить самых неверующих и заткнуть рты откровенным противникам. Бояться нечего. Проверкой займётся моя матушка, а она… – Рене почесал кончик носа, чтобы скрыть улыбку, ползущую по лицу. – На всей земле вряд ли найдётся человек, верящий в тебя больше, чем её светлость герцогиня Анжуйская… Конечно, вопросов зададут много, и задавать их будут люди не всегда доброжелательно настроенные, однако, все они, всего лишь, служат каким-то другим людям. Да, людям знатным и имеющим власть в этом мире.., и кто-то обязательно пошлёт папе отчёт о беседах с тобой, но даже папа, всего лишь, человек… Ты же должна слушать только того, кто стоит надо всеми, но рядом с тобой…

– Я не понимаю, – перебила Жанна, – зачем ты говоришь о том, что и так понятно? И почему говоришь только обо мне? Разве Клод не встанет рядом со мной перед судьями?

– Нет.

Руки Рене нервно сжались.

– Ты должна уяснить, что здесь ваша дружба никому не интересна. Все ждали Деву из пророчества и никого больше! Если здесь кто-нибудь узнает, что Клод не твой паж, а… ещё одна девушка из Домреми, я не смогу поручиться, что проверка пройдёт успешно. Вдруг кому-нибудь взбредёт в голову засомневаться, которая из вас настоящая – начнётся такая неразбериха, что в ней мы снова увязнем.., и уверяю тебя, не на один месяц… Не спеши. Время Клод ещё придёт.

Девушки переглянулись.

– Какая разница, Жанна? Я всё равно буду рядом, знают обо мне или нет, – сказала Клод, пожав плечами. – До самого конца, помнишь?

– Мне не хотелось, чтобы война тебя коснулась…

– Она всех касается. Так или иначе…

– За твоей спиной она многого избежит, – поспешил вставить Рене. – Но если ты расскажешь о Клод.., – он запнулся. – Боюсь, в этом случае, у неё не останется ни выбора, ни свободы.

Жанна, подумав, кивнула.

– Я всё поняла, Рене. Конечно.., – она повернулась к Клод. – Мы ведь с самого начала договаривались, что война – это только моё, да?

– До этого может и не дойдёт.., – пробормотала Клод, опуская голову. – Воля Божья едина для всех, – попыталась продолжить она, но осеклась.

Когда-то, только узнав о пророчестве, Клод искренне верила, что именно так и должно быть – Дева принесёт избавление от войны одним своим появлением. И все последующие события это подтверждали. Но, прожив несколько дней возле королевского двора – даже не при нём – девушка начала испытывать сомнения, подавляющие её веру всё больше и больше. Особое смятение внесла в её душу комиссия, пришедшая решать возможность допуска Жанны к дофину. По мнению Клод эти люди, (кроме, пожалуй, отца Паскереля), были скорее уверены в невозможности появления Девы, нежели в том, что пророчество действительно свершилось. И теперь и так без особой уверенности, произнеся последние слова, она заметила лёгкое, как тень, сочувствие, пробежавшее по лицу Рене, и, конечно же, осеклась. Видимо, не зря и молодой герцог, и правитель Лотарингии старый герцог Карл, то и дело предупреждали их о том, что при дворе всё будет как-то не так. Они знали. И здесь, действительно, было не так. Клод это понимала всем своим существом, крайне чувствительным ко всему, что шло вразрез с естественным ходом вещей.

А ещё она ясно увидела, что её сомнения не остались незамеченными молодым герцогом, потому что лёгкое сочувствие, пробежавшее по его лицу, оставило после себя такое откровенное любопытство, что Клод покраснела от жгучего стыда.

Сомневается она, или нет, по сравнению с тем, что предстояло Жанне, не имело никакого значения. Точнее, имело… Да, да имело! И настолько большое, что не давало права выставлять свои сомнения напоказ так явно! Особенно здесь, где, похоже, каждый, даже такой заботящийся о них, как Рене, всего лишь сторонний наблюдатель, который интересуется происходящим в той мере, в какой оно отвечает только его интересам.

– Ничего не бойся, Жанна, – сказала Клод, стараясь искренне верить в то, что говорит.

А потом, бросив короткий взгляд на Рене, добавила:

– Я точно знаю – все, кто любят тебя, всегда будут идти за тобой, как бы тяжело им при этом ни было.