Читать книгу "Заклятые супруги. Леди Смерть"

30

– Что здесь происходит?

Голос у мадам Горинье был сухой, словно песок пересыпали из одной коробки в другую. Но именно он заставил меня прийти в себя, вытряхнул из ступора. Девочка отвернулась и вздернула голову, моя сопровождающая стала серого цвета: прижать ее сейчас к стене в коридоре, пройдешь мимо и не заметишь.

– Хороший вопрос. – Я повернулась и вперила взгляд в надзирательницу – иначе и не назовешь. Бледное, ничем не примечательное лицо, маленькие глубоко посаженные глаза и сжатые в тонкую полоску губы, как соединенные лезвия.

– Она наказана и проведет здесь весь день.

Весь день? Полураздетая, в таком холоде? Единственный выходной?

Да и в комнате отдыха девочку оставили не случайно: закончится время прогулки, воспитанницы придут сюда, и каждая станет свидетельницей ее позора. Хотя позорился на самом деле тот, кто поставил избитого ребенка на стул, вот только некоторым этого не объяснишь. Больше чем уверена, что многие посочувствуют, но ни одна не приблизится, чтобы поддержать словом или взглядом. Просто из опасения встать на соседний стул.

Я сцепила руки за спиной во избежание и шагнула вперед. Если директриса напоминала мячик, то эта была похожа на крысу, чудом вставшую на задние лапы. Крупную, ростом с человека, голодную и от этого неизмеримо злобную.

– За что, позвольте узнать?

– За дерзость.

Она вся была сухая, как бальзамированный пару тысячелетий назад саван. Ворот накрахмаленного платья жестко впивался в дряблую шею, отчего кромка кожи над ним покраснела. Сжала руки – и пальцы ее захрустели словно хворостины на морозе. Я смотрела на эти грубоватые широкие ладони, а по спине полз холодок, пробуждая поднимающуюся из глубины сердца бессильную ярость. В таких руках легко представить розги, и силы в них немерено. Хотя в ухоженных руках отца было еще больше.

Воздух внезапно кончился, перед глазами замелькали разноцветные пятна. Комната отдыха задрожала: такая же унылая, как и все это место. Столы и диванчики хаотично прыгали вместе с камином, который, видимо, топили только по большим праздникам и над которым висел портрет Эльгера.

– И в чем же она выражалась? – поразительно спокойно сказала я.

– Назвала старшую воспитанницу крысой.

«Если она хоть капельку похожа на вас, неудивительно».

Мадам Горинье цедила слова, словно за каждое нужно было выложить по золотому. Странно, что, когда она открывает рот, скрежет не раздается – как от проржавевших петель. От того, чтобы как следует приложить ее тьмой о стену, удерживала самая малость: руки не хотелось марать. Я и так слишком долго с ней разговаривала, поэтому резко повернулась и подошла к девочке. Надо отдать ей должное, глаз она не опустила – смотрела смело и с вызовом. И все-таки внутренне сжалась – о, я слишком хорошо помнила это чувство: ожидание следующего удара. Пощечины или просто жестоких уничижительных слов.

Больно-то как.

– Пойдем, – я протянула ей руку. – Тебе нужно к целителю.

Изумление, отразившееся в темных глазах, перебило шуршание песка:

– Мадам, эта девочка останется здесь до вечера.

– Я приехала с тем, кто вам платит, – слова срывались с губ хлесткие, как пощечины. Повернулась, пригвоздила мадам Крысу к стене – не тьмой, так хоть взглядом. – Я жена того, на чьей земле вы живете. Как думаете, останется она здесь до вечера или пойдет со мной?

Не дожидаясь ответа, взяла хрупкую ладонь в свою и помогла девочке спуститься. Ледяная рука, посиневшие губы. Она не дрожала от холода только потому, что вцепилась ногтями в локти. Платье застегивать не стала, чтобы не причинять лишней боли, стянула накидку и закутала в нее. Ступать приходилось осторожно: большая часть волочилась по полу, того и гляди наступлю и стяну вниз.

Мадам Крыса вздернула подбородок так, что грозила проткнуть им меня насквозь. Когда мы поравнялись, ладошка в моей руке напряглась, и я остановилась.

– Я буду приезжать часто, – заявила, глядя в бесцветные глаза, – и не дай Всевидящий вам отыграться на этой девочке или на ком-нибудь еще. Я сделаю так, что вы не найдете работу не только в Лавуа, но и во всей Вэлее.

Пока что я смутно представляла, как это у меня получится, но та попятилась и даже ощутимо сжалась, словно из нее незримым ударом выбили весь воздух. Видимо, в моих глазах сверкнуло отражение глубинной тьмы или что-то пострашнее. Впрочем, неважно.

Мы быстро петляли по коридорам – теперь мадемуазель Риа летела на всех парусах, вышли на лестницу, и все это время я не отпускала худенькую ладонь. Девочка шагала рядом молча, не жалуясь и не прося замедлить шаг, поэтому я сама иногда делала вид, что запыхалась. Потом мы снова прошли по дорожкам, минуя парк, и оказались перед первым зданием.

Разумеется, в Равьенн не было целителя, а тщедушный старичок с суровой складкой между бровями наверняка в прошлом работал аптекарем. Он развернул «сверток», глянул на спину девочки и сокрушенно прицокнул языком. Потом усадил ее на стул и направился к шкафчику, где стояло множество баночек и склянок самых разных цветов и размеров. Здесь, в этой небольшой комнатке, пахло зельями и снадобьями, бледно-голубые стены замкнули нас в светлую коробку с прорезями-окнами. За приоткрытой дверью виднелось помещение побольше, с длинными рядами кроватей.

– Школьный лазарет, – шепнула мадемуазель Риа.

Впрочем, мне сейчас было не до разговоров, внутри все кипело и дрожало от ярости. Я увела воспитательницу в коридор и закрыла за собой дверь: девочка и так достаточно настрадалась, чтобы сейчас еще морщиться от боли во время лечения у нас на глазах. А мне срочно нужно кое с кем поговорить. Воспитательницы, разумеется, наслаждаются своей властью, но с чьего молчаливого позволения это происходит – и так понятно.

– Отведите меня в кабинет мадам Арзе.

– Но ведь его светлость… – та осеклась и поспешно кивнула, предлагая следовать за ней.

Здесь коридоры были значительно шире, светлее, а главное – веселее, в персиковых обоях с узором. Видимо, преподавательский состав в смирении и воспитании нравственных качеств пополам с добродетелью уже не нуждался. Хотя я бы с этим поспорила.

– Мадам Горинье, конечно, строга, – моя сопровождающая заговорила первой, – но с ними иначе нельзя, мадам. Особенно с такими, как Софи. Она дочь нонаэрянки, а вы же знаете этот народ – все как на подбор мошенники да воры. Для них нет ничего святого, и если такую девочку не воспитывать в строгости…

Софи?

Имя ей удивительно шло: такое же хрупкое и в то же время надежное. Звучное. Сильное.

– Старшие девочки временами перегибают палку, но Софи и впрямь часто дерзит.

Неудивительно. Если она дочь кочевого народа, к неволе они не привыкли, и уж тем более не привыкли терпеть понукания и приказы.

Дверь в кабинет мадам Арзе была украшена табличкой с ее именем, с виньетками и золотым тиснением. Я постучала и, оставив мадемуазель Риа за спиной, вошла. Первым делом в меня вонзился взгляд Вероник. Директриса, бледная как лист бумаги для чистописания, и молодая светловолосая воспитательница со сложенными на юбке руками – очевидно, та самая, что позволила девочкам излишки маленьких радостей, – посмотрели на меня одновременно. Только потом повернулся сидевший у камина Эльгер. Отставил чашку и неспешно поднялся.

Холодный. Очень холодный взгляд.

– Леди Тереза. Мне кажется, я обещал присоединиться к вам чуть позже.

Сердце с силой ударилось о ребра, но я даже не подумала опустить глаза.

– Боюсь, дело не терпит отлагательств. Вы знаете, что в Равьенн издеваются над воспитанницами?

Замерли все. Даже Вероник приподняла бровь – видимо, ей стало интересно, чем все закончится. Девушка, которую отчитывали, приоткрыла рот, но тут же подобралась, стоило герцогу шагнуть ко мне. Эльгер сложил руки за спиной и сейчас смотрел на меня, наклонив голову. Как на насекомое, которое внезапно выросло до человеческого роста и заговорило.

– И в чем же заключаются издевательства, позвольте спросить?

– Телесные наказания. Позорный стул. Лишение отдыха. Попустительское отношение к здоровью детей.

– Это неправда, – запинаясь, пробормотала мадам Арзе, которая побледнела еще сильнее. – Все воспитательные меры, которые мы принимаем…

– Воспитательные меры? – я повернулась к ней. – Высечь ребенка и поставить ее полуголую на стул в насквозь промерзшей комнате – это для вас воспитательные меры?!

– Это какое-то недоразумение…

– Единственное недоразумение здесь – это ваши воспитательницы, которые считают, что…

– Достаточно! – Жесткий голос Эльгера рассек воздух с силой металлического прута. – Леди Тереза, мы вернемся к этому вопросу позже.

Я глубоко вздохнула. Присела в реверансе и бросила на него взгляд из-под ресниц.

Посмотрим, что ты на это скажешь, благодетель!

– Простите, ваша светлость. Я наслышана о вашем милосердии и предполагала, что мы решим этот вопрос сразу же. Не представляю, как такое могло случиться именно в Равьенн, но случись вам увидеть то же, что и я, вы бы были вне себя от негодования.

Вот теперь его глаза сверкнули колотым льдом.

– Мадам Арзе, где мы с графиней можем переговорить наедине?

– Соседняя комната для отдыха, – поспешно пробормотала та.

Только сейчас я обратила внимание на небольшую аккуратную дверцу справа от стола директрисы. А еще на странную тень, скользнувшую по лицу Вероник.

Эльгер медленно приблизился и предложил мне руку, жестом приказав своей ручной змее оставаться на месте. Церемонно распахнул передо мной дверь комнаты отдыха, но как она закрылась, я уже не услышала. Боль взорвалась в висках и побежала по венам вместе с кровью. Из горла вырвался странный звук, еле слышный, шипящий. Волны убийственной магии прокатывались по телу, перед глазами все расплывалось цветными пятнами. Я не то что пошевелиться – вдохнуть не могла, только цеплялась пальцами за ковер… и понимала, что не помню, как и когда оказалась на этом ковре. Обстановка смазалась и превратилась в раскаленное марево. По венам словно бежала лава, которая по какой-то странной причине не спалила меня изнутри.

Ментальная атака была быстрой и точной, как удар молнии: ни закрыться, ни защититься. Но это не значит, что я позволю так с собой обращаться!

Повсюду мелькали огненные круги, мешающие рассмотреть цепочки направленной против меня силы. Магия искажений мерцала зеленоватыми искрами или это у меня из глаз искры сыпались? Чувство было такое, точно чья-то рука вцепилась в волосы, каждый из которых превратился в пламенную нить. Еще немного – и уже ничего не смогу. Я вытолкнула себя на грань каким-то чудом, вспорола тьму и хлестнула наотмашь, не глядя. Первое плетение разлетелось в клочья, но на смену ему пришло второе, третье, четвертое. Стертые краски грани разрывали изумрудные всполохи, и каждая попытка ударить словно вгоняла в виски раскаленные гвозди.

Всевидящий, как же больно-то!

Если у него такие воспитательные методы, неудивительно, что Эрик слегка… сошел с ума. Я помнила его страх через наши общие сны – подсознательный страх напуганного ребенка. Как ни странно, именно это придало мне сил.

– Сильная девочка, – откуда-то сверху донесся голос Эльгера.

Еще несколько плетений рассыпались прахом, но пока я не доберусь до него – все бессмысленно. Защита герцога маячила впереди непроницаемой стеной, плотной решеткой, узлы которой горели ядовитой зеленью, а моя рассыпалась при малейшей попытке ее построить. Я сжала зубы, судорожно вдохнула, а потом втянула столько тьмы, сколько смогла. И ударила прицельно – в самое сердце, где мерцал изумрудный огонь.

Сетка содрогнулась, на миг стало легче, а потом…

Меня словно подбросило в воздух и швырнуло на острые камни под соленой водой.

Нечем дышать, не пошевелиться, сверху давит толща воды, а грани впиваются в тело: шея, спина, руки, ноги и грудь будто превратились в открытую рану, внутри которой оглушительно, на пределе грохотало сердце. Серые островки растаяли, мир расцвел красками жизни… Очень болезненной жизни.

Не было ничего, кроме боли и желания эту боль прекратить… Ни единой осознанной мысли, кроме мысли об отце. Когда он умирал… Это было так же жутко? Почему он ушел сразу? Почему не остался в Мортенхэйме… чтобы предупредить Винсента через меня?

Сердце жалобно дернулось, словно его рывком вытащили из груди.

Прекратилось все так же резко, как и началось.

Вздохнула и рухнула на ковер. Перед глазами маячили начищенные ботинки, залитое слезами лицо нещадно пекло. Уперлась дрожащими ладонями, отталкивая непослушное, напоминающее колоду тело. Не стану я валяться у него в ногах, даже если…

При мысли о том, что все может повториться, внутренности сжались и прилипли к позвоночнику. Но я вскинула голову и яростно взглянула на него.

Эльгер смотрел на меня сверху вниз в упор, пригвождая к полу.

– Не стоит со мной играть, леди Тереза.

Пока пыталась выровнять дыхание, он стоял и смотрел. Потом просто протянул руку: ничего другого, как ее принять, мне не оставалось. Сердце отзывалось болью на каждом судорожном рывке, нижнее платье взмокло. Ноги до сих пор мелко подрагивали, виски пульсировали отголосками муки, голова кружилась, поэтому подняться, а тем более выйти самостоятельно не представлялось возможным.

– Надеюсь, вопрос наказаний для нас с вами закрыт навсегда.

– Нет.

Голова напоминала бутон, в который налили воды, а шея – стебелек, который вот-вот переломится под непривычной тяжестью. И все-таки я выпрямилась, чтобы оказаться лицом к лицу с ним. Несмотря на изогнутую бровь, на высоком лбу выступило несколько капелек пота, в уголках губ обозначились складки. Что, тоже несладко пришлось, месье благодетель?

– Вы умная женщина, леди Тереза. Но иногда думаете не о том и не о тех. Таких детей в мире еще много, а вы одна. Стоило ли так опрометчиво бросать мне вызов на глазах у всех?

Эльгер достал платок из внутреннего кармана – платок, на котором был вышит полукруг с расходящимися от него лучами. Рука легла мне на затылок, заставляя шагнуть вперед, ближе – почти прижаться к нему. На лице не отражалось ничего, кроме вежливого участия. Пальцы сжимали мою шею, а шелк скользил по коже, стирая соленые следы недавней пытки. Все это время он смотрел мне в глаза, а я с трудом заставляла себя дышать.

Рвано. Рывками. Как получалось.

– Вы так гордитесь своими новаторскими идеями. Представьте, что Равьенн станет первой школой, в которой детей воспитывают без розги и позорных стульев.

Внутри все дрожало мелко и противно. Тело помнило боль, но я не собиралась ему потакать. Эльгер обвел шелком мой подбородок, светлые ледяные глаза, казалось, смотрели значительно глубже, чем в душу. В самое сердце моей тьмы. Сколько длилась наша молчаливая дуэль – не представляю. Я не отводила взгляд, он тоже. Только убрал платок и подал мне руку.

Мы вернулись в кабинет, неспешным шагом прошли к дверям. Потому что спешным я идти не могла.

Была бы моя воля, я бы вообще никуда не пошла.

Заметив нас, директриса тут же вскочила, преподавательница отлепилась от стены, а Вероник воззрилась так, словно пересчитывала волосы, упавшие с моей головы во время воспитательной беседы. Почему-то я была уверена, она прекрасно догадывалась о том, что произошло. Герцог улыбнулся мадам Арзе, которая быстро-быстро обмахивалась веером, несмотря на тянущуюся из окна прохладу, поцеловал мне руку и галантно открыл дверь.

– Я вас услышал, леди Тереза. Благодарю.

В веселеньком персиковом коридоре дышалось в разы легче. Хотя возвращалась я теперь уже по стеночке из опасений свалиться в обморок прямо сейчас. Мадемуазель Риа проводила меня обратно к лазарету, где мы и выстроились в коридоре изваяниями: по обе стороны, как статуи в храме. Я молчала, она тоже не пыталась завести разговор. Сцепив руки, воспитательница смотрела прямо перед собой на стену, а я – на дверь, за которой находилась Софи.

Сколько ей? Лет восемь от силы. За то время, что еще предстоит здесь провести, она либо сломается, либо… Не знаю, можно ли отсюда сбежать. И что бывает с теми, кто уже отвык выживать на улице? Вспомнились мальчишки, с которыми судьба свела меня в Ларне, их затравленные настороженные взгляды. Постоянные переезды с места на место, ни крыши над головой, ни еды толком. Что бывает, если попадешься жандармам? Сначала камера в участке, а потом снова какой-нибудь сиротский дом. И может статься, Равьенн – не самый плохой вариант.

Скрипнула дверь.

– Спасибо, мадам.

Софи протянула мне накидку.

Я взяла, и она поспешно отдернула руку, словно боялась, что наши пальцы соприкоснутся.

– Ты уже обедала?

– Нет, мадам. Я же наказана, мне не полагается обеда.

– Обед уже прошел, – поспешно пробормотала мадемуазель Риа. – Теперь…

– Ни за что не поверю, что на кухне нет еды. Отведите нас туда, пожалуйста.

– Но воспитанницам полагается есть только в столовой и во время…

– Отведите! – рыкнула я.

Спустя десять минут Софи жадно уплетала похлебку. Мяса в ней не наблюдалось, только перемолотые в кашу овощи. К небольшой миске этой радости полагался хлеб с едва различимым на нем маслом и два кусочка сыра, а еще кофе – такой же мутный, как взгляд кухарки-толстушки, которым она оценивала нас. Оценивать там было что: тонюсенькая воспитанница, дорвавшаяся до еды, злая, как стадо демонов, графиня, напоминающая собственный призрак, и перепуганная воспитательница, которая явно прикидывала, как сильно ей влетит за такое.

Софи, похоже, не испытывала ни малейшей неловкости: она явно привыкла жить одним днем и наслаждаться тем, что может взять от жизни сейчас. Изредка бросала на меня любопытные взгляды – быстрые, которым полагалось быть незаметными. И я делала вид, что не замечаю: рассматривала нехитрую обстановку кухни – утварь, столы, замешанное для сдобы тесто, расползающееся из-под крышки огромной кастрюли, стараясь не думать о том, что только что произошло. Запахи жаркого, лукового супа и острых приправ говорили о том, что герцогу готовят герцогский обед.

Чтоб он подавился горячей картошкой.

– Вы похожи на мою маму, – неожиданно заявила девочка.

Кухарка выронила нож, судя по звуку удара больше напоминающий мясницкий тесак.

– Софи! – Мадемуазель Риа сделала большие глаза, но та и не подумала смущаться. Улыбнулась широко, обнажив впадину выпавшего слева молочного зуба.

– Она была такая же красивая. И такая же смелая.

Я невольно улыбнулась.

– Откуда ты знаешь, что я смелая?

– Это сразу видно. – Софи передернула плечами и брезгливо отодвинула без преувеличения воняющий горечью кофе, – вот она даже собственной тени боится. А вас будут бояться все. Дадите руку? Мама успела меня кое-чему научить.

Лицо воспитательницы пошло красными пятнами, я же вытянула раскрытую ладонь над деревянным столом, и тонкие смуглые пальчики прошлись по ней, повторяя линии. От былого веселья не осталось и следа, девочка выглядела серьезной и сосредоточенной. Не могла ей отказать, хотя прошлое гадание ничем хорошим для меня не закончилось. Вот ничему, ничему меня жизнь не учит!

Как ни странно, Софи не спешила рассказать мою судьбу. Сдвинула угольные густые брови, ресницы едва дрогнули, бросив тень на впалые щеки. Перехватила другую мою руку – бесцеремонно потянула к себе. Возмущенный возглас мадемуазель Риа остался без внимания, а вот мои ладони только чудом не прожгли насквозь жгуче-черными глазами.

– Не вижу, – заявила хмуро, сложила руки на груди и насупилась.

– Все настолько страшно?

Глаза гневно сверкнули, она мотнула головой.

– Вы мне не верите!

– Просто я не очень-то верю в гадания, Софи.

Ага, настолько не верю, что потащилась ночью на башню, начертила собственной кровью древний узор и нагадала себе ненормального мужа, обручальные браслеты и крест армалов. Кстати, очень надеюсь, что «гибель и возрождение» уже состоялись, когда Эрик чудом не отправил нас всех за грань.

– А зря! – Девочка подалась вперед и горячо прошептала: – Такие руки, как у вас, означают неопределенную судьбу. Судьбу, которую никто не способен прочесть.

Скажите это армалам и винехейшу.

Все-таки исподтишка вгляделась в ладонь: линии как линии. Ничего необычного.

Вроде бы.

– Софи, достаточно! – мадемуазель Риа повысила голос и поднялась. – Не надоедай графине своими глупостями.

– Она ничуть не надоедает. – Я последовала примеру воспитательницы, и девочка тут же вскочила следом. – Давай обойдемся без «мадам», можешь называть меня просто Тереза.

– Хорошо, Тереза.

Софи ослепительно улыбнулась. Мадам Риа лишилась дара речи, кухарка, которая резала овощи на разделочном столе в конце кухни, снова что-то уронила. Немая сцена грозила затянуться, но многозначительное молчание прервала молоденькая воспитательница с заплаканными глазами – та самая, которую я видела в кабинете. Опустив глаза, она прошла к столам, присела в реверансе.

– Его светлость просил передать, что ждет вас в парке, мадам Феро.

Ну, если его светлость ждет…

Я вздохнула: расставаться с маленькой нонаэрянкой не хотелось. И судя по тому, как сникли худенькие плечи, ей тоже.

– Я приеду к тебе в гости, Софи, – слова сорвались с губ раньше, чем я сумела их остановить.

Какой надеждой сверкнул ее взгляд! Затаенной, в которой она вряд ли могла бы признаться самой себе, но такой отчаянно живой. Сверкнул – и тут же погас, как молния, бесследно растворившаяся в темноте.

– Не давайте обещаний, которые не сумеете исполнить, – тихо сказала девочка.

Я жестом остановила собирающуюся отчитать ее воспитательницу, присела и заглянула в глаза.

– Я никогда не обещаю того, что не смогу сделать, Софи.

Она кивнула, но по глазам не понять – поверила или нет.

Как бы там ни было, вышла я слишком поспешно.

Потому что с каждой минутой все больше хотелось забрать девочку с собой.