Читать книгу "Чао, Италия!"

Вперед к традициям!

– Для того чтобы повесить твой светофор и немного порулить, тебе нужно стать папой, поэтому давай разберемся, подходишь ли ты для этой роли, – предложил Алексей.

– А что, есть сомнения? – обиделся я.

– Сомнений нет, – успокоил меня Букалов, – но для избрания требуется подготовка, в том числе знание ватиканских ритуалов – а вдруг тебя о них спросят.

– Логично, – я кивнул головой.

– Тогда давай разбираться. Итак, избрание нового папы – это ритуал ритуалов. Они хранят свои традиции, но понемногу обновляют их.

Великим реформатором современной церкви был папа Павел VI – Джованни-Баттиста Монтини.

Во-первых, он ввел более четкие правила папских выборов и установил возрастной ценз. Раньше можно было выбирать и быть избранным на конклаве без ограничения возраста. А теперь верхний потолок – 80 лет. Кардиналов много, около двухсот, но выборщиками и имеющими право на избрание могут быть лишь те, кто не достиг этого возраста. Кардинал остается кардиналом, разумеется, и после 80-ти, он принимает участие в заседании конклава, но не имеет права голоса и не может быть папой.

Выступать, участвовать, хвалить и ругать кандидата – пожалуйста, но не выбирать.

– А нижний предел? – живо поинтересовался я.

– А его нет. Да и не нужно, потому что хотя папа Войтыла стал понтификом, будучи еще относительно молодым, но понятно, что кардиналом человек становится, когда он уже далеко не мальчик. И скажу тебе, что папа Рацингер был избран в том числе и по возрастному признаку. Ему было 78 лет.

Почему? Не исключаю, что господа кардиналы просто устали ждать своего шанса стать папой. При папе Войтыле они ждали 26 лет, потеряв свой шанс попасть на папский престол. И, конечно же, им захотелось выбрать кого-то, кто немного посидит на троне и уйдет в мир иной. Об этом не принято говорить впрямую, но это правда.

Были разные случаи. У Пушкина есть замечательная история про старого папу – реальная история, он отталкивался от ватиканских хроник.

Кардинал-старик, его звали Феличе Перетти, предложил себя в папы, когда увидел, что два аристократических итальянских рода не могут договориться о едином кандидате. А это было очень важно: папа короновал европейских монархов, так что это была весьма денежная должность.

Но Борджия, к примеру, хотели своего, а Барберини своего.

И тогда этот старик сказал: «Дети мои, вы сейчас не можете договориться, а мы не можем до бесконечности сидеть на хлебе и воде на этом конклаве. Я предлагаю, выберите меня! Я старый и больной человек, я скоро умру. А вы за это время решите, кто будет общий кандидат».

И они его выбрали под именем Сикста V.

А он тут же приободрился, немедленно выздоровел и долго правил, сгноив всех своих соперников. Правда, как в анекдоте, он регулярно простужался на их похоронах.

У Пушкина об этом с большой иронией сказано:

 
Согбенный тяжко жизнью старой,
Так оный хитрый кардинал,
Венчавшись римскою тиарой,
И прям, и здрав, и молод стал…
 

Так вот, папа Монтини, то есть Павел VI, впоследствии учел эти обстоятельства.

Вообще-то нигде не написано, что папа должен быть обязательно из кардиналов. Должен быть «достойный предводитель церкви». Поэтому папами выбирали самых разных кандидатов, даже собственных племянников. Но сейчас это упорядочено, причем процедура все время оттачивается.

Театральный кружок Иоанна Павла II

– Я, кстати, могу признаться тебе, что из-за папы проиграл бутылку коньяка, – заметил Алексей.

– Неужели? – оживился я. – А кому? Ты не со мной спорил?..

– Я еще не знал тебя, поэтому проиграл другому, – осадил меня Букалов. – Я предполагал, что на последнем конклаве, после смерти Войтылы, новым папой выберут итальянца, вернутся к многовековому опыту, так сказать.

Вообще смерть Войтылы, как ты помнишь, стала событием вселенского масштаба. Он был человеком незаурядным во многих отношениях, и мне невероятно повезло: занимаясь Ватиканом по долгу службы и освещая события в этом государстве как аккредитованный корреспондент, я смог попасть в папский журналистский пул.

Однажды покойный Кароль Войтыла придумал такой ход: ему хотелось устроить некое экуменическое действо.

Это было в 2001 году, в канун Пасхи.

На Страстную пятницу около Колизея проходит крестный ход, его возглавляет сам папа. И там обычно несут тот крест, который установлен на арене Колизея в память о ранних христианах, которые там погибали.

Во время этого действа собирается до 700 тысяч человек. Они стоят с факелами и свечками, куда ни брось взгляд – до самой площади Венеции, вдоль улицы Императорских форумов.

И во время этого крестного хода полагается сделать четырнадцать остановок – в русской православной традиции это называется «четырнадцать стояний», – по числу этапов Голгофы Спасителя.

Каждая остановка сопровождается молитвенным размышлением. Причем оно перекликается со днем сегодняшним. Процессия двигается, потом, доходя до какого-то места, останавливается, и диктор комментирует происходящее. Например, тут Христос оступился, здесь уронил крест…

Раньше все эти комментарии произносил сам папа.

Он говорил: «Да, дети мои, эти страдания, которые до сих пор человечество ощущает как свою вину, мы их должны помнить». Такие приблизительно произносятся слова.

И вот однажды я неожиданно получил приглашение в апостольский дворец к главному папскому церемониймейстеру архиепископу Марини. Все это было под каким-то большим секретом, мне назначили день и точное время.

Приехав, я увидел, что нахожусь тут не один – кроме меня еще тринадцать человек, мои коллеги по Ассоциации иностранной прессы, все из разных стран. Архиепископ Марини обратился к нам и сказал, что передает нам просьбу Святейшего Отца, который хочет предстоящему шествию придать экуменическое звучание. И чтобы тексты для «стояний» написали представители разных стран.

Возникла пауза.

И тогда я спросил: «Ваше преосвященство, а разве, чтобы писать такие тексты, не обязательно быть католиком?» Он мне отвечает: «Да нет, синьор Букалов, совсем не обязательно. В прошлом году вообще православный автор писал». Я удивился и спросил, кто именно. Подумал, может, академик Аверинцев, или кто-то еще подобный текст мог написать. А Марини объясняет: «Да тут никакого секрета нет. Патриарх Константинопольский Варфоломей писал».

Вот уровень! И я, выходит, туда же, в калашный ряд!..

Потом нам предложили тянуть жребий.

Единственное, что попросил Марини, чтобы двум женщинам, которые были с нами, отдали два «женских» эпизода: «На улицах Иерусалима» – девятое стояние, и «Положение во гроб» – двенадцатое.

Все стали тянуть жребий.

Я, конечно, вытащил второй эпизод – «Иуду»!..

– А ты не пытался засунуть жребий обратно? – позлорадствовал я.

– Не мог, на меня все пялились. Так что я остался со своим чудесным героем.

Нам дали две недели срока и указали объем – четырнадцать страниц текста по-итальянски, верлибром. Потребовали никому не говорить, в общем запугали.

Ну, должен признаться, я все же посоветовался с одним своим итальянским другом-богословом, чтобы он хотя бы по-итальянски проверил и не дал мне нагородить явных глупостей.

Потом нас по очереди вызывал Марини, ему уже дали наши набранные гранки, и он, как заправский редактор, карандашиком что-то отмечал и ластиком стирал.

А я, как ты знаешь, помешан на Пушкине, и у меня текст начинался с его «Подражания италийскому»: «Как с древа сорвался предатель-ученик…». Это стихи об Иуде, перифраз итальянского поэта Франческо Джанни.

И вот архиепископ Марини, сделав пару чисто редакторских уточнений, задает мне вопрос: «А как быть с Пушкиным?»

Я удивился, но Марини пояснил, что никто из моих коллег не процитировал своих поэтов. Я ответил, что, возможно, их поэты не писали на евангельские темы, а Пушкин писал. И предложил эти стихи не зачитывать вслух, а оставить их просто эпиграфом. Тем более, что Войтыла к этому времени уже сам тексты не читал, у него возникли проблемы с дикцией, а читал диктор ватиканского радио.

Марини обещал подумать.

И вот, в Страстную пятницу, в день скорбного пасхального шествия, приехал мотоциклист-нарочный и привез приглашение.

На нем было написано: «Места для авторов». Я добрался на метро к Колизею, показал приглашение, меня провели на Палатинский холм, напротив величественного Амфитеатра Флавиев.

И я видел, как привезли Кароля Войтылу, как его, бедного, вынимали из «папамобиля» и усаживали на трон.

Мы с товарищами ждали с интересом и нетерпением.

Наконец, крестный ход начался.

И когда дошли до второго стояния, эта огромная толпа с факелами услышала из репродукторов: «E’ caduto dall’albero il discepolo-traditore…» – «Как с древа сорвался предатель-ученик…»

Прочитав эпиграф, диктор торжественно провозгласил: «Alessandro Pushkin, poeta russo» – «Александр Пушкин, русский поэт».

И я был совершенно счастлив, услышав эту громогласную пропаганду творчества нашего великого соотечественника.

Потом нас, авторов, подвели к папе Иоанну Павлу II, и он нас всех поблагодарил.

– А гонорар дали в конверте или чеком? – спросил я о главном.

– За что гонорар? – изумился Алексей.

– За четырнадцать страниц убористого текста, – быстро ответил я. – И Россия тоже должна была дать. За пиар Пушкина.

– Есть вещи значимей гонорара, – высокопарно произнес Букалов. – Дело в том, дорогой Матвей, что поскольку они в Ватикане «бедны как церковные крысы», гонорар мне, конечно, не заплатили. Но зато включили в «папский пул». А для журналиста это поважнее будет.

И вот с 2001 года я имею честь летать на папском самолете, находясь в салоне для прессы. Когда выбрали нового папу, я думал, что меня из списка вычеркнут как славянина, но оставили, к моему удивлению.

– Да, но вернемся к проигранной бутылке по поводу того, кто будет новым папой, – нетерпеливо заерзал я. – Мне важно убедиться, что на этом свете кто-то еще проигрывает, кроме меня.

– Готов доставить удовольствие, – кивнул Букалов. – Проиграть в прогнозах нетрудно. Я почему-то решил, что иноземец на папском троне всем надоел. Но просчитался. И просчитался по одной причине: итальянцы, конечно, хороший народ, очень верующий, и много кардиналов и понтификов из своих рядов они выдвинули. Но, Римско-католическая церковь стала другой. Ей нужен вселенский пастырь, ибо насчитывает она 1 миллиард 450 миллионов католиков. А из этого числа итальянцев наберется не более 60 миллионов, включая новорожденных.

Но, что усугубляет проблему, так это наличие у итальянцев «комплекса Василия Ивановича Чапаева», назовем его так. В знаменитом фильме братьев Васильевых Петька спрашивает Чапаева: «Василий Иванович, мог бы ты командовать фронтом?»

Василий Иванович, как ты помнишь, он был комдив, отвечает: «Мог бы».

– А армией?

– Мог бы.

– И фронтом?

– Тоже мог бы.

– А в мировом масштабе?

– В мировом бы не мог.

– Почему, Василий Иванович?

– Языков я ихних не знаю!..»

Так вот, итальянские кардиналы знают английский в объеме средней школы и латынь в объеме духовной семинарии.

А нужно знать, как минимум, пять-шесть языков, чтобы обращаться к этой пастве, испанский в первую очередь. Конечно, это упрощенное объяснение, это только верхушка айсберга, там были и другие проблемы.

Так что, избрание баварского прелата можно и нужно было предвидеть. И не только из-за его лингвистических познаний. Мы же помним советскую ППП – пятилетку пышных похорон. Так вот, именно кардинал Рацингер готовил и вел траурную церемонию похорон папы Войтылы, и многие уже тогда поняли, что он и есть будущий папа.

Между прочим, когда в России хоронили Алексия II, то «председателем похоронной комиссии» был митрополит Кирилл, который стал новым патриархом.

В общем, признаюсь, я не угадал, и снова выбрали папу-иностранца.

Конечно, с одной стороны, Ватикан это, наверное, самое консервативное государство на Земле. Оно полно условностей, традиций и всяческих букв законов, которые нужно знать. Иногда это даже немного пугает. Но, с другой стороны, это интереснейшая точка наблюдения.

Конечно, они ведут свою игру – и в религии и в нравственности. Но, в то же время, ватиканская дипломатия – это важный фактор в мировой политике. Ведь именно ей, казалось бы, уготована главная роль мировых посредников, сам Бог велел. И Ватикан посредничает, но это «непубличная» политика. Другое дело, что войны XXI века часто ведутся на религиозной основе и тут они вмешаться не могут.

Если помнишь, я говорил, что Павел VI был великим реформатором церкви, он первым перестал себя считать «затворником Ватикана», стал ездить по миру, побывал в Европе, Индии, в Африке, на Святой земле.

Он был в Америке, выступал на генеральной сессии ООН.

Если вдуматься, эта «революция» произошла сравнительно недавно, в 70-х. До этого максимально, что мог себе позволить папа, – это сесть в карету и поехать в свою резиденцию в Кастель Гондольфо, за тридцать километров. Хотя, папу никто и никогда взаперти не держал – его держали традиции.

Но в Ватикане традиция – это и есть правило.

Что же касается папы Войтылы, то он оказался грандиозным реформатором. И дело не только в его поездках. Он даже имя себе взял Иоанн Павел, где есть имена двух его предшественников – Иоанна XXIII и Павла VI, которых он считал своими учителями.

Первый и сделал его кардиналом.

Это так называемый «хороший или добрый папа», «Papa buono», а еще «красный папа», потому что он первый начал общаться с коммунистами.

Так вот, папа Войтыла успел совершить сто пять зарубежных поездок. Он побывал везде, где можно. Он был шестнадцать раз в Африке, был на Святой земле.

Но и нынешний папа Рацингер, в свою очередь, совершил на момент нашего разговора тринадцать поездок за пределы Италии и уже дважды бывал в Германии, был в Испании, Турции, Бразилии, Польше.

В Польшу, между прочим, у него была очень трудная поездка, потому что его все время сравнивали с предшественником. И, кстати, возвращаясь к разговору о языках, за шесть дней пребывания в Польше он не сказал ни одного слова по-немецки. Он говорил только по-польски, правда, провел одну встречу по-французски с дипкорпусом.

В его маршрутах – Северная и Южная Америка, Западная Африка, Ближний Восток, Чехия. То есть, я хочу сказать, что поездки по миру – это уже новый миссионерский стиль.

Это не то, как когда-то писал Василий Андреевич Жуковский: «И в Африку смиренно понесли священный дар учения Христова…». Теперь другое время, теперь они уже на самолетах летают.

Букалов закончил повествование и испытующе посмотрел на меня.

– Что? – буркнул я мрачно.

– Папой будешь? – хитро спросил Букалов.

– Повременю, – сказал я, глядя в сторону. – Я как Чапаев.

– В каком смысле?

– Я ихних языков не знаю!..

Папская вертикаль

– Когда в Москве умер Алексий II и избрали Кирилла, то в обществе возникла непростая дискуссия, вокруг оценки деяний предстоятеля церкви.

Вот выбирают патриарха, а каковы должны быть его качества? И вообще, какова роль этой фигуры?

Кто он – духовный лидер?

Но православная церковь общинна, по сути.

Может он просто «главный администратор»?

Но администратор не произносит проповеди.

Так что этот вопрос оказался непростым.

А кто такой, в этом контексте, римский папа?

– Мне, пожалуй, на этот вопрос ответить легче, чем оценить истинную роль патриарха, – уточнил Букалов. – Но, что касается фигуры патриарха Московского, вспомним, что есть довольно непростая история самого института патриаршества.

Как мы помним, царь Петр его упразднил, и много веков его на Руси не было. Не будем забывать и богоборческую политику коммунистов.

Поэтому можно смело сказать, что истинный облик российского патриаршества для нынешнего времени только формируется.

С другой стороны, папа римский, как мы с тобой вспоминали в начале нашего разговора – это абсолютный монарх, единоначальник. А что это значит для его окружения? Полное повиновение, абсолютная дисциплина! Кардиналы, конечно, могут обсуждать решения папы, высказывать свои пожелания. Это называется синодальная форма общения. Синоды обсуждают важные темы – это могут быть темы региональные или международные. То есть, площадка есть.

Но, папское слово – закон!

– Идеальная вертикаль власти, – восхищенно отметил я.

– Да, и уже много веков. Иногда, конечно, за этой непререкаемостью может проскакивать какие-то нелогичности, но ничего не поделаешь: папа – это верховный владыка, верховный жрец, которому принадлежит последнее слово по всем вопросам. На папских престолах были случайные люди, но были и великие астрономы, великие собиратели книг и мудростей, знатоки наук. Но нынешние папы – это обязательно высокообразованные люди.

– Но я не помню, чтобы даже самых высокообразованных людей хоронили, как Иоанна Павла II, – я удивленно развел руками. – Когда он умер, весь мир отозвался, не только католики. А прощание с ним было воистину вселенским. Было ощущение, что все потеряли какого-то близкого человека. Мне это даже показалось несколько фальшивым.

– Фальшь не может быть вселенской! – резко возразил Алексей. – Я имел честь общаться с Войтылой в то время, когда болезнь, к сожалению, уже держала его за горло – последние лет пять его жизни. Думаю, что такое уважительное отношение к нему было вызвано, прежде всего, тем, что при всем величии церкви, стоящей за его плечами, он был человеком невероятно естественным. То есть, это была не только персона, которую возят на специальных носилках и оттуда он благословляет верующих. Нет, все видели в нем простого человека, которому близки их беды. Войтыла был глубоко верующим человеком, очень внимательным к окружающим. Он плакал вместе с другими, когда был у постели умирающей матери Терезы в Калькутте, сидя рядом с ней на кровати и держа ее за руку.

«Можно долго обманывать кого-то одного, или недолго – но всех, но обманывать долго и всех нельзя» – ты помнишь эту мудрую фразу президента Линкольна. Так вот, даже Войтыла не смог бы обмануть весь мир, но, я клянусь тебе, что, общаясь с ним, ты буквально чувствовал идущую от него святость.

Я уверен, что он будет провозглашен сначала блаженным, а потом и святым, потому что его считали святым при жизни.

Он был непростым человеком, иногда бывал резок в спорах. Я никогда не забуду одну историю. Однажды группа одаренных детей из России устроила для папы концерт в его загородной резиденции Castelgandolfo. Они начали с Шопена, и понтифик буквально растаял – понятно, какое наслаждение поляку слушать Шопена. И в этот момент – а дело было во внутреннем дворе – сбоку упала кадка с пальмой. Она упала с громким стуком. Концерт слушали где-то человек сто, и когда кадка упала, то в разных концах двора вскочило человек двенадцать молодцов, руки которых автоматически потянулись к поясам – всем зрителям сразу стало понятно «кто есть кто».

Что касается папы, то он просто посмотрел на начальника охраны.

Скажу так: я не хотел бы никогда получить подобный взгляд.

Этот взгляд испепелял.

А с другой стороны, однажды мы в самолете, который летел в Лурд, ходили к нему здороваться, потому что он уже тогда не ходил, и летал туда просто как больной, чтобы испросить исцеления у Лурдской Божьей Матери. А я в тот момент поцарапал ухо, и на нем был наклеен малозаметный пластырь. Так вот, я подошел, наклонился, чтобы поздороваться, а он, хотя уже хуже видел и чувствовал себя неважно, спросил: «А что у вас с ухом»?

На что я ему ответил: «Теперь, Ваше Святейшество, как только вы меня об этом спросили, уже ничего!..»

– Единственно правильный ответ, по-моему…

– Да, тем более что ухо, в результате, зажило в два раза быстрее, – с улыбкой отметил Букалов. – К чему я вспомнил этот случай? Да к тому, что трудно представить, что нынешний папа Рацингер может задать такой вопрос, потому что, не хочу никого обидеть, существует некая немецкая сухость. Но Рацингера можно простить, ведь естественность и уверенность проявляются не сразу.

Я помню, что когда он только стал папой и его приветствовали, то он все время оборачивался, чтобы посмотреть, кому это там радостно кричат и машут руками. А однажды мы прилетели в Кёльн на первую встречу с католической молодежью. Мы, журналисты, сходим с заднего трапа самолета, ждем на трибуне для прессы, когда выйдет Рацингер. Рядом с трапом его ожидает толпа детей – средний возраст 13–16 лет. Мы прилетели в десять утра, а у них, как говорится «ефрейторский час» – их там держали и муштровали с семи утра и они падали от усталости. Они замерзли, хотели есть, пить, писать…

Они ждали этого папу – и вот он вышел!

Они заорали, закричали.

Рацингер начал говорить свою обычную речь. Неторопливую, наполненную глубоким смыслом и аллегориями.

Потом он сделал короткую паузу, чтобы глотнуть воды.

И дети, не выдержав, опять закричали, заорали: «Бенедетто, Бенедетто!!!» Они стали прыгать и размахивать руками.

И папа Рацингер вдруг испугался. Он беспомощно смотрел по сторонам и повторял: «Подождите, дети мои. Я же еще не закончил!..»

А Войтыла – это противоположность. Он подзаряжался энергией масс, как говорили классики марксизма. Он выходил весь несчастный, весь больной, с потухшим взором. Но с чем большим неистовством его встречали, тем больше у него начинал гореть глаз, он распрямлялся, молодел вместе с аудиторией.

Это особый дар.

Но и папа Рацингер способен на удивительные поступки.

В моем присутствии с ним произошла одна невероятная история, которую я, иначе как чудом, назвать не могу.

Это было во время его поездки в Польшу, когда он уже стал папой.

Он настоял, чтобы в его маршрут включили посещение Освенцима – папа уже бывал там, будучи кардиналом.

Его привезли на «папамобиле», но он отказался въехать на машине в знаменитые ворота, заявив, что на машине сюда въезжали только нацистские бонзы, а он пойдет пешком. И вся свита засеменила за ним…

Тут пошел дождь, и красавец секретарь папы епископ Георг раскрыл над ним зонт, а Рацингер не замечает ни дождя, ни зонта и семенит куда-то в глубь территории концлагеря.

А трудно даже передать, насколько это ужасное и скорбное место. Чудовищное совершенно. Везде камни, похожие на могильные, на них на разных языках написано число погибших.

По-немецки, по-русски, по-французски, по-цыгански, на иврите…

Папа останавливается возле каждого камня, творит молитву.

Идет дальше и доходит до конца ряда.

Тут Георг убирает зонт, потому что кончился дождь.

А папа у этого последнего камня опять читает надпись, опять говорит молитву, и направленный микрофон берет его слова.

И вдруг он поднимает голову наверх, смотрит на небо и задает вопрос: «А где же ты был, Господи?!»

Вопрос, прямо скажем, непростой, и не кладбищенским сторожем задан.

А дальше произошло невероятное – он получил ответ!..

В этот момент небо прояснилось и зажглась радуга – от одного конца горизонта до другого.

Несколько пожилых женщин, из бывших узниц Освенцима, которые там были с номерами на руках, увидев эту картину, просто упали в обморок. Еще бы! Никакой Дэвид Копперфилд такой фокус выполнить не сможет!..

Конечно, радуга часто вспыхивает сразу после дождя. Но в этом случае ее появление прозвучало совсем иначе – по-библейски, как в истории с Ноевым Ковчегом. Как знак примирения между Богом и человеком.

Так что, конечно, Войтыла был ярок и необычен, но и этот непрост.