Текст книги "Повреждение нравов в России. Письмо правителям и вельможам"

Наконец, марта 10 числа по нашему исчислению, прибыл в Перегаб император. Я был любопытен видеть его встречу и для того спрашивался у хозяина своего – могу ли я идти ее видеть?

Он не только мне сказал, что сие зависит в моей воле, но и отвел меня в дом одного своего приятеля, мимо которого император должен въезжать в город, где я вместе с супругою его смотрел сего въезду, который ничего особливого не имел, кроме что род кареты его, где он сидел сам, была богатее обыкновенных, то есть, что была покрыта позлащенными кожами, и все кожи были подняты, так что он всеми виден был.

Сия карета, ибо так я ее именую, была влечена восьмью небольшими лошадьми и окружена была Генерал-Губернатором перегабским, Начальником благочиния и полицейскими офицерами, верхами на лошадях (ибо только в таковых случаях позволялось в городе лошадей употреблять приватным людям). Стекшееся множество народу, в молчании везде, на проезде ему кланялись с приложением руки к сердцу, и он им всем соответствовал.

На завтрашний день приезда императора Агибе мне сказал, что он имеет повеление представить меня ему, и я, сев с ним в его повозку, в одиннадцатом часу поутру поехал во дворец. Дом сей сделан весь из мрамора, все окошки имеют переплеты медные и позлащенные. Но стены ничем, кроме позлащенных подсвечников и множества картин, или, лучше сказать, портретов, не украшены. Подъезжая еще к сему императорскому дому, Агибе мне сказывал, что сие было здание еще древних офирских государей, что и самая худая архитектура доказывала и что самое множество позлащения, которое я внутри увижу, был остаток их роскоши. Предупредил меня он и о самых портретах, которыми стены убраны были, говоря, что сии суть изображения отличавшихся добродетелью их прежних государей, вельмож, военачальников и самых приватных людей, на которых имена, время жития их и кратко добродетели их были подписаны; ибо, приложил он, чем лучше украсить дом государев, как тем, что всегда его должности и добродетель ему воспоминает.

«Довольно, невзирая на обуздание нашими законами, – продолжал он, – по его власти имеет он множество случаев содеять преступления, то и избрали за лучшее, чтобы и самые стены и украшения его дому всегда проповедовали ему добродетель».

В конце третьей утренней стражи, по нашему в одиннадцать часов, отворены нам были двери в комнату аудиенции императора. Он стоял возле великолепного трона из яшм, агатов и хрусталей сделанного, на златотканом ковре; и тут первых двух степеней люди пошли к нему, целуя его в левую часть груди, а он их целовал в лоб, а потом Агибе, отошедши, подвел меня, и я, по наставлению его, тоже в левую часть груди его поцеловал, и также был им поцелован в лоб; потом пошли другие степени, третьей и четвертой; его также в то сие место целовали, но он уже их не целовал в лоб, но только возлагал им руку свою на голову; за сими следовали шестой, седьмой, восьмой и девятый степени, которые его целовали в то же место и в колено, и он на них возлагал руку свою; прочие же целовали его все в то же место и в колено, без возложения его руки.

Сей государь, которого называют самолин (думаю, по повреждению индейского языка заморин, то есть начальник морской, в память о том, каково значение мореплавания для сего народа), именовался Абрай, был тридцати двух лет, взрачного виду, черноволос и смугл, впрочем, имел лицо весьма приятное и веселое.

Одеяние его состояло: на голове некая шляпа высокая с малыми полями, цветом белая, на коей по черной ленте были положены жемчуга; на теле имел такое же одеяние, как и на прочих его подданных, окромя, что верхнее было фиолетового цвета суконное, а нижнее платье было белое; и как верхнее так и нижнее узором наподобие узлов золотых узким галуном уложено по краям. На шее у него висела златая цепь с четырехугольной медалью, такая же, как на Генерал-Губернаторе и на Агибе я видел.

По продолжении часа, что к нему подданные подходили, ибо не всем был позволен приезд сей день во дворец, но по частям. Когда уже все перестали подходить, тогда самолин пошел в комнаты и, ко удивлению моему, обходя всех первых степеней, подходил и говорил со многими нижних степеней людьми. Сие продолжалось полчаса, когда он, поклонившись, отошел в свои комнаты, и тотчас от Баиари, то есть гофмаршала двора, присланы были служители, носящие зеленое платье с фиолетовою опушкою и имеющие на грудях сосновую шишку, белую, звать некоторых ко столу.

В числе сих званых первый был Агибе, и так я поехал из дворца с хозяином моим, его племянником.

Все, что ни видел я, возбуждало мое любопытство, а для того как едучи, так и приехав к нему в дом, чинил я ему разные вопросы, состоящие, первое: чего ради я не приметил никакого караула у дворца их государя. На сие мне хозяин мой ответствовал, что они не считают, чтобы могла быть нужда в карауле, а может быть, вред, ибо государь должен быть храним не вооруженными, обретающимися вокруг его людьми, но любовью народною; если же сего не будет, то никакая стража спасти государя не может, но будет и сама способствующая гибели его.

Да далее от сего может произойти следующее: государь, быв окружен стражею, почтет не толь нужную себе любовь народную, и не имея опасности, может ввергнуться в таковые поступки, которые ему самому и государству вред нанесут; вместо что не имев стражи, он всегда старается в любви народной ее себе сыскать. Но – еще последовал он – настоит здесь вопрос, кого определить в стражи для хранения государя, единых ли непременных, или чтобы все воинство переменялось?

Если учинить непременных, то сии благодеяниями государя склонены не будут граждане, но робкие рабы и наполнители воли государевой; власть его, не основанная на любви и на правосудии, но самовластии и мучительстве, возвеличится, он будет страшиться своей стражи, а силою ее страшен всем другим учинится; и твердость духа, добродетель и законная свобода истребятся.

Самые сии стражи, коих, конечно, должно будет отличить и усилить со временем, могут получить такое могущество, что неосновательные законы и непорядок наследства, коих хотение будет государей на престол возводить и низводить.

Наконец, если одним войскам дать право сие охранять своего государя, то сие произведет неудовольствие в других войсках, из таких же граждан сочиненное. Ежели же всем по очереди – то сие весьма затруднительно будет ради приведения их из дальних мест государства.

Второй мой вопрос состоял: «Чего ради самолин, приняв почтение от первых особ своего государства, не удостоил ни единому сделать приветствия, но пошел даже в другие комнаты искать нижних степеней своих подданных, дабы разглагольствиями своими тех приласкать?»

Хозяин мой мне на сие ответствовал: что сие самое, которое я являюсь охулять, если узнаю о причинах сего установления обрядов их двора, конечно, заслужит мою похвалу. Продолжал он: обряд двора нашего самолина состоит, что пять дней в неделю он имеет стол для своих подданных, взимая на отдохновение себе два дни, в которые обедает один, или кого заблагорассудит пригласит, который обычай даже и до всех вельмож простирается.

В сии назначенные дни стол самолинов состоит из 27 человек, то есть первой степени один, вторые один, третьей степени два, четвертой степени три; пятой, шестой, седьмой и девятой степени каждой по четыре, которые поочередно зовутся, а посему, что выше степень в рассуждении их малого числа, то чаще тот имеет честь обедать с государем; также и по вечерам пять дней в неделю первые четыре степени имеют вход к государю, из сих два же дни тоже позволение имеют пятая, шестая и седьмая степень, а, наконец, осьмая и девятая – один день.

Из пяти же дней один и для всех позволено приезжать ко двору, но сие уж такое почти собрание, как и сегодняшнее, и оно есть публичное, то государь, приглашая к себе обедать и в приватные собрания, не только сперва с вельможами, но и с другими дружески разговаривает и оказывает им свое благоволение, старался притом и проникать их умоначертания и расположения их мыслей, но в таковых публичных собраниях, где Государь, можно сказать, народу себя являет.

Если бы он только с первочиновными разговаривал, то сие было как знак, что не сыщет о чем с нижними и говорить, или бы казало род застенчивости или презрения. Никогда бы нижних чинов люди не удостоились слышать глас своего государя, никогда бы он не мог познать служащих ему подданных, из коих многие и в важнейшие чины могут произойти. Слеп бы он был в рассуждении орудий, употребляемых им для исполнения дел и долее слеп бы был во всем полагаться на тех, которые его окружают.

Се есть причина – чего ради наши государи в публичных собраниях всегда и тщатся говорить с нижними чинами.

Воздавши похвалу толь дальновидным установлениям, еще я его вопрошал, что меня удивляет то, что я не вижу, чтобы их императора окружали его придворные. Есть ли они и как многочислен двор?

На сие он мне, усмехнувшись, ответствовал: он весьма мал и весьма велик, а видя мое удивление, продолжал: я сие являющееся противоречие вам изъясню. Подлинно двор нашего императора в том, что касается до точных привязанных ко двору, весьма мал, ибо он состоит из следующих особ: в дворецком, имеющем попечение о столе императора и о снабжении всем нужным двора, который есть третьего классу, в конюшем четвертого классу, в четырех придворных, которых мы «аза» называем, двух четвертого классу и двух пятого класса, в ловчем шестого класса.

Сии суть самые те, которых мы видели в зеленых верхних платьях, с фиолетовою опушкою и с золотым галуном по опушке и белым нижнем платьем; у них на груди вышиты желтым гарусом малые сосновые шишки. Сверх сих имеет император наш двадцати семи при дворе ему служащих, погодно, взимаемых из трех служб, а именно из сухопутной военной, морской и гражданской, из каждой по девяти и в каждых девяти трое – пятой, трое шестой и трое седьмой степени, которые ежегодно по избранию начальников присылаются ко двору.

Сей есть способ сысканный, дабы не отяготить государство многим жалованьем придворных, учинить государю великолепие и доставить ему способ уже заслуживших некоторые чины людей короче узнать.

Сии суть те, которых вы видели в разных мундирах, имеющих на зеленой повязке с фиолетовыми каймами вышитую сосновую желтую шишку на правой руке, иже есть знак службы их у двора, который они, сменяясь, покидают.

Еще при императоре находятся два его собственные секретаря, которых вы видели, носящих белое верхнее и нижнее платье с опушкою фиолетовою, как у аз, и с испещрением нижнего сосновыми шишками, вышитыми желтым гарусом, и с перевязками на правой руке, как избранные из разных служб, о коих я говорил, носят.

Наконец я его вопросил: чего ради при въезде императора не слышал я никакого восклицания от народа?

На сие он мне ответствовал, что сие бы было тщетные знаки усердия; ибо хотя в земле Офирской и общее имеют попечение о воспитании юношества как мужеского полу, так и женского, но кажется им, что общим образом нигде народ не может быть довольно просвещен, а потому доказуемые знаки радости и усердия от народа в самом деле ничего не значили, а могли бы неким государям вложить мысли гордости и предубеждения, якобы они весьма любимы народом, что может вредные следствия произвести, а к тому не находят они нужды такими восклицаниями обеспокоить ушей своих государей.

Приехав мы в его дом, отобедали, и после обеда вскоре прибыл и Агибе, который мне следующее говорил:

«Самолин, быв извещен о ваших хороших поступках, которые вы во время бытности своей в нашей стране оказали и в разных полезных сведениях, которые вы имеете, воздавая сам чужестранцу достойное почтение за оные, вас, как вы могли приметить, приял как третьей степени своего подданного и сегодня соблаговолил мне изъясниться, что он весьма желает вас короче узнать».

Я благодарил за оказанное мне уважение от императора и за все благодеяния, каковые я восчувствовал в бытность мою в земле Офирской.

В первый день мы, отъехав 4 лье, приехали ночевать в единый развалившийся замок, который, видно, что был весьма великолепным зданием, ибо позлащения еще на некоторых стенах оставались. Жалел я, что позднее время дня не дозволяло мне тотчас идти удовлетворять собственное любопытство, но Агиб (один из чиновников, посланных сопровождать автора ко двору императора в Квамо) мне сказал, что он завтра не рано поедет, и так я могу иметь время рассмотреть все, что мне нужно, продолжая однако:

«Не удивляйся развалинам сего великолепного здания. Сие не только показывает, какое нерачение правления, но паче его мудрость, что лучше хотело пожертвовать многие великолепные здания, но твердое благополучие сделать государству. И я думаю, что ты уже по причине подобных же развалин в городе Перегабе слышал, о причинах, побудивших из оного пребывание государства перенести в древнюю столицу государства Квамо.

Сии самые причины привели в запустение великолепный замок, который был увеселительным домом живущего в Перегабе государя и назывался Сисео. Можно сказать, что все сокровища империи были истощены для умножения его великолепия, но истощены с ущербом для других частей государства, да и самое сие великолепие ненужным учинилось, когда жилище государей было перенесено в другую столицу, а дабы совсем не потерять великие тут положенные иждивения, то заведена здесь фабрика лучшего фаянса, дабы по дороговизне здешних мест могла хорошей работе соразмерна продажа посуды быть, и оставлены сады и некоторые рощи, которые от фабрики сей вместо найма зданий содержатся для гуляния приезжающих из Перегаба. Но как фабрика не может ни всех великих зданий занять, ни в состоянии все содержать, то большая часть в развалины превратилась».

Назавтра я весьма рано пошел смотреть на фабрику и развалины великолепных зданий и подлинно нашел, что хотя более пятисот человек были уравнены в делании весьма хорошего фаянса, которые все еще и жилища свои здесь имели, но большая часть зданий пуста оставалась, хотя огромность оных, остатки позлащения, великие камни и много кусков разного мрамора, редкого в этой стране, показывали великую пышность, но, сколько я мог приметить, все было без вкуса и без знания хорошей архитектуры строено.

Что наиболее меня удивило, что хотя самое сие место было на горе, но вода из дальних мест водоводом была приведена и составила немалой величины озеро. Любопытствовал я видеть и сады. Они, правда сказать, не в весьма хорошем содержании и суть более рощи, нежели прямо сады. Может быть, сие от древности произошло, но пространство их и величина деревьев достойны внимания.

Смотрел я самую фаянсовую фабрику, о которой, колико знание мое постигает, скажу, что вещество очень хорошо, но в обработке и в образе сосудов, и в живописи или резьбе я не видел совершенства. Правда, что, приметив мое неудовольствие, смотритель сей фабрики мне сказал, что они имеют узаконение, что бы не весьма стараться о резьбе и живописи, но только о доброте вещества, ибо сие истощение искусства знатных художеств может учинить дороговизну посуды и произвести роскошь, а фаянс не на то делается, что бы роскошь умножать, но что бы дать нужные для спокойствия и удовольствия жизни человеческие сосуды. Что же касается до образов их сосудов, то, хотя они мне и не полюбились, но вкус зависит от народа и от употребления. Может статься, и офирец бы то же, только наоборот, сказал о наших лучших сосудах севрской фабрики (имеется в виду севрский фарфор, художественные изделия завода в Севре, близ Парижа – Прим. ред.).

Однако спешил я возвратиться к Агибу, у которого нашел уже запряженных быков и изготовленный завтрак, состоящий из холодного мяса, варенного сыра и молока, и так позавтракав, поехали мы в путь свой. По переезде около 2 лье французских приехали мы в одно селение, весьма изрядно построенное, где между множества маленьких домов были некоторые весьма изрядные и против обычая сих стран некоторые и каменные. Самые жители имели бороды выбритые, так же против обычая поселян той страны. Я думал, что сие есть какой-то город. По каждой стороне сего селения находился караул, и в самых улицах многие лавки. Любопытствовал я спросить, какой сей есть град, ибо в имеющейся у меня карте я не находил, что б столь близко от Перегаба находился какой-либо город.

«Нет, – ответствовал мне Агиб, – сие не град, но военных людей Перегабского полка поселение, и я намерен здесь обедать у одного моего приятеля, начальника сего полка».

Уже в самое сие время мы подъехали к крыльцу одного изрядного каменного дома, где сам хозяин и немалое число офицеров, коих можно было познать по их синим платкам, встретили Агиба. Мы были введены в комнаты, которые, как и обыкновенно офирские, не имели никаких украшений. Агиб сделал приветствие хозяину и хозяйке, обоим уже людям немолодых лет, так же всем офицерам, из которых были многие, кои под начальством его служили, а по сему некоторые разошлись, и званы мы были к столу, за которым по узаконению офирскому число гостей по степеням чинов находилось 10 человек.

Кушанье было поставлено на железном луженом сервизе и состояло из простого мяса, только с травами изготовленного, и напитки таковые же, какие я выше упомянул. После стола по офирскому обычаю все пошли отдыхать. Я же, желая удовольствовать мое любопытство, пошел смотреть сие селение.

Нашел я здесь порядок, чистоту и знаки довольства, которые едва ли и в лучших европейских городах так всеобще есть. Нашел в лавках продаваемое все, что для пропитания человеческого принадлежит, то есть разные хлеба в зернах и печеные, мясо, птицу, дичь, огородные разные овощи и оставшиеся от лета плоды, что видом, цветом и размером совершенно таковы ж почти, как и наши яблоки и груши.

Касательно до рукоделий: сукна, полотно, сапоги, башмаки, рукавицы, шляпы, пуговицы и прочее, и все сие по большей части продаваемо было или престарелыми солдатами, или женами их. Полюбопытствовал я взглянуть на задние части дворов, там увидел я великие клади хлеба, а и самое поле все было покрыто копнами, ибо в сие время хлеб уже сожинался.

Однако, взглянув на часы, спешил возвратиться я на свою квартиру к Агибу, где его нашел окруженным местными офицерами и многими старыми солдатами, которые с ним служили и здесь, узнав о приезде его, пришли знаки своего почтения оказать. Он всех их приветствовал, вспоминал некоторых из них службы, говоря, что бы они и детям своим тоже усердие к отечеству, храбрость и повиновение, какое они сами имели, внушали, и то, что меня наиболее удивило, в том состояло, что он большую часть сих стариков по именам знал.

Наконец, мы выехали из сего места уже не рано, но как дорога весьма была хороша, небо чисто и было полнолуние, то мы не опасались, прихватив часть и самой ночи, ехать.

Когда сели мы в нашу повозку, то вскоре почтенный старик вопросил меня: как я сие селение нахожу? Я искренне ему ответствовал, что оно, мне кажется, весьма довольно и спокойно для солдат, но что у нас таких селений нет, для того, что все у нас солдаты суть вольно выбираемы на сроки, не знающие и не хотящие прилежать к земледелию, а единственно только упражнены к познанию их воинской должности, а через самое сие, как во все времена своей службы сей единый имеют предмет, и до лучшего познания оной достигают.

Агиб, который приметил мою похвалу наших учреждений, паки меня вопросил: имеют ли они какое имение как граждане, ибо, – приложил, – солдатское есть ничто?

Я признался ему, что не имеют. Тогда он вопросил: во сколько они входят в солдаты? Ответствовал я, что не прежде как 20 лет.

Еще третий он учинил вопрос: из каких людей у нас набираются солдаты и взирают ли на их добрые нравы? Я ответствовал: изо всяких и никак на нравы не взирают.

А тогда, усмехнувшись, мне следующее говорил: «Я, приметив, что являешься, превозвышая ваши учреждения, хулящим наши, сделал тебе 3 вопроса, а самые ответы твои мне и показали, что мне кажутся ваши учреждения о военных людях хуже наших.

Ваши воины ничего не имеют и тако одним жалованием день ото дня живут, следственно, не имея ни дома, ни привязанности к собственности, они, можно сказать, отрезанные люди от государства, а потому, по естественному положению человека, могут покуситься искать себе лучшего состояния, невзирая на пользу государства, следственно, можешь ли ты понадеяться на верность их?

Они бьются с врагами, как настроенные машины, с тою храбростью или запальчивостью. Какое или порядок военный тили ярость битвы влагает, а не с той твердостью, каковую должен иметь гражданин, защищая отечество свое и собственность свою.

Солдаты ваши входят в сие звание, как ты сказал, около 20-ти лет, следственно, с сего только времени и должности сей службы начинают познавать, не приготовленными нимало ни в рассуждении расположения их мыслей: коль честно воину храбро сражаться с врагами отечества и коль полезно ему исполнять весь порядок военной дисциплины.

Не привыкли они и не обучались ни стрельбе из ружья, ни действию копьем, ни мечом, но всему среди службы и других упражнений, приняв уже сие звание, должны обучаться. Не привыкли они ни к доброму устроению, ни к ровному шагу, ни к обращениям, а уже в зрелых летах должны себе сию привычку делать.

Принимаете вы в сие звание защитников государства людей, вам незнаемых, а, может статься, и поврежденных нравом, то, ничего не имея, будучи без всякой собственной привязанности к государству. Без знания, привычки, а, может статься, и без добрых нравов, могут ли они быть столь храбрыми, искусными и верными отечеству воинами, как те, которые все сие имеют?

Может статься, что доброта устроения вашего, о котором ты мне рассказывал и которого я и рисунки у тебя видел, сим неудобствам помогает, но, рассуди, если бы при вашем устроении и все прочее было соединено, то не учинились бы ваши воины совсем непобедимы?»

Я должен был ему признаться в истине его заключений, а как я приметил, что ему не противно было, что бы я его о многом в рассуждении состояния их империи расспрашивал, то я его и спросил, какое есть учреждение и порядок в рассуждении сих поселений военных людей и как земледельческая жизнь может быть согласована с военною службою.

На сие он мне отвечал: «Охотно я потщусь на вопрос твой полным изъяснением о всем ответствовать, и тем наипаче, что тихая езда сие позволяет, а быв в таких разглагольствованиях, и дорога нам покажется короче.

Я начинаю, первое, с того: границы наши все верно измерены, но по пристойностям у нас построены крепости и снабжены довольными гарнизонами и всякими съестными припасами на два года, а воинскими для сильнейшего сопротивления, какое возможно себе представить.

Сверх того, располагая по силе и могуществу наших соседей, на каждой границе имеем мы особливое воинство, довольное для безопасной защиты страны, вооруженное и изготовленное так, как удобнее против того народа действовать.

Сии войска у нас следующие: на границах Дысвы против Срапуки, Колипе против Утрики, против Дыбипака, против Запаркоцяда, против Циитыка и, наконец, внутренние, могущие со всех сторон помощь подать. Посему ты зришь, что у нас есть двоякие войска, единые неподвижные гарнизоны в городах, а другие – полевые. Гарнизоны у нас сочинены довольные по нужде городов.

Первое их установление было, как видно по нашим летописям и древним узаконениям, из солдат раненных или выслуживших урочные лета, но как сии, живя в городах, поженились, стали иметь детей, то уже детьми их стали комплектоваться, и через течение многих веков столько умножились, что ныне великие селения составляют.

Правда, что число военнослужащих не прибавилось, а только что из молодых людей комплектуются, но и другие, хотя они еще солдатами не называются, но должны носить все одинаковые особливые для них платья детства; начав с двенадцати лет, приступают к обучению их единожды в неделю владению ружьем, а как достигнут в степень совершенного возраста, который у нас для гарнизонов полагается семнадцать лет, то кроме что каждую неделю они должны учиться ружьем, но и каждый год весною и осенью собираются по две недели в лагерь, где их всем военным обращениям обучают, и сие продолжается до 60-ти лет.

Ружья для сего имеют в магазинах, и каждый начальник сотни имеет у себя тех, которые к сотне его по происхождению принадлежат, в лагере же начальник гарнизона их обучает. Еще для воспитания их учреждены школы, в которых не только грамоте, но и разным грубым и умножающим силу ремеслам обучаются, и в школах сих они становятся на часы, ходят дозором и прочие должности как солдаты исправляют, а через сие привыкают ко всем обращениям военной службы, и когда учинится убывание в комплекте, то уже совсем изученные вписываются, только надевают на них совершенные мундиры, и они уже добрые сотни суть.

Промышляя разными ремеслами, ибо по большей части они все ремесленники, составляют пользу городу и сами весьма зажиточно живут. И уже несколько тому лет, как правительство, рассматривая великое число сих привязанных людей для комплектации гарнизонов и их благосостояния, положило на них очень малую подать, которая, однако, нашлась так велика, что самые ей гарнизоны содержатся. Из сих мы, кроме крайней нужды, не берем никого в полевую службу, а только находятся в наших летописцах два случая, в которые государство, быв отягощено жестокою войною, некоторое число из сих употребило в полевую армию.

Впрочем, не думаю, что бы мне нужно было входить в подробность изъяснять тебе все пользы, происходящие от такого поселения полков, ибо они есть очевидны, однако я их кратко исчислю: 1) поселенные полки так размножились, что уже более 3 сотен лет мы не знаем, что бы с народа брать людей для укомплектования полков, 2) благосостояние военных людей сделано, ибо они все живут с довольным достатком, 3) не несмышленые и не знаемые входят в должность солдатскую, но такие, которые с самой юности своей привыкали к военным обращениям, коим действие оружием, устроение, повиновение и нужное воину честолюбие почти природными учинились, 4) не могут сии люди не храбры и не верны быть, ибо окромя внушения им сих добродетелей от матерей их они все имеют собственность и сражаются с врагами вообще, как искусные воины, верные граждане и защитники своего имения, 5) все государство от умножения их ремесел и земледелия пользу получает, 6), в случае какого внутреннего беспокойства государственный враг везде находит укрепленные места, ибо, чаю, ты уж приметил, что то селение, которое мы проехали, окружено валом, а, наконец, 7) хотя прилагаются у нас все попечения, дабы злоупотреблений не было, и хотя строгие учреждены наказания преступникам, и хотя можно довольно похвалиться, что добрые нравы в нашем государстве столь же действуют над народом, как самые законы, однако могут случиться злоупотребление в раздаче жалованья и съестных припасов солдатам или не усмотрение в лечении их во время болезней, а как наши солдаты имеют собственность и достаток, то почти ни один не выходит в поход, что бы не имел с собою некоего числа денег, которые в случае нужды на необходимость употребляет, и, поверь мне, что часто таковой их малый достаток помогает спасению жизни многих».

Сим сей почтенный муж окончил свою речь, и мы тихою ездой продолжали пусть свой, даже как на третий день, около полудня, приехали в единый великий град, окруженный высокими бойницами, с пушками на оных и с глубоким водяным рвом. Врата были железные, и ведущий к оным подъемный мост через ров еще был защищен поставленными пушками.

Я не хотел беспокоить Агиба моим вопросом в ожидании, что мы скоро приедем на квартиру, то только его вопросил об имени сего города, и он мне сказал, что сие есть Габановия, столичный град губернии Габиновии.

Мы вскоре после сего приехали на подготовленную нам квартиру, где уже нашли нескольких из начальников града, ожидающих Агиба. После первых приветствий вышел Агиб, и я хотел идти смотреть город, но как он, выходя из повозки, людям своим сказал, что он намерен в сем граде ночевать, то я почел за лучшее после обеда идти удовлетворять мое любопытство, а как между тем временем вышедши, офицер, находившийся у Агиба, звал остаться некоторых из пришедших тут городских начальников, то я рассудил за лучшее употребить сие время – сделать знакомство с ними. Сии начальники были: губернатор города, чин которого они именуют преай, начальник гарнизона, на их языке – кадир, и некоторые другие, но все сии вообще были начальные судьи града.

Дом, где мы остановились, был постоялым, здание довольно пространное, ничем не убранное, кроме подмазки, и все нужные только находящиеся тут вещи совершенной простоты были. Мы заняли только четыре комнаты, а и в других так же находились постояльцы, ибо дорога сия есть весьма проезжая, да и в самый город, весьма торговлей своей славящийся, многие приезжают.

Отдохнув с полчаса, вышел Агиб, и уже приспело время обеда. Сев за стол, он расспрашивал губернатора о единых вновь деланных укреплениях, какой они имеют успех. Сей случай подал мне повод его спросить: что разве сей город подвержен какой опасности от неприятелей, что вижу его огражденным столь высокими стенами и глубоким рвом и слышу, что еще новые укрепления делают.

«Нет, – ответствовал Агиб. – Он не более подвержен неприятельскому нападению, как прочие внутренние грады государства. Но сие есть у нас политическое правило, что бы в самой внутренности иметь в каждой губернии один или 2 города укрепленных, а в сей губернии кроме пограничных находится он один.

Правило сие основано на сих двух главных причинах. Первая: в каком благополучии государство ни находится, хотя оно у нас двойным рядом крепостями ограждено, но не можно на не подлинность дел человеческих полагаться, то в случае какого несчастья, ежели неприятель войдет во внутренность страны, если нигде не будет укрепленных городов, то уже без сопротивления неприятель будет свои успехи простирать, а государство лишится способа и времени защищаться и новые войска набирать.

Вторая: хотя уже тому 1500 лет миновало, как в Офирской империи ни малейшего бунта и междоусобия не было, а что в естестве не невозможно, то может случиться, то тогда, ежели нет внутри укрепленных градов, каждое возмущение гибелью государству может угрожать, и весьма трудно его будет унять. Вместо того, что укрепленные и снабженные войсками грады не только сие зло, но и самое покушение, наводя страх, предупреждают».