Текст книги "Повреждение нравов в России. Письмо правителям и вельможам"

И подлинно он сим некоторое преимущество получал, как человек имеющей вкус, особливо всегда был уважаем у двора, а женился на богатой невесте Ефимовской, родне государыни и любимой ею; потом учинился другом фавориту Ивану Ивановичу Шувалову, через него прежде других тогда весьма в почтении находящуюся ленту польскую Белого орла получил, а сим же защищением через Сенат за малую цену, то есть не более 90 000 рублей, получил медные заводы, где слишком на сто тысяч готовой меди было, и которые, через несколько лет приведенные им в разоренье, с великим иском на них, за 700 000 продал обратно короне.

Вкореняющаяся такая роскошь проникла и в такие состоянии людей, которые бы по чинам и обстоятельствам своим не имели нужду ее употреблять. Князь Борис Сергеевич Голицын, сперва бегающей от службы поручик или капитан, а потом отставной майор, оную в Москве сколько возможно оказывал; богатые одеяния его и жены его, ливреи, экипажи, стол, вина, услуга и прочее, – все было великолепно. Таковое роскошное житье привлекало ему некоторой род почтения, но изнуряло его состояние, так как и действительно он как от долгов приватным людям, так и от долгов казне разоренный умер, и жена его долгое время должна была страдать и претерпевать нужду в платеже за безумие своего мужа, для оплаты нажитых долгов.

* * *

Так сластолюбие повсюду вкоренялось, к разорению домов и к повреждению нравов. Но где оно наиболее оказало вредных своих действий? И где оно, соединяясь с пышностью и властолюбием, можно сказать, оказало свою победу над добрыми нравами?

Сие было в особе графа Петра Ивановича Шувалова. Имя сего мужа памятно в России не только всем вредом, который сам он причинил, но и примерами, которые он оставил к подражанию.

Род Шуваловых у нас никогда в великих чинах не бывал, и отец сего Шувалова, Иван Максимович, в младости своей у деда моего, брата родного моего деда князь Юрия Федоровича Щербатова, у князя Федора Федоровича был знакомцем.

Войдя в службу, долговременным продолжением оной достиг наконец до генерал-майорского чину, был губернатором у города Архангельского, откуда отец мой его сменил, и оттуда был употреблен в губернаторы или в Ригу или в Ревель, где и умер.

Он был человек умный и честной, имел двух сыновей Александра и Петра Ивановичей, которым дав приличное воспитание, определил их в службу ко двору цесаревны Елизаветы Петровны. В царствование императрицы Анны Ивановны старались наполнять двор сей цесаревны такими людьми, которые бы ни знатности рода, ни богатства не имели, и так сии достигли из пажей даже до камер-юнкеров.

Петр Иванович Шувалов был человек умный, быстрый, честолюбивый, корыстолюбивый, роскошный; был он женат на Мавре Егоровне Шепелевой, женщине исполненной многими пороками, а однако любимице императрицыной. Он, пользуясь памятью о прежней своей службе, когда быв при дворе ее, тогда цесаревны, разделял ее утеснения, и милостью императрицы к жене его, с самого начала приятия престола императрицы Елизаветы Петровны отличную стал иметь силу; вскоре был пожалован в камергеры, и разумом своим, удобным к делам и к лести, силу свою умножил, пожалован был в генерал-поручики и сенаторы.

Тут соединил он все, что хитрость придворная наитончайшего имеет, то есть лесть, пышное не многознаменующее красноречие, угождение монарху, подслуживание любовнику Разумовскому, дарение всем подлым и развратным женщинам, которые были при императрице и которые были сидельщицы у нее по ночам, и иные гладили ее ноги.

* * *

Проникнул он, что доходы государственные не имеют порядочного положения, а императрица была роскошна и сластолюбива; тогда когда Сенат, не имея сведения о суммах, где какие находятся, всегда жаловался на недостаток денег, сей всегда говорил, что их довольно, и находил нужные суммы для удовольствия роскоши императрицы.

Дабы на умножающееся сластолюбие иметь довольно денег, тогда как другие, взирая на недостаток народный, не дерзали ничего накладывать, сей, имея в виду свою пышность и собственные свои пользы, увеличил тщаниями своими доходы с винных откупов, и для удовольствия своего корыстолюбия сам участником оных учинился.

Монополии старался вводить, и сам взял откуп табаку, рыбные ловли на Белом и Ледяном море, и леса олонецкие, за все получая себе прибыль.

При милосерднейшей государыне учредил род инквизиции и обагрил российские области кровью пытанных и сеченных кнутом, а пустыни сибирские и рудники наполнил сосланными в ссылку и на каторги, так что считают до 15 000 человек, претерпевших такое наказание.

Взирая на торговлю, умножил пошлины на товары без разбору, и тем приумножением убытку по цене оных, при умножении сластолюбия, принужденно многих в разорение повлек.

Умножил цену на соль, а сим самым приключил недостаток и болезни в народе. Коснувшись до монеты, возвышал и уменьшал ее цену, так что пятикопеечники медные привел ходить в грош, и бедные подданные на капитале медных денег, хотя не вдруг, но три пятых капиталу своего потеряли; по его предложению делана была монета медная по восьми рублей из пуда, а потом опять переделана по шестнадцати рублей из пуда.

Хотя ни одно из сих действий не было учинено без тайных прибытков себе, но еще дошедши до чину генерал-фелцехмейстера, и быв подкрепляем родственником своим Иваном Ивановичем Шуваловым, которого ввел в любовники к любострастной императрице, тогда когда повсюду в Европе умножали артиллерию, и Россия, имея тысячи пушек, могла бы, только их перелив, снабдить армию и флот, он множество старых пушек в медную монету переделал, приписав себе в честь, что якобы неизвестное и погибшее сокровище в сокровище обращающееся обратил.

Не могши скрыть свои желания корыстолюбия, силою и властью своей, и пользуясь указом Петра Великого, чтобы заводы рудокопные отдавать в приватные руки, испросил себе знатные заводы, и между прочими, лучший в государстве, Гороблагодатский. Сие с такою бессовестностью, что когда сей завод, могущей приносить прибыли многие сотни тысяч рублей, был оценен в 90 тысяч рублей, то он не устыдился о дорогой оценке приносить жалобу Сенату и получил завод по новой переоценке, где не справедливость и не польза государственная были наблюдаемы, но страх его могущества, – получил он сей завод за 40 тысяч рублей.

Откупа, монополии, мздоимства, торговля, самим им заведенная, и грабительства государственных имений не могли однако его жадность и сластолюбие удовольствовать; учредил он банк, по-видимому, могущей бы полезным быть подданным, и оной состоял в медной монете, занимая из которого должно было платить по два процента и через несколько лет внести капитал серебром.

Но кто сим банком воспользовался? Он сам, взяв миллион; Гот, взявший у него на откуп олонецкие леса, и взятые деньги отдавший ему; армяне, взявшие в монополию астраханской торг и большую часть взятых денег отдавшие ему. Князь Борис Сергеевич Голицын, который столь мало взятием сим пользовался, что уверяют, якобы в единое время из 20 тысяч, им взятых, только 4 тысячи в пользу себе употребил.

* * *

Властолюбие его, равно как и корыстолюбие, пределов не имело. Не довольствуясь, что он был генерал-фелцехмейстер, генерал-адъютант и сенатор, восхотел опричную себе армию сделать. Представление его, так как и все чиненное им, было принято, и он сочинил армию, состоящую из тридцати тысяч пехоты, разделенную в шесть легионов или полков, каждый по пяти тысяч человек, которые ни от кого, кроме его, не зависели.

Является, что в России судьба таковых ненужных затей есть скоро родиться и еще скорее упадать, – армия сия, сочиненная из лучших людей государства, пошла в поход против прусских войск, много потерпела, ничего не сделала, часть ее превращена была в состоящие под его же начальством фузелерные полки, а потом и совсем исчезла.

Мало я не забыл, исчисляя честолюбивые затеи сего чудовища, помянуть об изобретенных им пушках, – эти пушки шуваловскими назывались, – и единорогов, которые и ныне есть в употреблении, ради легкости их. Он, выдумку свою всему предпочитая, гербы свои на сих новых орудиях изображал, гнал всех тех, которые дерзали о неудобности их, ныне доказанной, говорить, и между прочими содержал под арестом князя Павла Николаевича Щербатова, сказавшего по приезде своем из армии, что их действие весьма близко, не может быть действительно, как на совершенно гладком месте; что отдача назад сих пушек может самим действующим им войскам вред нанести и расстроить их порядок, а что тягость их не удобна ни к вожению, ни к поставлению после выстрела на прежнее место.

Наконец, что достойно смеху то, что их столь секретными почитают, и с особливою присягою к ним люди употреблены, которые даже от главных начальников скрывают сей мнимый секрет с обидою оных, коим вверено начальство армии, а самое сие расстраивает всю дисциплину в войске тем что введенные в сие таинство, якобы отличные люди от других, не по достоинству, но по опричности своей, излишние чины получают и более других им всемощным начальником уважаемы суть.

* * *

Между многих таковых развратных его предприятий начаты однако были два по его предложениям, то есть генеральное межеванье и сочинения нового уложения. Но за неоспоримую истину должно сие принять, что развратное сердце влечет за собою развратный разум, который во всех делах того чувствителен бывает. Хотя не можно сказать, чтобы намерения генерального межеванья не полезно было государству и чтобы межевая инструкция не содержала в себе много хороших узаконеней, но многие в ней находились и такие, которые не сходственно со справедливостью, но по дальновидности его ли самого или его окружающих были для собственных их польз учинены.

А исполнение еще хуже было. Порочного сердца человек выбирал порочных людей для исправления разных должностей, – те, не на пользу общественную, но на свои прибытки взирая, также порочных людей одобряли, отчего множество тогда же произошло злоупотреблений; и не пользою обществу сие межеванье учинилось, но учинилось верным способом к наживе избранных и к грабежу народа.

Сочинение уложенья не лучший успех имело, ибо были к сему столь полезному делу государства определены люди не те, которые глубокою наукою состояние государства и древних прав, сообщенных с наукою логики и моральной философии, а равно и с долговременным исполнением беспорочно своих должностей, могли удостоиться имени законодателей и благотворителей своего отечества. Но Емме, человек ученый, но груб и бесчеловечен с природы; Дивов, глупый, наметливый на законы человек, но мало смыслящий их разум, а к тому же корыстолюбивый; Ешков, добрый и не мздоимщик и знающей по крайней мере российские законы человек, но ленивой, праздной и не твердый судья; Козлов, умной и знающий законы человек, но только перед тем вышел из-под следствия по мздоимствам и воровствам; Глебов, угодник графу Шувалову, умной по наружности человек, но соединяющий в себе все пороки, которые сам он, Петр Иванович, имел.

Такие люди, таково и сочинение. Наполнили они сочиненное свое уложенье множество пристрастными статьями, по которым каждый хотел или свои дела решить, или, начавши новые, воспользоваться разорением других. Наполнили его неслыханными жестокостями пыток и наказаний, так что, когда по сочинении оное было без чтения Сенатом поднесено к подписанию государыни, и уже готова была сия добросердечная государыня, не читая, подписать, перебирая листы, вдруг попала на главу пыток, взглянула на нее, ужаснулась тиранству и, не подписав, велела переделывать. Так чудесным образом избавилась Россия от сего бесчеловечного законодательства.

* * *

Но я слишком отдалился от моей причины, сколько она ни достойна любопытства, и только ее продолжил для показания умоначертания сего именитого мужа, а развратность вельможи влекла примером своим развратность и на нижних людей. И подлинно, до его правления хотя были взятки, были неправосудия и был разврат, но все с опасением строгости законов, и народ, хотя малое что и давая, не мог справедливо жаловаться, что разорен есть от судей.

Но с возвышением его неправосудие чинилось с наглостью, законы стали презираться, и мздоимства стали явные. Ибо довольно было быть любимым и защищаемым им, графом Шуваловым, иль его метресами, иль его любимцами Глебовым и Яковлевым, чтобы не страшась ничего, веяния неправосудия делать и народ взятками разорять. Самый Сенат, трепеща перед его властью, принужден был хотениям его повиноваться, и он, Шувалов, первый правосудие и из сего высшего правительства изгнал.

Довольно думаю описал я разные клонящиеся к своим собственным прибыткам предприятии графа Шувалова, наводящий тогда же мне огорчения не только по самому злу, чинившемуся тогда, но и по даваемому примеру, о котором я пророчествовал, что он множество подражателей себе найдет.

Так и действительно воспоследовало. Князь Вяземский показанием, что он умножает доходы, хотя то часто со стенанием народа, в такую силу вошел, что владычествует над законами и сенатом. Князь Потемкин не только всю армию по военной коллегии под властью своей имеет, но и особливую опричную себе дивизию из большей части армии сочинил, а нерегулярные все войска в опричнину себе прибрал, стараясь во всех делах настолько превзойти графа Шувалова, насколько он других превосходил.

* * *

Мне должно теперь помянуть о его нравах и роскоши. Беспрестанно в замыслах и беспрестанно в делах не мог он иметь открытого дома и роскошь свою великолепным житьем показывать. Но был сластолюбив и роскошен в приватном своем житье. Дом его был убран сколь возможно лучше по тогдашнему состоянию, стол его наполнен был всем тем, что есть драгоценнейшее и вкуснейшее; десерт его был по тогдашнему наивеликолепнейший, ибо тогда как многие, изживши век, вкусу ананасов не знали, а о банане и не слыхивали, он их в обилии имел и первый из приватных завел ананасовую большую оранжерею.

Вина, употребляемые им, не только были лучшие, но, не довольствуясь теми, которые обыкновенно привозятся и употребляются, делал дома вино ананасовое.

Экипаж его был блистающим златом, и он первый английских, тогда весьма дорогих лошадей имел; платье его соответствовало также пышности: золото, серебро, кружева, шитье на нем блистали, и он первый по графе Алексее Григорьевиче Разумовском имел бриллиантовые пуговицы, звезду, ордены и эполеты, с тою только разностью, что его бриллиантовые уборы богаче были.

В удовольствие своего любострастия всегда имел многих метрес, которым не жалея деньги сыпал, а дабы и тело его могло согласоваться с такой роскошью, принимал ежедневно горячие лекарства, которые и смерть его приключили. Одним словом, хотя он тогда имел более 400 тысяч рублей доходу, но на его роскошь, любострастие и дары окружающих императрицу недоставало, и он умер, имея более миллиона на себе казенного долгу.

* * *

Примеры таковые не могли не разлиться на весь народ, и повсюду роскошь и сластолюбие умножились.

И в экипажах видна была роскошь; уже русского дела карета в презрении была, а надлежало иметь, заплатив нескольких тысяч рублей, французскую и с точеными стеклами, чтоб шоры и лошади оной соответствовали и прочее.

И дома стали великолепно убираться и стыдились не английскую мебель иметь; столы учинились великолепные, и повара, которые сперва не за первого человека в доме считались, стали великие деньги в жалованье получать. Так что Фукс, бывшей повар императрицын, и служившей ей в цесаревнах, хотя имел бригадирской чин, но жалованье получал по 800 рублей в год, а уже тогда и приватные стали давать рублей по пятисот, кроме содержания.

Лимоны и померанцы не могли быть дороги в Петербурге, куда они кораблями привозятся, но в Москве они были раньше столь редки, что разве для больного или для особливо великого стола их покупали, а теперь учинились и в Москве в изобилии. Вина дорогие, до того незнаемые, не только в знатных домах вошли во употребление, но даже и низкие люди их употреблять начали, и за щегольство считалось их разных сортов на стол подавать, даже, что многие под тарелки в званые столы клали записки разным винам, дабы каждый мог попросить какое кому угодно.

Пиво английское, до того и совсем не бывшее во употреблении, но введенное во употребление графиней Анной Карловной Воронцовой, которая его любила, стало не только в знатных столах ежедневно употребляться, но даже подлые люди, оставив употребление русского пива, оным стали опиваться.

Свечи, которые до сего по большей части употреблялись сальные, а где в знатных домах, и то перед господами, употребляли вощеные, но и те из желтого воску, стали везде да и во множестве употребляться белые восковые.

Роскошь в одеждах все пределы превзошла: парчовые, бархатные, с золотом и серебром, платья шитые золотом, серебром и шелками, ибо уже галуны за подлое почитали, и те в таком множестве, что часто гардероб составлял почти равной капитал с прочим достатком какого придворного или щеголя, а и у умеренных людей оного всегда великое число было.

Да можно ли было сему иначе быть, когда сама государыня прилегала все свои тщании к украшению своей особы, – когда она за правило себе имела каждый день новое платье надевать, а иногда по два и по три на день, и стыжусь сказать число, но уверяют, что несколько десятков тысяч разных платьев после нее осталось.

* * *

При сластолюбивой и роскошной государыне не удивительно, что роскошь имела такие успехи, но достойно удивлению, что при набожности сей государыни, касательно до нравов, во многом божественному закону противоборства были учинены. Сие есть в рассуждении хранения святости брака – великого таинства по исповеданию нашей веры.

То есть истинно, что один порок и один проступок влечет за собою другие. Мы можем положить сие время началом, в которое жены начали покидать своих мужей. Не знаю я обстоятельств первого странного развода, но в самом деле он был таков. Иван Бутурлин имел жену Анну Семеновну; с ней слюбился Степан Федорович Ушаков, и она, отошедши от мужа своего, вышла за своего любовника, публично содеяв любодейственный и противный церкви сей брак.

Потом Анна Борисовна графиня Апраксина рожденная княжна Голицына, бывшая в супружестве за графом Петром Алексеевичем Апраксиным, от него отошла. Я не вхожу в причины, чего ради она оставила своего мужа, который подлинно был человек распутного жития. Но знаю, что развод сей не церковным, но гражданским порядком был сужен. Муж ее, якобы за намерение учинить ей какую обиду в немецком позорище, был посажен под стражу и долго содержался, и наконец велено ей было дать ее указную часть из мужнего имения при живом муже, а именоваться ей по-прежнему княжною Голицыной. И так, отказавшись от имени мужа своего, приведши его до помещения под стражу, наследница части его имения учинилась, по тому только праву, что отец ее, князь Борис Васильевич, имел некоторой случай у двора, а потом, по разводе своем, она сделалась другом княгини Елене Степановне Куракиной, любовнице графа Шувалова.

Пример таких разводов вскоре многими другими женами был последуем, и я только двух в царствовании императрицы Елизаветы Петровны именовал, а ныне их можно сотнями считать.

Еще Петр Великий, видя, что закон наш запрещает князю Никите Ивановичу Репнину вступить в четвертый брак, позволил ему иметь метресу, и детей его, под именем Репнинских, благородными признал.

Так же князь Иван Юрьевич Трубецкой, быв пленен шведами, имел любовницу, сказывают, единую благородную женщину, в Стокгольме, которую он уверил, что он был вдов, и от нее имел сына, которого именовали Бецким, и сей еще при Петре Великом почтен был благородным и уже был в офицерских чинах.

Такому примеру следуя, при царствовании императрицы Елизаветы, Рукин, выблядок князя Василия Владимировича Долгорукова, наравне с дворянами был производим. Алексей Данилович Татищев, не скрывая, холопку свою, отнявши у мужа жену, в метресах содержал, и дети его дворянство получили.

А сему подражая, ныне столько сих выблядков дворян умножилось, что повсюду толпами их видно. Лицыны, Ранцовы и прочие, которые либо дворянство получают, либо по случаю или за деньги до знатных чинов доходят. Кажется, желая истребить честь законного рождения и открыто содержа метрес, являются знатные люди насмехаться и над святостью закона, и над моральным правилами, и над благопристойностью.

Можно сказать, что и сие зло, столь обыкновенное в нынешнее время, имело корень свой в сие царствование.