Текст книги "Повреждение нравов в России. Письмо правителям и вельможам"

Такое было расположение нравов при конце императрицы Елизаветы, и она, скончавшись, оставила престол свой племяннику своему, сыну старшей своей сестры, Анны Петровны, бывшей за герцогом Голштинским, Петру Федоровичу, государю, одаренному добрым сердцем, если может оно быть в человеке, не имеющем ни разума, ни нравов, ибо, впрочем, он не только имел разум весьма слабый, но как бы и помешанной, погруженный во все пороки: в сластолюбие, роскошь, пьянство и любострастие.

Сей государь имел при себе главного своего любимца Льва Александровича Нарышкина, человека довольно умного, но такого ума, который ни к какому делу стремления не имел, труслив, жаден к чести и корысти, удобен ко всякой роскоши, шутлив, и, словом, по обращениям своим и по охоте шутить более удобен быть придворным шутом, нежели вельможей. Сей был помощник всех его страстей.

Взошедши сей государь на всероссийский престол без основательного разуму и без знания во всяких делах, восхотел поднять вольным обхождением воинский чин. Все офицеры его голштинские, которых он малой корпус имел, и офицеры гвардии часто имели честь быть при его столе, куда всегда и дамы приглашались.

Какие сии были столы? Тут вздорные разговоры с неумеренным питьем были смешены; тут возле стола поставленный пунш и положенные трубки, продолжение пьянства и дым от курения табака представляли более трактир, нежели дом государский; коротко одетый и громко кричащий офицер выигрывал над знающим свою должность.

Похвала прусскому королю, тогда только переставшему быть нашим неприятелем, и унижение храбрости российских войск составляли достоинство приобрести расположение государево.

* * *

Имел государь любовницу, дурную и глупую, графиню Елизавету Романовну Воронцову, но ею, взошедши на престол, он доволен не был, а вскоре все хорошие женщины под вожделение его были подвергнуты.

Уверяют, что Александр Иванович Глебов, тогда бывший генерал-прокурор, подвел ему падчерицу свою Чеглокову, бывшую после в супружестве за Александром Николаевичем Загряжским. Уже помянутая мною выше княгиня Елена Степановна Куракина была привожена к нему на ночь Львом Александровичем Нарышкиным, и я сам от него слышал, что бесстыдство ее было таково, что, когда он ее отвозил домой по утру рано и хотел, для сохранения чести ее, и более чтобы не учинилось известно сие графине Елизавете Романовне, закрывши гардины ехать, она, напротив того, открывая гардины, хотела всем показать, что она с государем ночь переспала.

Примечательна для России сия ночь, как рассказывал мне Дмитрий Васильевич Волков, тогда бывшей его секретарем. Петр Третий, дабы сокрыть от графини Елизаветы Романовны, что он всю ночь будет веселиться с новопривозной, сказал при ней Волкову, что он имеет с ним сию ночь препроводить в исполнении известного им важного дела в рассуждении благоустройства государства. Ночь пришла, государь пошел веселиться с княгинею Куракиной, сказав Волкову, чтобы он к завтрашнему дню какое знатное узаконение написал, и был заперт в пустую комнату с датской собакою.

Волков не зная ни причины, ни намерения государского, не знал, о чем писать, а писать надобно. Но как он был человек догадливой, то вспомнил нередкие прошения государю от графа Романа Ларионовича Воронцова о вольности дворянства, и написал манифест о сем. Поутру его из заключения выпустили, и манифест был государем обнародован.

Не только государь, угождая своему любострастию, так благородных женщин для удовольствия себе употреблял, но и весь двор в такое пришел состояние, что каждый почти имел открыто любовницу, а жены, не скрываясь ни от мужа, ни родственников, любовников себе искали.

Назову ли я имена, к стыду тех жен, которые не стыдились впадать в такие любострастия, с презрением благопристойности, которая составляет одну из главнейших добродетелей жен? Нет, да сокроются от потомства имена их, и роды их да не бесчестятся напоминанием преступлений их матерей и бабок – итак, довольствуясь описанием, какой был разврат, подробно об именах не упомяну.

Так разврат в женских нравах, угождение государю, всякого рода роскошь и пьянство составляло умоначертания двора, и оттуда они уже некоторые разлились и на другие состоянии людей в царствование императрицы Елизаветы Петровны, – а другие разливаться начинали, когда супруга Петра Третьего, урожденная принцесса Ангальт-Цербская, Екатерина Алексеевна, взошла с низвержением его на российский престол.

Не рожденная от крови наших государей, жена, свергнувшая своего мужа возмущением и вооруженною рукою, в награду за столь добродетельное дело корону и скипетр российский получила, вместе с наименованием благочестивой государыни, как в церквах о наших государях моление производится.

Не можно сказать, чтобы она не была качествами достойна править столь великой империей, если женщина может поднять сие иго, и если одних качеств довольно для сего вышнего сану. Одарена довольной красотой, умна, обходительна, великодушна и сострадательна по системе, славолюбива, трудолюбива по славолюбию, бережлива, предприимчива, некое чтение имеющая.

Впрочем, мораль ее состоит на основании новых философов, то есть не утвержденная на твердом камне закона божия, и потому, как на колеблющихся светских главностях основана, с ними обще колебанию подвержена. Напротив же того, ее пороки суть: любострастна, и совсем вверяющаяся своим любимцам, исполнена пышности во всех вещах, самолюбива до бесконечности, и не могущая себя принудить к таким делам, которые ей могут скуку наводить; принимая все на себя, не имеет попечения о исполнении и, наконец, столь переменчива, что редко и один месяц одна у ней система в рассуждении правления бывает.

* * *

Взошедши на престол и не учиняя жестокого мщения всем тем, которые до того ей досаждали, имела при себе любимца своего, который и вспомоществовал ей взойти на престол, – человека, взросшего в трактирах и в неблагопристойных домах, ничему не учившегося и ведущего развратную жизнь, но сердца и души доброй.

Сей, вошедши на вышнюю степень, до какой подданной может достигнуть, среди кулачных боев, борьбы, игры в карты, охоты и других шумных забав, почерпнул и утвердил в сердце своем некоторые полезные для государства правила, равно как и братья его. Оные состояли: никому не мстить, отгонять льстецов, оставить каждому месту и человеку непрерывное исполнение их должностей, не льстить государю, выискивать людей достойных, и не производить как только по заслугам, и, наконец, отбегать от роскоши, – которые правила сей Григорий Григорьевич Орлов, после бывшей графом, а, наконец, князем, до смерти своей сохранил.

Хотя графы Никита и Петр Ивановичи Панины его явные были неприятели, никогда ни малейшего им зла не сделал, а напротив того, во многих случаях им делал благодеяния, и защищал их от гневу государыни.

Изрубившему изменническим образом брата его, Алексея Григорьевича, не только простил, но и милости сделал; множество льстецов, которые тщились обуздать его самолюбие, никогда успеху не имели, и напротив того, более грубостью можно было снискать его любовь, нежели лестью; никогда в управление не принадлежащего ему места не входил, а если бы и случилось ему за кого попросить, никогда не сердился, ежели ему в том отказывали; никогда не льстил своей государыне, к которой не ложное усердие имел, и говорил ей с некоторою грубостью все истины, но всегда на милосердие подвигал ее сердце, чему и сам я многажды очевидцем бывал; старался и любил выискивать людей достойных, поскольку понятие его могло постигать, но не только таких, которых по единому их достоинству облагодетельствовал, но даже ближних своих любимцев не любил иначе производить, как по мере их заслуг, и первый знак его благоволения был заставлять с усердием служить отечеству и в опаснейшие места употреблять, как учинил с Всеволодом Алексеевичем Всеволожским, которого в пущую в Москве язву с собой взял и там употребил его к делу.

Хотя смолоду развратен и роскошен был, но после никакой роскоши в доме его не видно было, а именно, дом его отличного в убранстве ничего не имел, стол его не равнялся с столами, какие сластолюбцы имеют; экипажи его, хотя был и охотник до лошадей, ничего чрезвычайного не имели, и, наконец, как сначала, так и до конца никогда ни с золотом, ни с серебром платья не нашивал.

Но все его хорошие качества были затемнены его любострастием: он учинил из двора государева дом распутства; не было почти ни одной фрейлины у двора, которая не подвергнута бы была к его исканиям, и много было довольно слабых, чтобы на оные преклониться, и сие терпимо было государыней, а наконец тринадцатилетнею двоюродную сестру свою, Катерину Николаевну Зиновьеву, иссильничал, и, хотя после на ней женился, но не прикрыл тем порок свой, ибо уже всенародно оказал свое деяние, и в самой женитьбе нарушил все священные и гражданские законы.

В 1768 году Екатерина II поручила М. М. Щербатову разобрать бумаги Петра Великого.

Это стало началом работы над основным произведением Щербатова «Истории Российской от древнейших времен» – она печаталась с 1770 года на протяжении более чем двадцати лет; всего было издано семь томов в пятнадцати книгах. Французский дипломат Корберон, познакомившись с Щербатовым в 1776 году, записал в дневнике: «Князь, кабинетный человек, литератор, пишет историю России. Он очень образован, и по всей вероятности философ, поговорить с ним весьма интересно».

Однако во время его фавора дела довольно порядочно шли, и государыня, подражая простоте своего любимца, снисходила к своим подданным; не было многих раздач, но было исполнения должностей, и расположение государево вместо награждений служило. Само самолюбие государыни истинами любимца укрощаемо часто было.

Но, поскольку добродетели не столь удобны к подражанию, сколь пороки, мало число людей последовали достойным похвалы его поступкам, а женщины, видя его и братьев его любострастие, старались их любовницами учиниться и разрушенную уже при Петре Третьем стыдливость во время фавора Орловых совсем погасили, тем наипаче, что сей был способ получить и милость от государыни.

* * *

Не падение, но отлучение Орлова от места любовника подало случай другим его место возле любострастной императрицы занять, и можно сказать, что каждый любовник, хотя уже и коротко их время было, каким-нибудь пороком за взятые миллионы одолжил Россию (кроме Васильчикова, который ни худа, ни добра не сделал).

Зорич ввел в обычай непомерно великую игру. Потемкин – властолюбие, пышность, подобострастие ко всем своим хотениям, обжорливость и, следственно, роскошь в столе, лесть, сребролюбие, и, можно сказать, все другие знаемые в свете пороки, которыми и сам преисполнен, и преисполняет окружающих его, и так далее в империи.

Завадовский ввел в чины подлых малороссиян; Корсаков приумножил бесстыдство любострастия в женах; Ланской жестокосердие поставил быть в чести; Ермолов не успел сделать ничего, а Мамонов ввел деспотизм в раздаче чинов и пристрастие к своим родственникам.

Сама императрица, как самолюбивая женщина, не только примерами своими, но и самым ободрением пороков является, желая их силу умножить. Она славолюбива и пышна, любит лесть и подобострастие. Из окружающих ее Бецкой, человек малого разума, но довольно пронырливый, чтобы ее обмануть, зная ее склонность к славолюбию, многие учреждения сделал, такие как сиротские дома, девичий монастырь, на новом основании кадетский сухопутной корпус и Академию художеств, ссудную и сиротскую казну, – поступая в том, как александрийский архитектор, построивший маяк, на коем здании на алебастре имя Птолемея царя изобразил, давшего деньги на строение, а под алебастром на мраморе свое изваял, дабы, когда от долготы времен алебастр отпадет, единое его имя видно было.

Так и Бецкой, хотя показывал вид, что все для славы императрицыной делает, но не только во всех проектах его, на разных языках напечатанных, имя его, как первого основателя является; при этом он не оставил монархине и той власти, чтобы избрать правителей сих мест, а сам повсюду начальником и деспотом был до падения его кредита. Дабы закрыть сие, все способы были им употреблены ей льстить: повсюду похвалы гремели ей; в речах, в сочинениях, и даже в представляемых балетах на театре, так что я сам однажды слышал при представлении в кадетском корпусе балета Чесменского боя, что она сказала мне: «Il me loue tant, qu'enfin il me gatera» – «Он так хвалит меня, что наконец-то мне понравится». Счастлива бы была, если бы движения душевные последовали сим речам, но нет, когда сие изрекала, душа ее пышностью и лестью упивалась.

Не меньше Иван Перфильевич Елагин употреблял стараний приватно и всенародно ей льстить. Быв директром театра, разные сочинения в честь ее слагаемы были, балеты танцами возвещали ее дела, иногда слава возвещала пришествие российского флота в Морею, иногда бой Чесменской был восхваляем, иногда оспа с Россиею плясала.

Также князь А. А. Вяземской, человек неблистательного ума, но глубокого рассуждения, бывши генерал-прокурором и имевши в руках своих доходы государственные, искуснейший способ для лести употребил. Притворяясь глупым, представлял императрице совершенное благоустройство государства под властью ее, и, говоря, что он, являясь глупым, все только ее наставлениями и побуждаемый духом ее делает, и по силе премудрость ее не только равнял, но и превозвышал над божией, а сим самым учинился властитель над нею.

Безбородко, ее секретарь, граф, член иностранной коллегии, гофмейстер, генерал-почтдиректор, за правило имеет никогда против нее не говорить, но похваляется исполнять все ее веления, и за сие непомерные награждения получил.

Дошедшая до такой степени лесть при дворе начала и другими образами льстить. Построит ли кто дом, на данные от нее отчасти деньги, или на наворованные, зовет ее на новоселье, где на люменации пишет: «Твоя от твоих тебе приносимая»; или подписывает на доме: «Щедротами великой Екатерины», забывая прибавить «разорением России»; или, давая праздники ей, делают сады, нечаянные представлении, декорации, везде лесть и подобострастие изъявляющие.

* * *

Итак, по описанию нравов сей императрицы можно расположения души и сердца ее видеть. Дружба чистая никогда не вселялась в сердце ее, и она готова лучшего своего друга и слугу предать в угодность любовника своего. Обо всех за правило себе имеет ласкать безмерно и уважать человека, пока в нем нужда состоит, а потом, по пословице, как выжатый лимон кидать.

К вящему же разврату нравов женских служит пример ее множества любовников, один другому часто наследующих и корыстно снабженных. Видя храм сему пороку, сооруженный в сердце императрицы, едва ли за порок себе считают ей подражать, но паче мню, почитает каждая себе в добродетель, что еще столько любовников не переменила!

Хотя седины уже покрывают ее голову, и время нерушимыми чертами означило старость на челе ее, но еще не уменьшается в ней любострастие. Уже чувствует она, что тех приятностей, каковые младость имеет, любовники в ней находить не могут, и что ни награждении, ни сила, ни корысть, не может заменить в них того действия, которое младость может над любовником произвести.

Стараясь закрывать ущерб, летами приключенной, от простоты своего одеяния отстала, и хотя в молодости и не любила златотканых одеяний, хотя осуждала императрицу Елизавету Петровну, что довольно великий оставила гардероб, чтобы целое воинство одеть, сама стала к изобретению приличных платьев и к богатому их украшению страсть свою оказывать, а сим, не только женам, но и мужчинам подала случай к такой же роскоши. Я помню, что, придя ко двору в 1768 году, видел один шитый золотом красный суконный кафтан – у Василия Ильича Бибикова; в 1769 году в апреле месяце императрица разгневалась на графа Ивана Григорьевича Чернышева, что он в день рождения ее в шитом кафтане в Царское село приехал, – а в 1777 году, когда я отстал от двора, то уже все и в простые дни златотканые с шитьем одеяния носили и почти уже стыдились по одному борту иметь шитье.

Нельзя сказать, чтобы императрица была прихотлива в кушанье, но можно сказать, что еще слишком умеренна, но бывшей ее любовник, оставшись всемогущим ее другом, князь Григорий Александрович Потемкин не только прихотлив в еде, но даже и обжорлив; неосторожность обер-гофмаршала князь Николая Михайловича Голицына приготовить ему какого-то любимого блюда подвергла его подлому ругательству от Потемкина и принудила идти в отставку; после сего каждый да рассудит, наследники князя Голицына, Григорий Никитич Орлов и князь Федор Сергеич Барятинской не употребляют ли теперь все свое тщание, дабы удовольствовать сего всемогущего в государстве обжору. И подлинно стол государев гораздо великолепнее и лучше ныне стал. А также, дабы угодить сему другу монаршему, повсюду стали стараться умножать великолепие в столах (хотя и до него оно довольно было), и от вышних до нижних болезнь сея роскоши и желание лучшими вещами насытиться распространилось.

* * *

Общим образом сказать, что жены более имеют склонности к самовластию, нежели мужчины, о сей же императрице со справедливостью можно уверить, что она есть из жен жена. Ничто ей не может быть досаднее, как то, когда, докладывая ей по каким делам, в сопротивление воли ее законы поставляют, и тотчас ответ от нее вылетает – разве я не могу, невзирая на законы, сего учинить? И не нашла никого, кто бы осмелился ответствовать ей, что может как деспот, но с повреждением своей славы и доверия народного.

Таковые примеры, видимые в самой государыне, не побуждают ли и вельмож к подобному же самовластию и к несправедливостям? Стонущая от таковых наглостей Россия ежедневные знаки представляет, сколь заразителен пример государский.

Случилось мне читать в одной книге ясный пример, что тщетно будешь стараться начертить верный круг, когда центр неверен и колеблющийся, – никогда черта круга точно не сойдется; и слова священного писания, ясно же означающие должность начальников: учителю, исправься сам!

Можно ли подумать, чтобы государь, чинящий великие раздачи, государь, к коему стекаются большей частью сокровища всего государства, мог быть корыстолюбив? Однако сие есть, ибо иначе я не могу назвать введение столь всеми политическими писателями охуляемого обычая чины за деньги продавать.

А сему есть множество примеров. Развратный нравами и корыстолюбивый откупщик Лукин, дав восемь тысяч из наворованных денег в народное училище, чин капитанский получил. Прокопий Демидов, бывший под следствием за битье в доме своем секретаря юстиц-коллегии, делавшей беспрестанно наглости и проказы, противные всякому благоучрежденному правлению, за то, что давал деньги в сиротский дом, чин генерал-майорской получил, а за дарение пяти тысяч в пользу народных школ учинено ему всенародно объявленное через газеты благодарение.

Якобы государыня не могла полезных учреждений завести, не принимая деньги от развратных людей, и якобы деньгами могли искупиться развратные нравы!

Пример сей еще других заразительнее учинился. Чины стали все продажными, должности не достойнейшими стали даваться, но теми, кто более за них заплатит, а и те, платя, на народе взятками стали сие вымещать. Купцы, воровством обогатившиеся, большие чины получили: Логинов, бывший откупщик, и не только вор по откупам, но и участвующий в воровстве коммисариатской суммы, чины штатские получил. Фалеев, в подрядах с государством взимая везде тройную цену, не только сам штатские чины и дворянство получил, но и всех своих прислужников в штаб-офицеры и в офицеры произвел.

Торговля впала в презрение, недостойные вошли во дворяне, воры и злонравные награждены, развратность ободрена, а все под очами и знанием государыни, – так можно ли после сего правосудия и бескорыстности от нижних судей требовать?

* * *

Все царствование сей самодержицы означено деяниями, относящимися к ее славолюбию.

Множество учиненных ею заведений, якобы для пользы народной заведенных, в самом деле только знаки ее славолюбия, ибо, если бы действительно имела пользу государственную в виду, то, учиняя заведения, прилагала бы старания и о успехе их, но, довольствуясь заведением и уверением, что в потомстве она как основательница оных вечно будет почитаться, об успехе не заботилась, и, видя злоупотребления, их не пресекала.

Свидетельствует сие заведение сиротского дома, девичьего монастыря для воспитания благородных девиц, преобразование кадетского корпуса и прочее, из которых в первом множество малолетних померло; во втором ни ученых, ни благонравных девиц не вышло, и воспитание более состояло играть комедии, нежели сердце и нравы и разум исправлять; из третьего вышли с малым знанием, и с совершенным отвращением всякого повиновения.

Начатые войны еще сие свидетельствуют. По пристрастию возвели на польский престол Понятовского, хотели ему против вольностей польских прибавить самовластию; взяли под защиту диссидентов. И вместо чтобы стараться сих утесненных в Россию к единоверным своим призывать, ослабить тем Польшу и усилить Россию, через сие подали причину к турецкой войне, счастливой в действиях, но поболее России стоившей, нежели какая прежде бывшая война.

Послали флот в Грецию, который божеским защищением победу одержал, но мысль о сей посылке была одно славолюбие.

Разделили Польшу, а тем усилили австрийский и бранденбургские дома и потеряли у России сильное действие ее над Польшею.

Приобрели или, лучше сказать, похитили Крым, – страну, по разности своего климата служащую гробницею россиянам.

Составили учреждении, которые не стыдятся законами называть, к умножению ябеды и разорения народного, да и за теми надзора не имеют, исправляют ли точно по данным наставлениям.

Испекли законы, правами дворянскими и городовыми названные, которые более лишение, нежели предоставление прав в себе вмещают и всеобщее делают отягощение народу.

Таковое необузданное славолюбие также побуждает стремиться к созиданию неисчетного числа и повсюду великих зданий – доходов государственных едва ли достаточно для таких строений, которые, и построившись, в тягость своим содержанием будут; и приватные, подражая сей охоте, основанной на славолюбии, чтобы через многие века имя свое сохранить, безумно кинулись в такие строения и украшение их. Один от избытка многие тысячи полагает для спокойствия и удовольствия своего в созидание домов, огородов, беседок; другой из пышности, а третий, наконец, следуя вредному примеру, то же сверх достатку своего делает, чтобы не отстать от других – а все вместе, находя себе спокойствие и удовольствия, мало-помалу в разорение сей роскошью приходят, тяготят себя и государство, и часто недостаток своих доходов лихоимством и другими охулительными способами наполняют.

Совесть моя свидетельствует мне, что сколь ни черны мои повествования, но они не пристрастны, – разврат, в которой впали все отечества моего подданные, и от коего оно стонет, принудил меня оные на бумагу переложить.