Текст книги "Повреждение нравов в России. Письмо правителям и вельможам"

Такими степенями достигла Россия до разрушения всех добрых нравов, о каковом при самым начале я помянул. Плачевное состояние, о коем только должно просить бога, чтоб лучшим царствованием сие зло истреблено было.

А до сего дойти иначе не возможно, как тогда, когда мы будем иметь государя, искренно привязанного к закону божию, строгого наблюдателя правосудия, умеренного в пышности царского престола, награждающего добродетель и ненавидящего пороки, показывающего пример трудолюбия и снисхождения на советы умных людей, твердого в предприятиях, но без упрямства, мягкосердного и постоянного в дружбе, показывающего пример собою своим домашним согласием с своей супругою и гонящего любострастие; щедрого без расточительности для своих подданных, ищущего награждать добродетели и заслуги без всякого пристрастия, умеющего разделить труды, что из которых должно принадлежать каким учрежденным правлениям, и что государю на себя взять, – и наконец, могущего иметь довольно великодушия и любви к отечеству, чтобы составить и придать основательные права государству, и довольно твердого, чтобы их исполнять.

Тогда изгнанная добродетель, оставив пустыни, утвердит среди градов и при самом дворе престол свой, правосудие не покривит свои весы ни для мзды, ни для сильного; мздоимство и робость от вельмож изгонятся, любовь отечества возгнездится в сердца гражданские, и будут не пышностью житья и не богатством хвалиться, но беспристрастием, заслугами и бескорыстностью. Не будут помышлять, кто при дворе велик, и кто упадает, но, имея в предмете законы и добродетель, будут почитать их компасом, могущим их довести и до чинов, и до достатка.

Уменьшится ввоз сластолюбие побуждающих чужестранных товаров, а вывоз российских произведений процветет; искусства и ремесла умножатся, дабы внутри России сделать нужное для людей.

Прошение Москвы о забвении ее

Всемилостивейшая Государыня!

Древнейший град, прежде бывшего царствия, а потом Империи Российской, припадает к стопам своих монархов, да изъят будет от восьмидесятичетырехлетнего забвения, да обновится благоволением своих монархов, да покрытая сединами глава его возрадуется о напоминании древних его заслуг!

Видя столь долговременное забвение, в которое подвержен есть, размышлял о древнем своем состоянии и дерзаю краткую повесть заслуг и верности моей, также и пользе, перед очи монаршие представить, да не затмится веками оказываемое усердие мое к владетелям России, и если сие меня из забвения и оставления не извлечет, да будет сие, по крайней мере, свидетелем, что в горести моей испускал я болезненный глас, но что рок несчастный мой превозмог и пользу, и правость, и заслуги, и милосердие.

* * *

Молчу о начале моем, сокрытом темнотою времен, однако не я ли первый поднял главу свою против опустошителей и покорителей России, т. е. татар? Не из недр ли моих подвинулся с воинствами великий князь Димитрий Донской на разрушение силы Мамаевой? Не я ли претерпел тяжкое разорение при том же великом князе от злобного Тохтамыша, и трупами наполненные мои стены, сожженные здания и обагренная вся земля кровью моих граждан – не суть ли знаки моего усердия?

Не из стен ли моих ходили сии победоносные войска, которые Одоев, Козельск, Можайск, Вязьму, Белев, Воротынок и Смоленск к Российской державе приобщили? Из стен моих потом подвинулись и те воинства, которые Казань, Астрахань и Вятку покорили; а Великий Новгород и Псков, пользующийся своими вольностями, принуждены были мне уступить, и вечевые их колокола, привезенные в мои стены и повешенные на моих бойницах, суть знаки моей верности.

Подвигшаяся Девлет-Гиреева сила окружала мои стены, предместья мои сожгла; погибли тут именитые мои чада, но верность моя не была поколеблена, и имел после всего вскоре я удовольствие почти зрить с бойниц моих разбитие сего самого Девлет-Гирея под Молодями, где единый из любезных моих сынов, князь Воротынский, прославился.

Воздвигнулись потом из стен моих воинства – Полоцк, часть Литвы и Лифляндию покорили, хотя переменою счастья лишилась Россия сих своих завоеваний, но верность моя к своим царям равновесие против счастья и побед содержала. При младом царе Феодоре Ивановиче пришедшие татары тщетно облежали мои стены, прогнаны и рассеяны, оставили только знаки сынов моих победы, и вечный знак сооружения Донского монастыря тому есть верный памятник.

* * *

Много источников слезных пролили очи мои, когда смертью царя Феодора Иоанновича пресекся корень моих царей, корень сидящих на Московском престоле: Рюрика, Святого Владимира, и Владимира Мономаха. В тоске моей не знала я <Москва>, куда убежище иметь; я, союз брачный древнему происшествию предпочитая, бывшей на ложе с ним правление над собою предала и только за отречением ее, по ее повелению, брата ее, Бориса, возвела на престол свой.

Не сведомо мне было тогда его злодейство, что он руки свои обагрил в безвинной крови моих прежних государей. Но таинство, сокрытое от меня, видно пред Господом было; Борис в беспокойстве препроводил время царствования своего, а сын его от хищной же руки погиб. Сие время заблуждения моего, заблуждения, а не неверности.

В Самозванце мнила зрить последнюю отрасль моих государей, с радостью недра мои ее приняла, увенчала его царским венцом и под власть его предалась. Поступок внешний мой виновен был, невинно было сердце. Вскоре лесть Самозванца открывается, любезные сыны оружие приемлют, защищают веру и отечество, хищника пленяют и, доказав его вину, предают жестокой казни. Тогда, лишенная отрады и надежды видеть уже древних моих государей непосредственно текущую кровь, царствующую надо мной, обратила я очи мои на избавителя моего, на кровь Рюрикову и Владимирову, на ближнего свойственника моих царей, и державство ему вручила.

Шуйский лишь в смутности время царствования своего препроводил; самозванцы умножились, повсюду кровь русская лилась, и разделенная Россия к пагубе своей приближалась. Терзая внутренность свою и не находя способов сопротивляться, я гибель – не роду царскому – царя предпочла опасению России, предала его литовцам, дабы возведением сына Сигизмундова Россию успокоить.

Сие новые несчастья ошибки моей последовали: поляки, овладев частью Москвы, ни Владислава не давали, ни обещаний своих не содержали, и гибель моя уже приближалась, когда мои же любезные дети, изгнанные междоусобием, Трубецкой и Пожарский с другими россиянами, избавили меня от ига вражеского, дали по претерпении моем мне свободу оказать паки совершенную мою верность к моим государям.

* * *

Глаголют все естественные и народные права, что по окончании царского племени народ вступает в первобытные свои права избирать себе нового царя или переменить законы. Воспользовался ли я сим? Нет. Но свойственника по женскому колену, внука брата царицы Анастасии Романовны, Михаила Федоровича Юрьева Романова, малолетнего и в изгнании находящегося, на престол российский возвела.

Напрягая все свои силы в помощь малолетнему государю, от междоусобий, от шведов и поляков Россию освободила, родителя его, Филарета Никитовича, из плена извлекла, и утвердила престол его.

Ту же верность сыну его и внуку, царю Феодору Алексеевичу, сохраняла, даже когда смерть, скосив дни его в цветущей младости, опять меня в младенческое правление ввергла. Я сперва малолетнего брата его, остроумного Петра, а потом, по возмущениям стрелецким, брата Иоанна на престол возвела.

Сопротивляясь всем бунтам стрелецким, среди его опасностей покрывала его моим щитом и телесами любезных чад моих, была первая свидетельница его младенческим, но героическим забавам, в отсутствии его хранила ему верность. Увы! Сей самой меня оставил. Сей, по нужде ли, для учреждения флота и торговли и для близкого надзирания производящейся войны, или гнушаясь старых моих обычаев, перенес столицу во вновь отстроенный во имя его град.

Источники слез, как у вдовицы, потекли из глаз моих, умолкли веселые клики в моих стенах, и гусли, молчащие на сухих древесах, повешены зрились. Колико часто звучные победы и полезные отечеству установления не возвеселяли сердце мое, но мгновенное и редкое видение моего монарха пронзало душу мою. Лучшие мои граждане, отвлеченные от стен моих, в чуждую землю пошли утвердить жилище свое, толпы поселян посланы были обрабатывать болотистую и неплодную землю, здания мои, за неповелением их возобновлять, сокрушались, и новые запрещено было строить.

* * *

Наконец, скончался сей государь, живший долго по числу трудов своих, но мало для пользы России. Преемница его, Екатерина, также вскоре дни свои прекратила; и внук Петра Великого, Петр Алексеевич, в младых летах взошел на престол российский.

Утешились очи мои видением младого государя, возобновилась надежда в сердце моем, видя его опять любящего праотеческий град. Но как тень проходит, так прошло счастье мое; и сей младой государь, подобно расцветшей лилии, пал под острия смертной косы.

Две сестры в юных летах и две тетки остались наследницы к престолу, и собравшиеся вельможи избрали Анну, дщерь царя Иоанна Алексеевича, но избрали с положением пределов ее власти и владычеству. Не могла я терпеть, быв всегда облагодетельствована моими государями, чтобы границы власти их полагали, и вскоре, разрушив все условия, беспредельно на добрую веру ее предалась.

Увы! И сия также воздала мне отделением себя от стен моих, и во все время царствования ее уже очи мои не зрили лица ее.

С того же времени и доныне лишилась я удовольствия зрить пребывающих монархов в стенах моих. Елизавета и ныне царствующая Екатерина лишь на малое время удостаивают меня присутствием своим. Но увы – такое присутствие, – присутствие, показующее самое их, моих государей, неудовольствие; насилу явятся в град мой, в древнюю столицу предков своих, спешат его оставить, дабы с веселием возвратиться на невские берега.

Ни стечение множества благородных, потомства тех, кои пролили кровь свою для службы отечества, ни бесчисленного <числа> народа, радостными восклицаниями изъявляющего свою верность и усердие к государям, ни святость мест, знаменитых многими чудесами и почивающими божьими угодниками, ни гроба праотцев своих, ни древние здания, где <обитали?> прежние мои государи, положившие основание величеству России, и ни прекрасные окружности мои сдержать и привлечь сердца их не могут.

* * *

В горести своей самый сей прискорбный поступок государей моих тщусь оправдать, взирая на красоту вновь созданного града, на величество протекающие реки и на цветущую торговлю в оном. Но, Всемилостивейшая Государыня, воззрите на мое состояние! Древние развалины мои имеют некоторые приятности, смешанные еще с полезностью; приятны они тем, что самую древность мою в Вашей Империи представляют; полезны тем, что воспоминают разные услуги, учиненные отечеству.

Во мне зрится непространное и нехорошее здание старинного дворца за золотой решеткой; там царь Иоанн Васильевич жил; там видно то окошко, коим от грозящего ему наказания расстрига спастись хотел, но, гнетом Божиим гоним, преломив ногу, опять в царские чертоги был внесен и достойную месть за свои преступления приял; тут существует еще Красное Крыльцо, где изменник Басманов от руки Шуйского наказан был; откуда Нарышкин, за государя своего претерпевая, на острие копий стрельцами низринут был.

Еще известны места, где за верность свою убит стрельцами Языков, и где Долгорукие, отец о сыном, жизни лишены. Священные здания, сооружения и знак набожия твоих предков, суть купно свидетели их добродетелей и напоминатели, где императорским венцом венчалась, где помазалась священным елеем и сан монарший священным обрядом важнее учинила, к вящему привлечению верности и любви народной.

На что я исчисляю все знаменитые места? Пространство, приличное прошению моему, возможет ли все оное поместить? В стенах моих созданные божественные храмы представляют единые памятники таких побед и приобщения к России, как Покровский собор, и прочие, другие созданы в память какого знаменитого врагов поражения, как церковь Покрова в Кудрине – поражения второго Самозванца, вором Тушинским именованного.

Иные суть памятники такого злоключения, как Илья Обыденный – бывшей в Москве язвы. Сретенский монастырь – памятование купно внесения образа Владимирской Богородицы в Москву и избавления России от Темир-Аксака. Самые улицы и урочища знатные деяния представляют. Пролом на Трубе воспоминает знатное учиненное отражение полякам; Замоскворечье – храброе сопротивление Девлет-Гирею, где многие чада мои погибли; урочище Арбат показует, что татары некую власть имели во граде и обозы свои тут останавливали; Болвановка, что тут они жительство имели, и прочее.

Так что российский гражданин не может сделать шага, чтобы не вспомнить верность и усердие своих праотцев к отечеству и государю и к оному бы более не побуждаться.

Шумящие струи реки моей не имеют ни пространства, ни чистоты невских вод, а паче быв без призрения, ежедневно чистоту свою теряют, но, однако, показывают по живущей в ней нежной рыбе, что они более чистоты могли иметь и, конечно, не отягчают жителей такими болезнями, которые невские воды производят.

* * *

Итак, если бы милосердное око Вашего Величества воззрило на мои стены, если бы частое пребывание Ваше обновило юность мою, то огромные здания гораздо с большим успехом возвысились бы в стенах моих, и новое зодчих искусство, смешаясь с древними строениями, двойную бы красоту мне придали. Коломенское, Воронцово и другие окружные села могли бы, при лучшем воздухе растворения, заменить место Петергофа и Царского Села, и поля бы изобильные не болота представляли, но обильные жатвы, изображающие обильность монаршего милосердия, или паче сказать, воспоминание обильной в милости десницы, питающей вселенную. Возвеселилось бы сердце царево, и возвеселилась бы я о Царе своем.

Средоточное местоположение среди Империи моего града было бы удобным к скорейшему дохождению всех известий до правительства, и власть монаршая, повсюду равно простираясь, нигде <бы?> ослаблена не была; вельможи бы, кроме того, от повсюду зримых ими памятников усердия и верности их праотцев, более бы внутренность страны познали, и нужды бы народные известнее им были; а к тому, быв ближе к своим деревням, своим собственным домоводством и домоводство других возбуждали, и из стечения приватных польз польза общественная могла <бы?> проистечь.

Наконец, цветущая в Петровом граде торговля может ли монархов моих остановить? Ибо, коль она ни есть пространна и коль ни есть полезна, но пространство ее не от окружности Петербурга происходит, но от обильства других стран России, ближайших к граду моему; оживление же моего состояния паче укрепит и сию часть государственных доходов, а паче тем, что вельможи, быв отдалены от порта, не имея столько удобности получать чужестранные товары, самим сим сластолюбие и роскошь их стеснится, а пример их, воздействуя и над прочими, повсюду сие зло, вкрадшееся в Россию, сократит.

* * *

Воззри, Всемилостивейшая Государыня, что состарившийся в верности своим монархам град с покорностью представляет, воззри на все мои заслуги, на верность мою и чад моих; на полезность, приносимую прежде и ныне в России, и да не буду я, как отвергнутая раба, лишена зрения монархов моих; да чада мои, служащие тебе, не будут забвенны от воззрения твоего!

Они не менее жаром любви к тебе и к отечеству пылают, как те, которые имеют счастье тебя окружать, с той только разностью, что те питаются надеждою милостей твоих, и сии и без всякой надежды те же чувства ощущают.

Ободри мою старость, их же усердие, вложи присутствием твоим ту твердость и великодушие, какое отцы их ощущали, и будь обновительницей старости моей, а также нравственных добродетелей и блаженства России!

«Не народ для царей, но цари для народа»

Путешествие в землю Офирскую

«Путешествие в землю Офирскую» – сочинение М. М. Щербатова, рисующее неизвестную страну, название которой взято из Библии. На самом деле, он обращается к российской действительности и пытается нарисовать идеальный образ общественного правления. И хотя названия городов и областей носят экзотический характер, они представляют собой измененные разными способами (с помощью анаграмм и т. п.) названия известных русских городов и губерний: например, столица Офирской земли город Квамо – это Москва, Облотская область – Тобольская губерния, Агиара – Архангельская и т. д.

Точно соответствует русской и офирская история. Во всяком случае, на том ее этапе, когда, по словам офирского жителя: «Было и у нас повреждение нравов…» Рассказ о нем заключает собственные оценки Щербатова политики русских монархов, и в первую очередь деятельности Петра Великого.

Щербатов признает большие исторические заслуги Петра (в утопии – Переги) в просвещении России. Перега – «первый учредил познание наук и военного искусства» – рассказывает офирец. Но «после победоносной войны с дысвами» (шведами) офирский император принялся за реформы «против чаяния и против естества вещей», которые нанесли государству огромный вред.

Те обвинения, которые офирцы предъявляли своему императору (в частности, по вопросу о местоположении столицы государства), Щербатов прямо от своего имени высказывал в известном «Прошении Москвы о забвении ее», написанном в форме письма к Екатерине II.

При этом, в утопической Офирии в отличие от реальной России политический перелом к допетровским формам государственного существования не заставил себя ждать: страна вернулась к самобытным началам, столица переехала обратно в Квамо, общество стало жить по новым, идеальным, с точки зрения Щербатова, законам.

Реформы, если они и проводились, строго соответствовали этим законам, были постепенны и разумны. Одна из главных забот офирцев – планомерное созидание собственного благоденствия: в стране развиваются ремесла, торговля, строятся новые города.

Щербатов изложил и основные принципы, по которым следует жить государям. Среди них: строгость и власть делают рабов, а правосудие и милосердие привлекают сердца; не народ для царей, но цари для народа, ибо прежде, чем были цари, был народ; царь должен сам первый законам страны повиноваться, ибо именно по законам он царь, а разрушая их власть, разрушает и почтение подданных к себе; добродетели царские, как лучи солнечные, все оживляют, а пороки, как зараза, истребляют все.

Наполнены уже все библиотеки множеством путешествий, а сего ради и являлось бы весьма напрасно оные изданием новые книги умножать, чтоб, может статься, быв смешана со столь многими другими, и не удостоена была быть прочитанной. Но я не мог, однако, воздержаться, чтобы не предложить свету того, что я видел и чему научился в такой стране, в которой, насколько мне известно, никто не бывал, или, по крайней мере, о которой никто никакого не только описания, но ни даже упоминовения не учинил, да до которой и достигнуть трудно, а еще труднее все то познать, что по особливому мне счастью удалось увидать.

При чтении сих первых слов моего сочинения да не подумают здесь найти великие чудеса в рассуждении естественного состояния, чудных зверей, птиц, гадов и прочее – богатства, кои бы могли привлечь европейское корыстолюбие, ибо хотя оно и есть, но тот народ, о котором я описываю, никогда не согласится вступить в торговлю, и сам, не имея нужды в наших произведениях, ни своих [к нам не посылает], чтобы приучить нас, невзирая на превеликие трудности к ним доезжать, учредить свое плавание в их страну.

Не для того сие, чтобы сей народ не был общителен и человеколюбив, но по неким политическим причинам, о которых в течение сего путешествия помянется, неохотно чужестранных приемлет.

А дабы первое учинить показание о сей стране, она, лежащая близ полюса антарктического, есть страна холодная и совсем сходственная на европейские северные страны, даже что те же в ней находятся растении, те же звери и прочее, а есть только некоторая разность в водяных птицах, которым уже естествоописатели, как о живущих близ полюса антарктического, описание учинили. И так, с сей стороны любопытства не заслуживает. Но если чем она достойна примечания – сие есть: мудрым учрежденным правлением, в коем власть государская соображается с пользою народною, вельможи имеют право со всею приличною смелостью мысли свои монарху представлять, ласкательство прогнано от царского двора, и истина имеет в оный невозбранный вход; в коем законы сделаны общим народным согласием и еще беспрестанным наблюдением и исправлением в лучшее состояние приходит; правительств немного и немногочисленно, но и дел мало, ибо внушенная с детства в каждого добродетель и зачатия их не допускает; в коем вельможи не пышные, не сластолюбивые, искусные, трудолюбивые, похвальное честолюбие имеют сделать счастливыми подчиненных им людей; остаток же народа, трудолюбивый и добродетельный, чтит, во-первых, добродетель, потом закон, а после царя и вельмож. То если желание познать таковое счастливое правление, которому бы желательно, чтоб называющие себя просвещенными европейские народы подражали, возбудит чье любопытство, то льщу себя, что тот будет иметь причину по прочтении сего путешествия довольным остаться.

По крайней мере, я приложил мое старание, во время четырехлетней бытности моей в сей стране, елико можно все познать и здесь то предложить.