Текст книги "Повреждение нравов в России. Письмо правителям и вельможам"

Я слышал от очевидных свидетелей, и Василей Никитич Татищев в истории своей сие вместил, что когда был государь в Кронштадте в одном пиршестве, окружающие его вельможи начали превозносить его хвалами, говоря, что он более отца своего. Между таковых похвальных воплей единый князь Яков Федорович Долгорукой в молчании пребывал. Приметя сие, государь требовал его мнения.

Сей остроумный и твердый муж не мог вдруг ответствовать на такой вопрос, где состояло суждение между царствующего государя и его отца, обеих отличных их качествами. Взяв несколько времени подумать, сказал следующее. Исчислил он все подробно, что Петр Великий сделал для пользы отечества, исчислил его труды и подвиги, и наконец сказал, сколь велик он есть во владыках земных; но, продолжая, говорил, все сии труды, все сии установлении не утверждают еще внутреннего спокойствия государства, и безопасность гражданскую в жизни и в имениях; отец же твой, говорил, при тихости нравов, начинал многое, но паче всего, что он сделал, уложенье, которое ныне, по перемене обычаев, перемены требует, когда окончишь ты все свои подвиги благими узаконениями, тогда справедливо можно будет сказать, что весьма превзошел твоего отца.

Государь восчувствовал всю справедливость его глаголов и согласием своим мнение его утвердил.

* * *

Сказал я, что сластолюбие и роскошь могли такое действие в сердцах произвести, но были еще и другие причины, происходящие от самых учреждений, которые твердость и добронравие искореняли.

Михаил Щербатов родился 22 июля (2 августа) 1733 года в Москве в семье князя Михаила Юрьевича Щербатова и княгини Ирины Семёновны, урождённой Сонцовой-Засекиной. По отцовской линии род вёл своё происхождение от Рюрика. Щербатов получил глубокое и разностороннее домашнее образование. В раннем детстве был записан в гвардейский Семёновский полк, вышел в отставку сразу после манифеста «О вольности дворянства» в чине гвардии капитана 29 марта 1762 года. Поступил на гражданскую службу, был выбран от ярославского дворянства в Комиссию по составлению нового свода законов, затем был определён в Комиссию о коммерции, пожалован в ранг генерал-майора, стал президентом Камер-коллегии с чином тайного советника и, наконец, в 1779 году назначен сенатором в Правительствующий сенат.

Разрушенное местничество (вредное, впрочем, службе и государству) и не замененной никаким правом знатным родам, истребило мысли благородной гордости во дворянах, ибо стали не роды почтенны, но чины и заслуги и выслуги; и так как каждый стал добиваться чинов, а не всякому удавалось прямые услуги учинить, то, за недостатком заслуг, стали стараться выслуживаться, всякими образами льстя и угождая государю и вельможам; а при Петре Великом введенная регулярная служба, в которую вместе с холопами их писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойным их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялись начальниками господам своим и бивали их палками. Роды дворянские стали разделены по службе так, что иной однородцев своих и век не увидит.

Могла ли остаться добродетель и твердость в тех, которые с юности своей от палки своих начальников дрожали, которые иначе, как подслугами, почтения не могли приобрести, и быв каждый без всякой опоры от своих однородцев, без соединения и защиты, оставался един, могущий предан быть в руки сильного.

Похвально есть, что Петр Великий хотел истребить суеверии в законе, ибо в самом деле, не почтение есть богу и закону суеверие, но поругание. Ибо приписывать богу неприличные ему деянии, сие есть богохульство. В России бороду образом божиим почитали, и за грех считали ее брить, а через сие впадали в ересь антропоморфитов.

Чудеса, без нужды учиненные, явленные образы, редко доказанные, повсюду прославляли, привлекали суеверное богомолье и делали доходы развратным священнослужителям.

Все сие Петр Великий тщился отвратить; указами повелел брить бороды, а духовным регламентом положил преграду ложным чудесам и явлениям, равно как и неблагопристойным сборам при поставленных на распутьях образах. Зная, что закон божий есть к сохранению рода человеческого, а не к истреблению его без нужды, благословением от синода и от вселенских патриархов учинил позволение есть мясо в посты в нужде, а паче в морской службе.

Но когда он сие учинил, тогда, когда народ еще был непросвещен, и так, отнимая суеверие у непросвещенного народа, он самую веру к божественному закону отнимал. Сие действие Петра Великого можно применить к действию неискусного садовника, которой у слабого дерева отрезывает водяные, пожирающие его сок, ветви. Если бы оно было корнем сильно, то сие обрезывание учинило ему произвести хорошие и плодовитые ветви, но как оно слабо и больно, то урезание сих ветвей, которые через способ листьев своих, получающих внешнею влагу, питали слабое дерево, отняв ее, новых плодовитых ветвей не произвело, ниже соком раны затянуло, и тут сделались дупла, грозящие погибелью древу.

Так урезание суеверий и на самые основательные части веры вред произвело, уменьшились суеверия, но уменьшилась и вера. Исчезла рабская боязнь ада, но исчезла и любовь к богу и к святому его закону; и нравы, за недостатком другого просвещения исправляемые верою, потеряв сию подпору, в разврат стали приходить.

Со всем почтением, которое я к сему великому в монархах и великому в человеках в сердце своем сохраняю, со всем чувствием моим, что самая польза государственная требовала, чтобы он имел, кроме царевича Алексея Петровича, законных детей преемниками его престола, – не могу удержаться, чтобы не охулить развод его с первою супругою, рожденной Лопухиной, и второй брак, по пострижении первой супруги, с пленницею Екатериною Алексеевною, ибо пример сей нарушения таинства супружества, ненарушимого в своем существе, показал, что без наказания можно его нарушать.

Пусть монарх имел к тому сильные причины, которых однако я не вижу, кроме склонности его к Анне Монс и сопротивления жены его новым установлениям; но подражатели его имели ли государственные причины подобное делать? Павел Иванович Ягужинский, постригши первую свою жену и женясь на другой, рожденной Головкиной, имел ли государственные причины стараться иметь себе потомство, в нарушение божественных законов? Многие и другие сему подражали и не только из вельмож, но и из малочиновных людей, как князь Борис Солнцев-Засекин сие учинил.

* * *

Итак, хотя Россия чрез труды и попечения сего государя приобрела знаемость в Европе и вес в делах, войска ее стали порядочным образом учреждены, и флоты Белое и Балтийское море покрыли, коими силами победила давних своих неприятелей и прежних победителей, поляков и шведов, приобрела знатные области и морские пристанища.

Науки и художества, и ремесла в ней стали процветать, торговля начала ее обогащать, и преобразовались россияне из бородатых в гладкие, из долгополых в короткополые, стали сообщительное, и зрелища благонравные известны им учинились. Но тогда же искренняя привязанность к вере стала исчезать, таинства стали впадать в презрение, твердость уменьшилась, уступая место нагло стремящейся лести, – и роскошь и сластолюбие положили основание своей власти.

Таково есть состояние, в котором (невзирая на все преграды, которые собственной своей особою и своим примером полагал Петр Великий для отвращения от пороков) в рассуждении нравов осталась Россия по смерти сего великого государя.

Воззрим теперь сколько при двух кратких царствованиях Екатерины Первой и Петра II пороки сделали шагов, дабы наиболее утвердиться в России.

Женский пол обыкновенно более склонен к роскоши, нежели мужской, и так видим мы, что императрица Екатерина Алексеевна Первая, еще при жизни супруга своего Петра Великого, имела уже двор свой. Камергер у нее был Монс, которого излишняя роскошь был первый знак, доведший его до позорной смерти; камер-юнкеры ее были Петр и Яков Федоровичи Балковы, его племянники, которые также при несчастии его от двора были отогнаны.

Любила она украшаться разными уборами и простирала сие хотение до того, что запрещено было другим женщинам подобные ей украшении носить, также как убирать алмазами обе стороны головы, а только позволяла убирать левую сторону. Запрещено стало носить горностаевые мехи с хвостиками, которые одна она носила, и сие не указом, не законом введенное обыкновение учинилось почти узаконение, присвояющее сие украшение единой императорской фамилии, тогда как в немецкой земле и мещанки его употребляют.

А такое тщание не показывает ли, что если лета начали убавлять ее красоту, то уборами, отличными от других, тщилась оную превозвысить? Не знаю, справедливо ли сие мнение было, и прилично ли государю ежечасно подобно как в маскарадном платье перед подданными своими быть, якобы не доставало ему других украшений, могущих его отличить.

По восшествии ее на престол, довольно чудным образом последовавшим, ибо Петр Великий не с тем ее венчал царским венцом, чтоб наследницею своею учинить, – никогда он того не желал, но умирая, не назначил наследника. Тогда вельможи, а именно: князь Меншиков, зная слабость императрицы, Толстой, боясь мщения от сына царевича Алексея Петровича, законного наследника, за привезение и за смерть отца его, спросив Ивана Ильича Мамонова, подполковника гвардии, надеется ли он на согласие гвардии полков, и получив утвердительный ответ, перед собранными полками ее самодержицею провозгласили.

Так взошла сия государыня на всероссийский престол, вследствие недостатка основательных законов. И Петр Великий еще не охладел мертвый, а уже не воля его, не право наследственное и привязанность к крови, но самовольное желание вельмож решило важнейшую вещь в свете, то есть наследство его престола.

Восшествие ее таким образом на престол следующие действии над нравами народными произвело. Она была слаба, роскошна во всем пространстве сего названия, вельможи были честолюбивы и жадны. А из сего произошло, что упражняясь в повседневных пиршествах и роскошах, она оставила всю власть правления вельможам, из которых вскоре взял верх князь Меншиков. Пышность и сластолюбие у двора его умножились, упала древняя гордость дворянская, видя себя управляемой мужем, хотя достойным, но из подлости происшедшим, а место ее заступило раболепство к сему вельможе, могущему все.

Краткое царствование сей императрицы, впрочем, больших перемен не могло учинить, кроме что ввоз разных драгоценных уборов и вин весьма умножился, и сластолюбие сие во все степени людей проникло, умножило нужды, а умножив нужды, умножило искание способов без разбору, дабы оные наполнить.

* * *

Какое тогда состояние было сына царевича Алексея Петровича, по несчастию отца своего лишенного принадлежащего ему наследия? Он был в юных летах, о воспитании его не помышляли, наследником престола его не признавали, и ниже моления в церквах о здравии его было, как бы надлежало о происшедшем от царского корня, и все его поступки надзираемы были.

Дабы наиболее надзирать его поступки и примечать его слова и движении, определен был к нему младой, умный и честолюбивый человек, князь Иван Алексеевич Долгоруков. Сей, примечая жизнь императрицы Екатерины Алексеевны, и рассуждая, что маловероятно, чтобы две дщери Петра, до браку рожденные, великая герцогиня Анна и цесаревна Елизавета могли на российский престол после матери своей взойти, – вместо того чтобы под видом служения Петру Алексеевичу быть его предателем, рассудил сыскать его к себе милость и доверие.

В один день; нашедши его одного, пал перед ним на колени, изъясняя всю привязанность, какую весь род его к деду его, Петру Великому, имеет, и к его крови, изъяснил ему, что он по крови, по рождению и по полу почитает его законным наследником российского престола, прося, да уверится в его усердии и преданности к нему.

Таковые изъяснении тронули сердце младого чувствующего свое несчастие Петра Алексеевича. Тотчас доверенность последовала подозрениям, а после и совершенная дружба, по крайней мере, со стороны Петра Алексеевича, сих младых людей соединила. Однако князь Меншиков, – видя себя правителем государства и столь близко к престолу, не мог осмелиться желать оный себе приобрести, зная, что никто из россиян не потерпит, чтобы, имея еще многих царского рода, происшедшей из низких людей мог похитить себе престол, – обратил мысли свои, если не быть самому государем, то учиниться его тестем.

Князь Петр Алексеевич, оставленный от всех и непризнанный наследником престола, ему показался удобным орудием. Но прежде он хотел обязанного ближним родством венского двора мысли о сем узнать, то есть, чтобы и оный согласился оставить ему правление государства до возрасту императора и дочь свою за оного выдать.

По бывшим переговорам с графом Вратиславом, послом цесарским, на все сие согласие получил, и цесарский двор прислал 40 тысяч рублей в подарок госпоже Крамер, камер-фрау императрицы Екатерины Алексеевны, дабы она ее склонила именовать по себе наследником князя Петра Алексеевича.

* * *

Петр Алексеевич вскоре по именовании своем наследником Российского престола под именем императора Петра II взошел на престол, по смерти императрицы Екатерины Алексеевны.

Сила и могущество князя Меншикова умножились, государь был в юных летах, а сей вельможа, хотя не был именован регентом, но действительно таковым был. А сие самое уже доказывает, сколь упал дух благородных; при младенчестве царя Иоанна Васильевича законной властью утвержденному совету для управления во время малолетства государева, боярам, выбранным из среды самих их, из среды знатнейших родов государства, повиноваться не хотели. И когда в болезни своей царь Иоанн Васильевич хотел утвердить престол малолетнему сыну своему, то, не хотя быть управляемы боярами, сыну государя своего присягать не хотели.

Во время младенчества самого Петра Великого на случай Нарышкиных негодовали, а ныне из подлости происшедшему мужу, без всякого законного утверждения его власти, бесспорно повиновались. Да рассудите по сему, верность ли сие было к государю, или падение духу благородного.

Истинна заставила меня сие сказать, но я не могу, поскольку мне известно, не похвалить поступок князя Меншикова. Он честолюбием на место сие был возведен, но управление его было хорошо, а паче попечение его о воспитании и обучении младого государя; часы были установлены для наук, для слушания дел, для разговоров и обласкания первосановников государства и, наконец, часы для веселия. И можно сказать, что князь Меншиков был одновременно правитель государства и дядька государев.

Еще бы похвальнее его поступок был, если бы он не имел собственных своих видов, а делал бы сие для пользы отечества и в воздаяние за то, чем он должен Петру Великому, деду царствующего государя. Но он не имел столь героической души, и все мысли его клонились, чтобы обручить дочь свою за младого государя, что наконец против самой склонности государя исполнено им было. По сему приумножил свои старании о воспитании и обучении государя. Взял его жить в дом свой, неотлучно при нем пребывая, и дом князя Меншикова учинился дворец государев.

Во время сие сделал он два дела, которые, присоединенные к против склонности государевой обручения его с княжною Меншиковою, приключили, наконец, падение сего вельможи. Первое, был при государе учитель, родом венгерец, именем Зейкин. Сей противен учинился владычествующему министру, и сего он в тайне от государя удалил. Хотя государь промолчал, но не оставил подозревать, от кого сей его наставник был удален, не смея и вопрошать о нем, дабы более ему несчастия не приключить.

Второе, принесено было от купечества несколько тысяч червонных к государю, – они были благосклонно приняты, но тогда случившаяся тут сестра государева, принцесса Наталья Алексеевна, сих денег к себе просила. Государь, который весьма любил сестру свою, приказал их отнести еще тогда, как принесшие их купцы в прихожей находились.

Тут встретился князь Меншиков с несомыми сими деньгами в комнату принцессы и их немедленно возвратил, и, пришедши в комнату государеву, представлял ему, что такой немедленно учиненный дар принесенных денег купцами показывает презрение к оным и может огорчить его подданных. Может быть, представил ему и правила бережливости, какие Петр Великий имел.

Сие огорчило государя и сестру его, и подало случай наедине любимцу его, князь Ивану Алексеевичу Долгорукову, представить ему, коль мала его власть. Властолюбие в сердцах прежде всего родится, а паче в сердцах монарших, – и так сие оскорбление, тем большее, что отметить за него Петр Алексеевич не мог, на сердце младого монарха оставалось.

Однако приличными весельями и удовольствиями, частыми съездами ко двору старался князь Меншиков благопристойным образом в праздные чесы веселить своего государя и зятя. А пример двора, разливаясь сперва на вельмож, а потом и на других граждан, чинил, что и они по мере достатку своего, а иногда и свыше, старались сообществом веселиться, и простота нравов исчезала.

* * *

Наконец пришло время падения князя Меншикова, и произошло оно от следующего случая. Сей вельможа, всячески стараясь утешить своего государя и укрепить движением и трудами его тело, повез его с псовою охотою. Гоньба, травля, и прочее, что веселит в сей охоте, весьма полюбились младому государю.

Часто князь Меншиков отъезжал в мызу свою Ораниенбаум, и случилось, что однажды в небытность его в Петербурге, в пасмурной и холодной день, государь поехал на поле. По возвращении своем, нашел он Меншикова весьма раздраженным сею ездою, которой с тою горячностью, каковая может произойти от желания сохранить его здоровье и от опасности потерею его лишиться столь великого союза, ему представлял, коль нерассудительно было в пасмурное и холодное время ездить и здоровье свое опасности подвергать.

Хотя горячи были его изъяснении, но они от усердия происходили, однако младой государь ощущал только в них единую горячность и нарушение почтения к себе, однако скрыл и то в сердце своем: и князь Иван Алексеевич Долгорукий, ищущий погибели Меншикова, дабы самому и род свой на ту степень возвести, не оставил, паче очернить все слова сего вельможи.

Помнится мне, в июле месяце поехал князь Меншиков в мызу свою Ораниенбаум для освящения созданной им церкви. Сей ожидаемый уже давно случай и был употреблен к погублению его. Государь, по совету князя Ивана Алексеевича Долгорукова, поехал в Петергоф окружен гвардией, и велено было князю Меншикову сказать, чтобы он в Петергоф не ездил, а проехал бы прямо в Петербург, где тогда же двору государеву велено было из дому князя Меншикова выбираться.

Тщетно ниспадавший сей министр просил милости, чтобы видеть государя и оправдания свои принести, тщетно княжна Катерина Александровна, его дочь, невеста государева, писала к великой княжне Наталье Алексеевне, дабы она упросила у государя, своего брата, прощение родителю ее. В первом случае опасались, чтобы сохраняемая некая князем Меншиковым власть и сильные его представления не тронули сердце государево, и ему отказано было; а от нелюбимой невесты, от которой избавиться хотел сам государь, просьбы также действия не возымели, – и князь Меншиков по приезде своем в Петербург назавтра был арестован и сослан в ссылку.

Так ниспал сей пышный вельможа, пример перемены и непостоянства счастья: из низкого состояния почти до трона дошедший, и пуще того в низость и несчастье ввергнутый.

* * *

После этого Петр Второй начал править сам государством, если можно назвать правлением правление юноши-государя.

Князь Иван Алексеевич Долгоруков, друг и наперсник государев, столь ему любимый, что даже на одной постели с ним спал, всемогущий учинился. Пожалован немедленно был в обер-камергеры, возложена на него была андреевская лента, пожалован в капитаны гвардии Преображенского полку, гренадерской роты, и все родственники его были возвышены, правя по изволениям их всеми делами империи. Министры лишь для виду были допускаемы; все твердое и полезное изгонялось от двора, и, пользуясь склонностью государевой к охоте, она всех важных упражнений место заняла.

Однако, что погубило князя Меншикова, то не устрашило Долгоруких, – они употребили старание, дабы им родственницу свою, княжну Екатерину Алексеевну, дочь князь Алексея Григорьевича, сестру же князя Ивана Алексеевича, за государя обручить. И в сем обручении нечто странное было, ибо хотя обручение сие было в присутствии всех и всего двора, но во время обручение государь и его невеста были окружены Преображенского полка гренадерами, которые вокруг их, под начальством своего капитана князь Ивана Алексеевича Долгорукова, батальон каре составляли.

Князь Иван Алексеевич Долгоруков был молод, любил распутную жизнь и всеми страстями, к каковым подвержены младые люди, не имеющие причины обуздывать их, был обладаем. Пьянство, роскошь, любодеяние и насилие место прежде бывшего порядку заступили.

В пример сему, к стыду того века, скажу, что слюбился он, иль лучше сказать, взял на блудодеяние себе между прочими жену князя Трубецкого, урожденную Головкину, и не только без всякой закрытности с нею жил, но при частых съездах у князя Трубецкого с другими своими молодыми сообщниками пивал до крайности, бивал и ругал мужа, бывшего тогда офицером кавалергардов, имеющего чин генерал-майора, и с терпением стыд свой от прелюбодеяния своей жены сносящего.

Мне самому случилось слышать, что однажды, быв в доме сего князя Трубецкого, по исполнении многих над ним ругательств, хотел наконец его выкинуть в окошко, и если бы Степан Васильевич Лопухин, свойственник государев по бабке его, Лопухиной, первой супруге Петра Великого, бывший тогда камер-юнкером у двора и в числе любимцев князя Долгорукова, сему не воспрепятствовал, то бы сие исполнено было.

Но любострастие его одною или многими неудовольствовалось, согласие женщины на любодеяние уже часть его удовольствия отнимало, и он иногда женщин, приезжающих из почтения к матери его, затаскивал к себе и насиловал. Окружающие его другие младые люди, распутством дружбу его приобретшие, сему примеру подражали, и можно сказать, что честь женская не менее была в безопасности тогда в России, как от турок во взятом граде. Привычка есть и к преступлениям, а сей был первый шаг, которым жены выступали из скромности и тихого жития, которое от древних нравов они еще сохраняли.

Отец его, князь Алексей Григорьевич, человек посредственного разума, единственно страстный к охоте, после коронации государя, которая, как всегда, была в Москве, после оной присоветовал Петру Алексеевичу там утвердить свое житие, оставив навсегда Петербург. Приехал двор в Москву, но распутство не престало, а по месяцу и по два отлучение государево для езды с собаками остановило течение дел; сила рода Долгоруких учинила, что искатели только в оном чины и милости получали, а другие уже и к грабежу народа приступали.

* * *

Воззрим теперь, какие были сии поездки государевы на охоту, и какие были там упражнения. Ибо пример двора великое действие над образом мысли и всех подданных имеет.

Ездил государь в Боровском, Коломенском и других уездах иногда и по месяцу, – не взирая ни на сырую погоду, ни на холод, езда с собаками была ежедневно от утра до вечера. Кроме того, что на охоте государевой и сокольники находились, и все придворные, которые поневоле должны были охотниками сделаться, со всей России собранные знаменитейшие охотники-дворяне имели позволение быть здесь. Сие должно было составить великую толпу людей и великое множество собак. Всякой из сего себе представить может, пощажены ли были тогда поля с хлебом, надежда земледельца; стада скота, хотя и отгонялись, но не могли ли иногда с сею толпою собак встретиться. А окружающие государя вельможи, которые были тогда же и охотники, для удовольствия своего не представляли молодому и незнающему государю, сколько таковые поездки вреда земледелию наносят.

Иззябши, возвращался государь вечеру на квартиру, тут встречала его невеста его княжна Долгорукова, со множеством жен и девиц, и бал начинался, которой иногда гораздо поздно в ночь был продолжен. Младые государевы лета от распутства его сохраняли, но подлинно есть, что он был веден, чтобы со временем в распутство впасть; а до тех пор любимец его, князь Иван Алексеевич Долгоруков, всем сам пользовался, и утружденного охотою государя принуждал поневоле представляемые ему веселья вкушать.

Наконец возвратился государь в Москву из Коломенского уезда, и новые начались веселья – ежедневно медвежья травля, сажание зайцев, кулачные бои, с весельями придворными все часы жизни его занимали. Затем простудившись, занемог он оспой и в девятый день скончался, и вся надежда Долгоруких, как скудельный сосуд о твердый камень сокрушилась.

Осталось только памяти сего царствования, что неисправленная грубость с роскошью и с распутством соединилась. Вельможи и вышние впали в роскошь, жены стыд, столь украшающий их пол, стали забывать, а нижние граждане приобвыкли льстить вельможам.