Текст книги "Повреждение нравов в России. Письмо правителям и вельможам"

По смерти Петра Второго никого не было назначенного к приятию российского престола. Первостепенные вельможи собрались дабы учинить важное решение, кого во владыки столь великой части света возвести. Коль ни дерзки, коль ни самолюбивы, однако не смели без взятия мнения от именитейших благородных сего решить.

Разные мнения были поданы. Иные представляли, что как вторая супруга Петра Великого уже царствовала над Россиею, то надлежит взять из монастыря первую супругу Петра Великого и оную на престол возвести. Другие представляли, что есть в живых две дочери Петра Великого – принцесса Анна в супружестве за герцогом Голштинским и принцесса Елизавета в девицах, – и хотя они прежде браку рождены, но как уже законными признаны, то рождение их не препятствует взойти на российский престол. Третьи представляли принцессу Екатерину, герцогиню Мекленбургскую, старшую дочь царя Иоанна Алексеевича, наконец четвертые – принцессу Анну, вдовствующую герцогиню Курляндскую.

Уже собиравшиеся вельможи предопределили великое намерение, ежели бы самолюбие и честолюбие оное не помрачило, то есть учинить основательные законы государству и власть государеву сенатом или парламентом ограничить. Но заседание в сенате только нескольким родам предоставили, и так, уменьшая излишнюю власть монарха, предавали ее множеству вельмож, с огорчением множества знатных родов, и вместо одного толпу государей сочиняли.

Сии вельможи прияли в рассуждение разные выше предложенные мнения о наследстве престола. Были многие и дальновиднейшие, которые желали возвести царицу Евдокию Федоровну на российский престол, говоря, что как она весьма слабым разумом одарена, то силе учрежденного совета сопротивляться не может, а через сие даст время утвердиться постановляемым узаконениям в ограничении власти монаршей.

Но на сие чинены были следующие возражении. Что закон препятствует сан монашеский, хотя и поневоле возложенной, с нее снять, и что она, имея множество родни Лопухиных, к коим весьма привязана, род сей усилит, и он может для счастья своего склонить ее разрушить предполагаемые постановления.

Дочерей Петра Великого, как незаконнорожденных, отрешили. Принцессу Екатерину Иоанновну, герцогиню Мекленбургскую, отрешили ради беспокойного нрава ее супруга, потому что Россия имеет нужду в покое, а не вмешательства в ее дела сего герцога. И наконец, решили, что столь нечаянно предложенное наследство герцогине Анне Ивановне заставит искренно ее наблюдать полагаемые ими статьи. А паче всего склонил всех на избрание сие князь Василий Лукич Долгоруков, которой к ней особливую склонность имел и, может быть, мнил, отогнав Бирона, его место заступить.

Все согласились, и он сам послан был с пунктами призывать ее на престол российский, если будет обещаться и подпишет сии предустановляемые законы.

Герцогиня Анна не отреклась подписать уменьшающие российского императора власть статьи, которые ее возводили из герцогинь Курляндских в российские императрицы, и, поехав из Митавы, не доехав до Москвы за семь верст, остановилась в селе Всесвятском, принадлежащем царевичу Грузинскому, в его доме, в ожидании приготовления торжественного ее восшествия в Москву.

* * *

Тогда же было дано дозволение всем благородным приезжать в оное село для принесения своего поздравления государыне. Долгорукие знали, что множество благородных были весьма недовольны учиненными ими статьями, которые в руки некоторых родов всю власть правительства вручали, и сего ради имели великую осторожность, дабы кто какой записки, подходя к руке, не подал, и сего ради всегда кто из Долгоруких стоял возле государыни, повелевая всем подходящим к руке монархини иметь руки назади, не принимая руку монаршую на свою, как сие обыкновенно есть.

И подлинно еще прежде приезда в Москву императрицы Анны, известно было Долгоруким и другим, что некоторым людям уменьшение власти монаршей противно было; оказалось, что Павел Иванович Ягужинский, генерал-прокурор, зять канцлера Гаврила Ивановича Головкина, послал тайно от себя офицера, Петра Спиридоновича Сумарокова, с письмом, увещающим герцогиню Курляндскую не подписывать посланные к ней с князь Василием Лукичем пункты.

Сие письмо было оным князем Долгоруковым поймано и он посланного немилосердно сам бил, и о таком писании сообщил в московской совет вельмож, которой намеривался Павла Ивановича немедленно казнить, но по предложению князя Григория Алексеевича Долгорукова, чтобы таковую счастливую перемену кровью подданного не обагрять, впредь до решения посажен был Павел Иванович под жестокую стражу.

Сказал я уже выше, что дух благородной гордости и твердости упал в сердцах знатно рожденных россиян; и так, хотя великая часть ощущала неудовольствие, но никто ни к чему смелому приступить не дерзал. Однако, если не точно пользою отечества побуждены, то собственными своими видами, нашлись такие, которые предприняли разрушить сие установление. Феофан Прокопович, архиепископ Новгородский, муж исполненный честолюбия, хотел себе более силы и могущества приобрести. Василий Никитич Татищев, человек разумный и предприимчивый, искал своего счастья. Князь Антиох Дмитриевич, человек ученой, но бедный по причине права перворождения брата своего, князь Дмитрия Дмитриевича, искал себе и почестей и богатства, которые надеялся через умысел свой против установления получить, и тем достигнуть еще до желания его жениться на княжне Варваре Алексеевне Черкаской, дочери и наследнице князь Алексея Михайловича Черкаского, богатейшего из российских благородных.

Сии три, связанные дружбою, разумом и своими видами, учинили свое расположение для разрушения сделанного Долгорукими узаконения. Они, во-первых, открылись в сем князь Алексею Михайловичу Черкаскому, человеку весьма недовольному Долгорукими, а паче за причиненные ими оскорбления князю Никите Юрьевичу Трубецкому, его шурину. Сей человек молчаливый, тихий, коего разум никогда ни в великих чинах не блистал, но повсюду являл осторожность, не вошел точно сам в сей умысел, а довольствовался только стараться о мнениях подданных императрице сообщить.

Сие он исполнял чрез свояченицу свою, Прасковью Юрьевну Салтыкову, супругу Петра Семеновича, – Салтыковы несколько в свойстве с императрицею. Сия жена хитрая – она нашла способ, быв при надзираемой императрице, наедине ей записку о начинающихся намерениях сообщить.

Однако воспоследовала коронация, и императрица Анна Иоанновна, не как самодержавная, но как подчиненная неким установлениям, была коронована. Долгорукие и их сообщники несколько успокоились, полагая, что сила клятвы, учиненной императрицею при коронации, воздержит ее сделать какую-нибудь перемену.

Тщетная надежда! Императрица после коронации своей не столь стала наблюдаема, а потому о продолжении умысла возвратить ей самодержавство удобнее известия получала, а Прокопович и Кантемир, сочиняя челобитную от всех граждан, наспех множеству недовольных дали ее подписать, и наконец, вдруг в назначенный день, под предводительством князя Черкаского представ на аудиенцию к императрице, подали ей челобитную, по прочтении которой, как бы снисходя на желание народное, подписанные пункты были принесены и ею самою разодраны, – так она самодержавной учинилась, а вскоре несчастье Долгоруких последовало.

Обстоятельства сии, хотя казались бы и несовместны с описанием состояния нравов, однако если кто прилежно рассмотрит оные, то умоначертание народное и перемены мыслей ясно усмотрит; и так можно сказать, что перемены в государствах всегда суть соединены с нравами и умоначертанием народным.

* * *

Воззрим же теперь, как при правлении сея императрицы, еще больше упала твердость в сердцах, и как роскошь наиболее стала вкореняться. А для показания сего надлежит рассмотреть, во-первых, обычаи самой сей императрицы, второе, обычаи ее любимца Бирона, после бывшего герцогом Курляндским, и его могущество, и третье, состояние двора, и какие были сделаны при сей государыни учреждения в рассуждении великолепности оного.

Императрица Анна не имела блистательного разуму, но имела сей здравый рассудок, который тщетной блистательности в разуме предпочтителен; с природы нрава грубого, отчего и с родительницею своею в ссоре находилась, и ею была проклята, как мне известно сие по находящемуся в архиве Петра Великого одному письму от ее матери, ответственному на письмо императрицы Екатерины Алексеевны, через которое она прощает дочь свою, сию императрицу Анну.

Грубой ее природный обычай не смягчен был ни воспитанием, ни обычаями того века; ибо родилась во время грубости России, а воспитана была и жила тогда, когда многие строгости делались, а сие учинило, что она не щадила крови своих подданных и смертную мучительную казнь без содрогания подписывала, а может статься, еще к тому была побуждаема любимцем своим Бироном.

Не имела жадности к славе, и потому новых законов и учреждений мало вымышляла, но старалась старое учрежденное в порядке содержать. Довольно для женщины прилежна к делам и любительница была порядку и благоустройства, ничего спешно и без совету искуснейших людей государства не начинала, отчего все ее узаконении суть ясны и основательны.

Любила приличное великолепие императорского сана, но только поскольку оно сходственно было с благоустройством государства.

Не можно оправдать ее в любострастии, ибо подлинно, что бывший у нее гофмейстером Петр Михайлович Бестужев имел участие в ее милостях, а потом Бирон и явно любимцем ее был; но наконец при старости ее лет является, что она его более как нужного друга себе имела, нежели как любовника.

Сей любимец ее Бирон, возведенной ею в герцоги Курляндские, при российском же дворе имеющей чин обер-камергера, был человек, рожденный в низком состоянии в Курляндии, и сказывают, что он был берейтор, и склонность его к лошадям до смерти его сохранялась. Впрочем, он был человек, одаренный здравым рассудком, но без малейшего просвещения, горд, зол, кровожаждущ, и не примирительный злодей своим неприятелям.

Однако, что касается России, он никогда не старался во время жизни императрицы Анны что-либо в ней приобрести, и хотя в рассуждении Курляндии снабжал ее сокровищами российскими, однако зная, что он там от гордого курляндского дворянства ненавидим, и что он иначе как сильной защитой России не может сего герцогства удержать, то и той пользы пользам России подчинял.

Впрочем, был груб, как свидетельствует один его поступок, когда съездив на малое время к границам Курляндии и найдя мосты плохими, отчего и карета его испортилась, призвав сенаторов, сказал, что он их вместо мостовин велит для исправления мостов положить. Сие первого правительства присутствующие, – правительство, к которому Петр Великий такое почтение имел, – принуждены были от любимца-чужестранца вытерпеть безмолвно. Настолько уже упала твердость в сердцах россиян.

* * *

Правление императрицы Анны было строго, а иногда и тираническое. За самые малейшие дела сажали в тайную канцелярию, и в стене сделанные казармы петербургской крепости не могли вместить сих несчастных.

Казни были частые, – так, Долгорукие за попытку их ограничить власть монаршую, были сосланы, а потом за ту же вину из Сибири привезены и казнены в Шлиссельбурге. А также узнано было, что Долгорукие, князь Алексей Григорьевич с сыном и другие, сочинили духовную грамоту, согласно которой якобы при смерти своей Петр Второй признавал, что имел сообщение с княжною Екатериною Алексеевною Долгорукой и оставлял ее беременную, и сего ради оказывал свое желание возвести ее на престол. Сие безумное сочинение, бесчестившее княжну Долгорукую без всякой пользы, переписал князь Григорий Федорович Долгорукий, и он также смертную казнь только за переписку претерпел.

Было гонение и на род Голицыных: князь Дмитрий Михайлович, человек разумнейший того века, был сослан в ссылку, и напрасное его осуждение довольно видно по самому манифесту его сослания. Дети его: князь Сергий Дмитриевич, дабы отдалить его от двора, послан был в Казань в губернаторы, а князь Алексей Дмитриевич, бывшей тогда уже штатским действительным советником, послан нижним офицером в Кизляр. Князь Петр Михайлович Голицын, который и услуги Бирону показал, без всякого суда, из камергеров послан был в Нарым в управители.

Наконец, Артемий Петрович Волынский, обер-егермейстер, по единой его ссоре и неприязни бироновой был мучительными пытками пытан и потом казнен. Дело его столь мало доводило его до такого наказания, что мне случилось слышать от самой ныне царствующей императрицы, что она, прочитав его с прилежностью, запечатав, отдала в сенат с предписанием, дабы наследники ее прилежно прочитывали оное и остерегались бы учинить такое неправосудное бесчеловечие. Но можно сказать с одним стихотворцем:

 
На пышные верхи гром чаще ударяет.
 

Хотя трепетал весь двор, хотя не было ни одного вельможи, который бы от злобы Бирона не ждал себе несчастья, но народ был порядочно управляем. Не был отягощен налогами, законы издавались ясны, а исполнялись в точности, страшились вельможи подать какую причину к несчастью своему, а не быв ими защищаемы, страшились и судьи что неправое сделать, или мздоимству коснуться.

Был уставлен кабинет, где без подчинения и без робости один другому каждый мысли свои изъяснял, и осмеливался самой государыне при докладах противоречить, ибо она не имела почти никогда пристрастия то или другое сделать, но искала правды. И так по крайней мере лесть в таковых случаях отогнана была, да можно сказать, и не имела она льстецов из вельможей, ибо просто следуя законам, дела надлежащим порядком шли.

Лета же ее и болезни ей не оставляли время что другое предпринять; чины и милости все по совету или, лучше сказать, по изволению Бирона, герцога Курляндского, истекали; имела она для своего удовольствия несколько женщин, а именно: княгиню Аграфену Александровну Щербатову, к которой, как по веселому ее нраву, так и по другим причинам привязана была; Анну Федоровну Ешкову и Маргариту Федоровну, монахиню, которых императрица знала еще в молодости своей, когда они были при дворе простыми девушками.

Любила шутов и дураков, и были при ней князь Никита Федорович Волконской, Балакирев и князь Михайло Голицын, которые иногда и с дурными шутками ее веселили. Се высший знак деспотичества, что благороднейших родов люди в столь подлую должность были определены.

Но вместо императрицы все вельможи дрожали перед Бироном. Взгляд его благороднейших и именитейших людей в трепет приводил, при этом столь был груб и неприступен, что лести место не давал. Однако были некоторые преданные, то есть граф Остерман, которого он другом почитал и уважал его по делам, принимая от него советы, и князь Александр Борисович Куракин, обер-шталмейстер, который угождал ему лошадьми и как умный человек льстил ему словами; он же веселил иногда государыню своими шутками, и часто сделанные им в пьянстве дерзости, к чему он склонен был, ему прощались. Петр Федорович Балк шутками своими веселил государыню и льстил герцогу, но ни в какие дела впущен не был.

* * *

Сказал уже я выше, что императрица Анна Иоанновна любила приличное своему сану великолепие и порядок, и так двор, который еще никакого учреждения не имел, был учрежден, умножены стали придворные чины, серебро и злато на всех придворных возблистало, и даже ливрея царская серебром была покрыта; уставлена была придворная конюшенная канцелярии, и экипажи придворные всемогущее блистание того времени возымели. Итальянская опера была выписана, и спектакли начались, так же как оркестр и камерная музыка. При дворе учинились порядочные и многолюдные собрания, балы, торжества и маскарады.

А все вышеописанное и показывает, какие шаги обстоятельствами правления и примерами двора злые нравы учинили. Жестокость правления отняла всю смелость подданных изъяснять свои мысли, и вельможи учинились не советниками, но льстецами государевыми во всех делах, в которых имели причину опасаться противоречием своим неудовольствие приключить; любовь к отечеству убавилась, а себялюбие и желание награждений возросли.

Великолепие, введенное у двора, понудило вельмож, а подражая им и других умножить свое великолепие. Оно уже в платьях, столах и других украшениях начинало из меры выходить; так что самою императрицею Анною примечено было излишнее великолепие, и изданным указом запрещено было ношение золота и серебра на платье, а только позволено было старое доносить. Но тщетное приказание, когда сам двор, а паче тогда по причине сыновей герцога Курляндского, людей молодых, в сей роскошь впал. Не только сей роскошь виден был на торжественных одеяниях придворных и других чинов людей, но даже мундиры гвардии офицеров оной ощущали, а паче мундиры конной гвардии, которые тогда были синие с красными обшлагами, выложенные петлями и по швам широким золотым галуном.

Многие из знатных людей стали иметь открытые столы, как фельдмаршал граф Миних, вице-канцлер граф Остерман, хотя впрочем весьма умеренно жил; Гаврила Иванович Головкин, генерал-адмирал, граф Николай Федорович Головин и другие. Число разных вин уже умножилось, и прежде незнаемые шампанское, бургундское и канское стало привозиться и употребляться на столы.

Уже вместо сделанных из простого дерева мебелей стали не иные употребляться как английские, сделанные из красного дерева, дома увеличились, и вместо малого числа комнат уже по множеству стали иметь, как свидетельствуют сие того времени построенные здания; начали дома сии обивать штофными и другими обоями, почитая неблагопристойным иметь комнату без обоев; зеркал, которых сперва весьма мало было, уже во все комнаты стали употреблять.

Экипажи тоже великолепие восчувствовали и экипажи, богатые, позлащенные кареты, с точеными стеклами, обитые бархатом, с золотой и серебреной бахромой; лучшие и дорогие лошади, богатые тяжелые и позлащенные и посеребренные шоры, с кутасами шелковыми и с золотом или серебром; также богатые ливреи стали употребляться. А паче такая роскошь была видна, ибо она по приказанию учинена, во время свадьбы принцессы Анны Меклембургской, племянницы императрициной, за принца Антона Ульриха Брауншвейгского.

Всякая роскошь приключает удовольствие и некоторое спокойствие, а потому и приемлется всеми с охотою, и по мере приятности своей распространяется. А от сего, от великих, принимая малые, повсюду она начала являться; вельможи, проживаясь, привязывались более ко двору, как к источнику милостей, а нижние к вельможам для той же причины.

Исчезла твердость, справедливость, благородство, умеренность, родство, дружба, приятельство, привязанность к божию и к гражданскому закону, и любовь к отечеству; а места сии начинали занимать презрение божественных и человеческих должностей, зависть, честолюбие, сребролюбие, пышность, раболепие и лесть, чем каждый мнил свое состояние сделать и удовольствовать свои хотения.

Между множества людей оставалось еще, однако, великое число, которые, не быв столь близко у двора, сохраняли древнюю строгость нравов – и правосудие, если не по склонности, но по крайней мере по страху казней, исполняемое, еще в довольном равновесии весы свои сохраняло. При таковых обстоятельствах (по кратком правлении принцессы Анны Леопольдовны, вместо сына ее, принца Иоанна Брауншвейгского, именованного наследником империи умирающей императрицею Анною) принцесса Елизавета, дщерь Петра Великого и императрицы Екатерины, взошла на российский престол.

Умалчивая, каким образом было учинено возведение ее на всероссийский престол гренадерскою ротою Преображенского полка, и многие другие обстоятельства, приступаю к показанию ее умоначертания, служащего к показаниям причин развратности нравов.

Сия государыня в младости своей была отменной красоты, набожна, милосерда, сострадательна и щедра, от природы одарена довольным разумом, но никакого просвещения не имела, так что меня уверял Дмитрий Васильевич Волков, бывшей конференц-секретарь, что она не знала, что Великобритания есть остров. С природы веселого нрава и жадно ищущая веселий, чувствовала свою красоту и страстна умножать ее разными украшениями; ленива и недокучлива ко всякому требующему некоего прилежания делу, так что за леностью ее не только внутренние дела государственные многие иногда лета без подписания лежали, но даже и внешние государственные дела по несколько месяцев за леностью ее подписать ее имя у нее лежали. Была она роскошна и любострастна, дающая многую поверенность своим любимцам, но однако такова, что всегда над ними власть монаршую сохраняла.

Хотя она, при принятии всероссийского престола, перед образом Спаса обещалась, что если взойдет на родительской престол, то во все царствование свое повелением ее никто смертной казни предан не будет; однако, приняв престол, многих из вельмож повелела судить, – в чем? в том, что они к царствующим тогда государям были привязаны, и что, не почитая ее наследницею престола, но опасаясь имя ее родителя и рождения ее, давали сходственные с пользою тех государей предосудительные ей советы, и оные были осуждены на смерть, приведены к эшафоту, и хотя освобождение от казни получили, но были в ссылки разосланы.

Таков был отличной своим разумом генерал-адмирал граф Остерман, который управлением своим министерских дел многие пользы России приобрел; таков был фельдмаршал граф Миних, многажды победитель над турками и первый из европейских вождей, который укротил гордость сего вражеского христианам народа. Сии и некоторые другие были за усердие их к императрице Анне и принцу Иоанну сосланы в ссылку.

Но одни ли они усердны к ним были и верно им служили? Вся Россия четырнадцать лет в том же преступлении была, а окружающие двор, доследуя изволениям императрицы Анны, и весьма малое уважение к принцессе Елизавете имели, следственно, и все справедливо должны были опасаться ее мщения, хотя не казни, но ссылки.

Сему единый пример приложу. При восшествии на престол, был дежурным генерал-адъютантом граф Петр Семенович Салтыков. Родственник же его Василий Федорович Салтыков, человек злой и глупый, имел сведение о намерениях принцессы Елизаветы. И когда вышеименованный дежурный генерал-адъютант был арестован и приведен перед вновь восшедшей императрицей и пал перед ней на колени, тогда родственник сей Василий Федорович Салтыков ему сказал, что, вот, теперь ты стоишь на коленях перед нею, а вчера и глядеть бы не хотел, и готов бы всякое ей зло сделать. Пораженный такими словами, не мог граф Петр Семенович ничего ответствовать. Но милостивое снисхождение самой государыни, запретившей врать Василию Федоровичу, его ободрило.

В таком страхе находился весь двор, а где есть страх, тут нет твердости.

* * *

Первый бывший не весьма любимым при дворе принцессы Анны князь Никита Юрьевич Трубецкой вошел в силу. Человек умной, честолюбивый, пронырливый, злой и мстительный, быв пожалован в генерал-прокуроры, – он, льстя новой императрице, и может быть, имея свои собственные виды, представлял о возобновлении всех законов Петра Великого. Почитающая память родителя своего императрица Елизавета на сие согласилась, и все узаконения императрицы Анны, которые были учинены в противность указам Петра Великого, кроме о праве перворождения в наследстве, были уничтожены, между коими многие весьма полезные обретались.

Льстя государю, надлежало льстить и его любимцу, а сей был тогда Алексей Григорьевич Разумовской, после бывший графом. Сей человек из Черкас, из казаков, был ко двору принцессы Елизаветы привезен в певчие, учинился ее любовником, был внутренне человек доброй, но недальнего рассудка, склонен, как и все черкасы, к пьянству, и сей его страстью старались ему угождать.

Степан Федорович Апраксин, человек также благодетельной и доброго расположения сердца, но мало знающий в вещах, пронырлив, роскошен и честолюбив, а к тому и хотя не был пьяница, но не отрекался иногда в излишность сию впадать, и привезенный из ссылки граф Алексей Петрович Бестужев, бывший при императрице Анне кабинет-министром и добрым приятелем Бирону, за которого он и в ссылку был сослан. Человек умный, через долгую привычку искусный в политических делах, любитель государственной пользы, но пронырлив, зол и мстителен, сластолюбив, роскошен и имеющий страсть к пьянству.

Сии двое, пив с ним вместе и угождая сей его страсти, сочинили партию при дворе, противную князю Никите Юрьевичу Трубецкому.

Были еще другие, носящие милость на себе монаршую, сии суть родственники императрицыны, по ее матери императрице Екатерине Алексеевне, и по бабке ее Наталье Кирилловне, и оные первые были Ефимовские, Скавронские и Гендриковы, о которых о всех можно сказать, что они были люди глупые и распутные.

Поумнее или, лучше сказать, поживее из них изо всех был, но и тот был недалек, Николай Наумович Чеглоков, за которого ближнея свойственница государынина Марья Симоновна Гендрикова была выдана; и Михайло Ларионович Воронцов, женатой на Анне Карловне Скавронской, двоюродной сестре императрицы, после пожалованной графом и бывший канцлером, коего тихой обычай не дозволял оказывать его разум, но по делам видно, что он его имел, а паче дух твердости и честности в душе его обитал, как не раз он имел случай показать.

Вторые были Нарышкины, и хотя род сей и довольно многочислен, но ближним родственником своим считала императрица Александра Львовича Нарышкина, к которому всегда отличное уважение показывала.

Потом были в особливом уважении у двора те, которые знали о намерениях императрицы взойти на престол, и сии были, кроме Михаила Ларионовича Воронцова, князь Гессен-Гомбурской и его супруга княгиня Катерина Ивановна, и Василий Федорович Салтыков с его женою.

Признательность императрицы простиралась и на тех, которые у двора ее с верностью ей служили, и сии были: два брата Александр и Петр Ивановичи Шуваловы, которого второго жена Мавра Егоровна и любимица императрицына была, и о сей последней чете буду иметь случай впредь упомянуть. Скворцов, Лялин, Возжинской и Чулков, из которых некоторые и из подлости были.

Все сии разные награждения получили, а недостаточные стали обогащены. И как не одно рождение, и по долголетним службам полученные чины стали давать преимущество у двора, то и состоянии смешались, и что из подлости или из незнатных дворян происшедшей, обогащенный по пышности делал, того знатной, благородной или заслуженной, но не награжденный человек за стыд почитал не делать.

Когда смешались состояния, когда чины начали из почтения выходить, а достатки не стали равняться – одни, от монаршей щедроты получая многое, могли много проживать, а другие, имея только рождение и службу и небольшой достаток, с ними восхотели равны быть, – тогда естественно роскошь и сластолюбие сверху вниз стали переходить и разорять нижних; а как сие сластолюбие никогда пределов излишностям своим не полагает и самые вельможи начали изыскивать умножить оное в домах своих.

Двор, подражая или, лучше сказать, угождая императрице, в златотканые одежды облекался; вельможи изыскивали в одеянии все, что есть богатее, в столе все, что есть драгоценнее, в пище, что реже, в услуге возобновляя многочисленность служителей, приложили к оной пышность в одеянии их. Экипажи возблистали златом, дорогие лошади, не столько для нужды удобные, как единственно для виду, учинились нужные для вожения позлащенных карет. Домы стали украшаться позолотою, шелковыми обоями во всех комнатах, дорогами мебелями, зеркалами и другими. Все сие составляло удовольствие самым хозяевам, вкус умножался, подражание роскошнейшим народам возрастало, и человек делался почтителен по мере великолепное его житья и уборов.

* * *

Очевидный будучи свидетель роду жизни и сластолюбия тогдашнего времени, я некоторые примеры постараюсь представить.

Граф Алексей Петрович Бестужев имел столь великой погреб, что он знатной капитал составил, когда после смерти его был продан графом Орловым. Палатки, которые у него ставились на его загородном дворе на Каменном Острову, имели шелковые веревки.

Степан Федорович Апраксин всегда имел великой стол, гардероб его из многих сот разных богатых кафтанов состоял; в походе, когда он командовал российскою армиею против прусского короля, все спокойствия, все удовольствия, какие возможно было иметь в цветущем торговлею граде, с самою роскошью при звуке орудий и беспокойстве маршей ему последовали. Палатки его величиною город составляли, обоз его более нежели 500 лошадей отягчал, и для его собственного употребления было с ним 50 богато убранных лошадей.

Граф Петр Борисович Шереметев, сперва камергер, а потом генерал-аншеф и генерал-адъютант, богатейший тогда в России человек, как по родителе своем графе Борисе Петровиче Шереметеве, так и по супруге своей графини Варваре Алексеевне, рожденной княжне Черкаской, дочери и наследнице князь Алексея Михайловича Черкаского, человека также весьма богатого.

Человек весьма посредственной разумом своим, ленив, незнающ в делах, и, одним словом, таскающей, а не носящей свое имя, и гордящейся единым своим богатством, в угодность монархине со всем возможным великолепием жил. Одежды его наносили ему тягость от злата и серебра и блистанием ослепляли очи; экипажи его, выписанные из Франции, были наидрагоценнейшими; стол его великолепен, услуга многочисленна, и житье его, одним словом, было таково, что не однажды случалось, что нечаянно приехавшую к нему императрицу с немалым числом придворных, он в вечернем кушанье мог угощать. А сие ему достоинством служило, и он во всяком случае у двора, не взирая на разные перемены в рассуждении его особы, был особливо уважаем.

Граф Иван Григорьевич Чернышев, сперва камер-юнкер, а потом камергер, человек не столь разумный, сколь быстрый, увертливый и проворный, и, словом, вмещающий в себе все нужные качества придворного, многие примеры во всяком роде сластолюбия подал. К несчастию России, он немалое время путешествовал в чужие края, видел все, что сластолюбие и роскошь при других европейских дворах наиприятнейшего имеют, – он все сие перенял, все сие привез в Россию, и всем сим отечество свое снабдить тщился.

Одеянии его были особливого вкусу и богатства, и их столь много, что он однажды вдруг двенадцать кафтанов выписал; стол его, со вкусом и из дорогах вещей сделанный, обще вкус, обоняние и вид привлекал; экипажи его блистали златом, и самая ливрея его пажей была шитая серебром; вина у него были на столе наилучшие и наидражайшие.