Текст книги "Повреждение нравов в России. Письмо правителям и вельможам"

Довольно я уже показал, что источник повреждения есть сластолюбие; теперь покажу, какими степенями так повредило оно сердца моих земляков. Но, дабы говорить о сем, надлежит сперва показать состояние нравов россиян до царствования Петра Великого.

Не только подданные, но и самые государи наши жизнь вели весьма простую, дворцы их были не обширны, как свидетельствуют оставшиеся древние здания. Семь или восемь, а много десять комнат составляли уже довольное число для вмещения государя. Оные состояли: крестовая, она же была и аудиенц-камера, ибо тут приходили и ожидали государя бояре и другие сановники; столовая небольшая, ибо по разрядным книгам видим, что весьма малое число бояр удостаивалось иметь честь быть за столом у государя; а для каких великолепных торжеств была назначена Грановитая палата.

Не знаю я, была ли у государей передспальняя, но кажется по расположению старых дворцов, которые я запомню, ей быть надлежало. Спальня была не розная с царицами, но всегда одна. За спальнею были покои для девушек царицыных, и обыкновенно оная была одна, и для малолетних детей царских, которые по два и по три в одной комнате живали; когда же возрастали, то давались им особливые покои, но и оные не больше состояли как из трех комнат, то есть, крестовой, спальни и заспальной комнаты.

Самые дворцы сии больших украшений не имели, ибо стены были голые, и скамьи стояли покрыты кармазинным сукном, а особенное было великолепие, когда дурною резною работою вокруг дверей были сделаны украшения, стены и своды вымазаны иконописным письмом, образами святых, или цветами наподобие арабеска; и если было несколько ореховых стульев или кресел для царя и царицы, обитых сукном или трипом, то сие уже высшая степень великолепия была.

Кроватей с занавесами не знали, но спали без занавесок. А уже в последние времена только, когда знатное великолепие было, обили в царском доме крестовую палату золотыми кожами, – которую палату, бывшую возле красного крыльца, я сам помню с почернелыми ее обоями.

Стол государев соответствовал сей простоте, ибо хотя я точно утвердить и не могу, чтобы государи кушали не на серебре, но потому, что в мастерской палате не вижу порядочного сервизу серебреного, заключаю, что тогда государи кушали на олове; а серебреные блюда и сделанные горы наподобие Синайских, также и другие столовые украшения употреблялись только в торжественные дни.

* * *

Кушанье их сходственно с тем же было, хотя блюда были многочисленны, но они все состояли из простых вещей. Говядина, баранина, свинина, гуси, куры индейские, утки, куры русские, тетерева и поросята были довольны для составления великолепнейшего стола, с прибавлением множества пирожного, не всегда из чистой крупчатой муки сделанного. Телятину мало употребляли, а поеных телят и каплунов и не знали. Высочайшее же великолепие состояло, чтоб круг жареного и ветчины обернуть золотою бумагою, местами пироги раззолотить, и подобное. Потом не знали ни капорцов, ни оливков, ни других изготовлений для побуждения аппетиту, но довольствовались огурцами солеными, сливами, и наконец за великолепие уже считалось подать студень с солеными лимонами.

Рыбный стол еще тощее мясного был. Садков купеческих было очень мало, и не имели искусства из дальних мест дорогую живую рыбу привозить, да к тому же государев двор был не на подряде, но из волостей своих всем довольствовался.

От этого в Москве, где мало обилия рыбы, довольствовались только тою рыбою, которую в Москве-реке и в ближних реках ловили, а как происходил чувствительный недостаток в столе государевом, то сего ради как в самой Москве, так и по всем государевым селам, сделаны были пруды, из которых ловили рыбу про стол государев; впрочем же употребляли соленую, привозя из городов, из которых на многие, где есть рыбные ловли, в дань оная была положена, как мне случилось самому видеть в Ростове грамоты царские о сей дани. А зимою привозили и из дальних мест рыбу мерзлую и засольную, которая к столу государей употреблялась.

Десерт их такой же простоты был, ибо изюм, коринка, винные ягоды, чернослив и медовые пастилы составляли оной, что касается до сухих вещей. Свежие же летом и осенью были: яблоки, груши, горох, бобы и огурцы. А думаю, что дынь и арбузов и не знали, разве когда несколько арбузов привезут из Астрахани.

Привозили еще и виноград в патоке, а свежего и понятия не имели привозить, ибо оный уже на моей памяти в царствование императрицы Елизаветы Петровны, тщаниями Ивана Антоновича Черкасова, кабинет-министра, начал свежей привозиться.

Для столь малого числа покоев не много бы освещения надобно, но и тут не только не употребляли, но и за грех считали употреблять восковые свечи, а освещены были комнаты сальными свечами, да и тех не десятками или сотнями поставляли, а велика уже та комната была, где четыре свечи на подсвечниках поставлялись.

Напитки состояли: квас, кислые щи, пиво и разные меды, из простого вина сделанная водка. Вины: церковное, то есть красное ординарное вино, рейнское, под сим именем разумелся не только рейнвейн, но также и всякое белое ординарное вино; романея, то есть греческие сладкие вина, и аликант. Которые чужестранные напитки с великою бережливостью употребляли. И погреба, где они содержались, назывались фряжские, потому что как первые оные, а паче греческие, получались через франков, а другие знали, что из Франции идут, то общее имя им и дали фряжских вин.

* * *

Таков был стол государев в рассуждении кушанья и напитков; посмотрим, какие были их экипажи. Государи и все бояре летом ездили всегда верхом, а зимою в открытых санях, но в чрезвычайных случаях, как находим по летописцам, что в случае болезни, когда государь в походе занеможет, то также сани употребляли и летом.

И правда, что в верховой езде государской великое было великолепие, как видно по оставшимся конским уборам, хранящимся в мастерской палате. Арчаги седел были с каменьями, стремена золотые или с каменьями, муштуки также драгоценными камнями были покрыты, подушки бархатные, шитые или золотом, или серебром, или унизанные жемчугом, с запонами драгоценных камней, попоны тому же великолепию подобные, бархатные или аксаметные золотые, с шитьем иль с низаньем и с каменьями. Но сие азиатское великолепие неубыточно было, ибо, сделанные единожды, таковые уборы на многие столетия могли служить.

Царицы же ездили обыкновенно в колымагах, роде карет, сделанных снаружи на подобие фурманов, где не было ни места, чтоб сидеть, ни окошек, но клали внутрь пуховики для сиденья, а вместо нынешних драгоценных точеных стекол, опускающейся кожею окошки и двери закрывали. Не могли такие коляски удобны быть ни к какому украшению, ибо снаружи они все обиты были кожею, а верх великолепия в делание оных состоял, чтоб наружную кожу, местами позолоченную и тисненную, употребить.

Карет же не только не знали, но и воображения о них не имели, ибо уже и в царствовании Петра Великого ближний мой свойственник, боярин князь Михаил Иванович Лыков, человек пребогатый, бывши воеводою у города Архангельского, выписал ореховую, украшенную резьбою карету с точеными стеклами, – по смерти его сия карета досталась деду моему, и почиталась столь завидною и драгоценной вещью, что князь Меншиков делал нападки на деда моего, чтобы ее получить, и за неотдание учинил, что дед мой лишился всех недвижимых имений, которые бы надлежало ему наследовать после супруги князя Лыкова.

* * *

Возрим теперь на одежды царские. Они были великолепны. В торжественных их одеяниях злато, жемчуг и каменье повсюду блистали; но обыкновенные одежды, в коих более наблюдали спокойствие, нежели великолепие, были просты, а потому не могли быть причиною сластолюбия, а торжественные столь редко употреблялись и столь крепки были, что их за носильные одежды и почитать не должно, но были они как бы коронными сосудами, определенными для показания великолепия монаршего, – и если не одежды, то по крайней мере украшения их, сделанные из золотых блях, жемчугу и камней, из рода в род переходили.

Но общим образом сказать, не было никаких ни изысканных украшений, ни великого числа платьев, но пять или шесть, а много до десяти платьев когда имел царь или царица, то уже довольно считалось, да и те нашивали до износу, разве из особливой милости кому плеча своего платья пожалуют.

Главная же роскошь в царских обыкновенных платьях состояла в драгоценных мехах, которые для подкладки и на опушку одеяний употребляли, но мехи сии не купленные и не из чуждых государств привезенные были, но дань, собираемая с сибирских народов. Впрочем, царицы имели обычаи носить длинные тонкие полотняные у сорочек рукава, которые на руку набирали, и сии были иногда столь длинны, что даже до двадцати аршин полотна в них употреблялось.

* * *

Се есть все, что я мог собрать о роде житья, выезду и одежде царских, а сие самое и показывает, какая простота во всем оном находилась.

Бояре и прочие чиновники по мере их состояния подобную же жизнь вели, стараясь притом, из почтения к царскому сану, никогда и к простому сему великолепию не приближаться. А более всего сохраняло от сластолюбия, что не имели понятия о перемене мод, но, что деды нашивали, то и внучата, не почитаясь староманерными, носили и употребляли.

Бывали у бояр златотканые, богатые одеяния, которые просто золотами называли, и не иначе надевали, когда для какого торжественного случаю велено им было в золотах ко двору собираться; а посему сии одежды им надолго служили, и я подлинно слыхал, что не стыдились и сыновья по кончине родителей своих тоже платье носить.

Однако поскольку нет такого общества, куда бы великолепие и роскошь не вкрадывались, то, как кажется мне, главное великолепие состояло у бояр иметь великое число служителей. Великолепие, может статься, до излишности доведенное, но в самом деле основанное на нужде, ибо бояре с людьми своими хаживали на войну, и оные и воинами государственными, и защитниками в опасном случае своим господам были. Но в мирное время за честь себе бояре считали, когда ехали по городу, чтобы предшествовали человек пятьдесят слуг пешками; слыхал я, что и боярыни не только куда в знатное посещение, но даже к обедне к своему приходу стыдились без предшествования двадцати или тридцати слуг ехать.

Однако содержание сих слуг недорого стоило, давали им пищу и весьма малое на сапоги жалованье, а в прочем они содержались своим искусством, дома носили серые сермяжные кафтаны, а при выезде господина или госпожи, какой у кого получше кафтан сыщется, ибо тогда ливреи не знали. И я сам помню, что без гостей званых во всех домах лакеи ливреи не надевали, а употребленные к должностям люди, которых бывало мало, носили такие кафтаны, какие случится.

Остается мне еще сказать, что не было тогда ни единого, кто бы имел открытой стол, но разве ближние самые родственники без зову куда обедать ездили, а посторонние не иначе приезжали, как только званые. И могли сидеть по утру до часа обеденного, а вечеру до ужина, не быв уняты обедать или ужинать.

Таковые обычаи чинили, что почти всякой по состоянию своему без нужды мог своими доходами проживать и иметь все нужное, не простирая к лучшему своего желания, ибо лучше никто и не знал. А к тому же воспитание в набожность, хотя иногда делало иных суеверными, но влагало страх закона божия, которой утверждался в сердцах их ежедневною домашнею божественною службою. Не было разных для увеселения сочиненных книг, и такая скука и уединенная жизнь заставляла читать божественное писание, и паче в вере утверждаться.

* * *

Еще почтение к родам умножило твердость в сердцах наших предков; пребывание в совокуплении умножало связь между родами и укрепляло их безопасность, а тогда же и налагало узду, кому что недостойное имени своего сделать; ибо бесчестие одного весь род того имени себе считал. А сие не только молодых людей, но и самых престарелых в их должности удерживало.

Благородной гордости бояр мы многие знаки обретаем. Князь Симский-Хабаров, быв принуждаем уступить место Малюте Скуратову, с твердостью отрекся, и когда царем Иоанном Васильевичем осужден был за сие на смерть, последнюю милость себе просил, чтоб прежде два сына его были умерщвлены, поскольку, будучи людьми молодыми, ради страха гонения и смерти чего недостойного роду своему не учинили.

Князь Михаила Петрович Репнин лучше восхотел претерпеть гнев царя Иоанна Васильевича и наконец убиение, нежели сообщником учиниться распутных его забав.

Соединение же родов столь твердо было, что ни строгой обычай царя Иоанна Васильевича, ни казни не могли возбранить, чтобы, совокупясь многими родами, не просили у сего государя пощады своим родственникам и свойственникам, осужденным на казнь, и брались быть поруками впредь за поступки того, как свидетельствуют сие многие сохраненные грамоты в архиве иностранной коллегии, где таковые поручные подписи есть.

И дед мой князь Юрий Федорович Щербатов не устрашился у разгневанного государя Петра Великого по царевичеву делу за родственника своего, ведомого на казнь, прощения просить, прося, что если не учинено будет милосердия, дабы его самого, в старых летах сущего, лишить жизни, да не увидят очи его бесчестия роду и имени своего. И пощаду родственнику своему испросил.

Такая тесная связь между родов обуздывала страсти юношей, которые, не только быв воспитываемы в совершенном почтении и беспрекословном повиновении к их родителям, обязаны были почитать всех старших своего рода, и в них обретали строгих надзирателей своих поступков, так как защитников во всяком случае. Самые еще хотя и мало остающийся обычаи ныне сие свидетельствуют, которые, в младости моей помню, как священные законы хранились, чтобы молодые люди каждый праздник проезжали по утрам к их старшим родственникам для изъявления почтения их.

Самые самовластнейшие государи принуждены иногда бывают последовать умоначертанию своего народа, так наши государи и последовали утверждать сии обычаи, не только снисходя на просьбы благородных, но также производя предпочтительно перед другими из знатнейших родов, и мы находим, в роде князей Репниных, что многие из стольников, миновав чин окольничего, прямо в бояре были жалованы.

Преимущество сие, часто и младым людям учиненное, могло бы подать причину подумать, что оное обращалось в обиду другим, но сего не было, ибо не по одним чинам тогда благородных почитали, но и по рождениям их, и так чины давали только должности, а рождение приобретало почтение.

В возмездие за такое снисхождение государей получали они, что находили в благородных верных, усердных и твердых слуг. Могу я несколько мне известных примеров предложить. Афанасий Нагой, быв послом в Крыму и многое претерпевая от наглостей Крымских, хотя выбиваем был ханом из Крыму, чувствуя нужду своего пребывания в сем полуострове, объявил, что он разве связанной будет вывезен из Крыму, а без того не поедет, хотя бы ему смерть претерпеть.

Князь Борис Алексеевич Голицын предпочел сохранение здоровья государева возвышению своего рода, спас Петра Великого в младенчестве, и виновному родственнику своему пощаду живота испросил.

Прозоровской, во время трудных обстоятельств начала шведской войны великое число казны и государственные вещи, которые велено было государем изломать и перебить в монету, утаил, дав вместо них собственное свое серебро, и при благополучнейших обстоятельствах, когда государь сам сожалел об истреблении сих вещей, целые, не желая никакого возмездия, возвратил.

Борис Петрович Шереметев суд царевичев не подписал, говоря, что он рожден служить своему государю, а не кровь его судить, и не устрашился гневу государева, которой несколько времени на него был, как на тайного доброжелателя несчастного царевича.

Князь Яков Федорович Долгоруков многие дела, государем подписанные, останавливал, давая ему всегда справедливые советы, и гнев государской, за частое его противоборство воли его, на почтение обращал, а тем открывал путь и к славе своего государя, и к блаженству народному.

Си были остатки древнего воспитания и древнего правления.

Воззрим же теперь, какие перемены учинила в нас нужная, но, может быть, излишняя перемена Петром Великим, и как пороки начали вкрадываться в души наши, – даже как от царствования от царствования они, час от часу вместе с сластолюбием возрастая, дошли до такой степени, как выше о них упомянул.

Петр Великий, подражая чужестранным народам, не только тщился ввести познание наук, искусств и ремесел, военное порядочное устроение, торговлю и приличнейшие узаконения в свое государство, также старался ввести и таковую людскость, сообщение и великолепие, которые ему сперва Лефорт показал, а потом которое и сам он усмотрел.

Среди нужных установлений законодательства, учреждения войск и артиллерии, не меньше он прилегал намерение являющиеся ему грубые древние нравы смягчить. Повелел он бороды брить, отменил старинные русские одеяния и вместо длинных платьев заставил мужчин немецкие кафтаны носить, а женщин вместо телогреи – бостроги, юбки, шлафроки и самары, вместо подколков – фантанжами и корнетами голову украшать.

Учредил разные собрания, где женщины, до сего отделенные от сообщения мужчин, вместе с ними при весельях присутствовали. Приятно было женскому полу, бывшему почти до сего невольницами в домах своих, пользоваться всеми удовольствиями общества, украшать себя одеяниями и уборами, умножающими красоту лица их и показывающими их хороший стан; не малое же им удовольствие учинило, что могли прежде видеть, с кем на век должны совокупиться, и что лица женихов их и мужей уже не покрыты стали колючими бородами.

А с другой стороны, приятно было младым и незаматерелым в древних обычаях людям вольное обхождение с женским полом, и что могут наперед видеть и познать своих невест, на которых прежде, доверяя взору родителей их, женились. Страсть любовная, до того почти в грубых нравах незнаемая, начала чувствительными сердцами овладевать, и первое утверждение сей перемены от действия чувств произошло. А сие самое и учинило, что жены, до того не чувствующие свои красоты, начали силу ее познавать, стали стараться умножать ее пристойными одеяниями, и более предков своих распростерли роскошь в украшении.

О, сколь желание быть приятной действует над чувствами жен! Я от верных людей слыхал, что тогда в Москве была одна только уборщица для волос женских, и к какому празднику, когда должны были младые женщины убираться, случалась, что она за трое сутки некоторых убирала, и они принуждены были до дня выезду сидя спать, чтобы убору не испортить. Может быть, сему не поверят ныне, но я подтверждаю, что я сие от столь верных людей слышал, что сомневаться не должно.

Если страсть быть приятной такое действие над женами производила, не могла она не иметь действия и над мужчинами, хотящими им угодным быть, – она то же тщание украшений, ту же роскошь рождала. И уже перестали довольствоваться одним или двумя длинными платьями, но многие с галунами, с шитьем и с пондеспанами делать начали.

* * *

Только сам государь держался древней простоты нравов в своей одежде, так что, кроме простых кафтанов и мундиров, никогда богатых не нашивал, и только для коронации императрицы Екатерины Алексеевны, своей супруги, сделал голубой гродетуровой кафтан с серебреным шитьем, – да сказывают, еще у него был другой кафтан с золотым шитьем, не знаю, для какого знатного же случая сделанной. Прочее все было так просто, что и беднейший человек ныне того носить не станет, – как видно по оставшимся его одеждам, которые хранятся в Кунсткамере при императорской академии наук. Манжет он не любил и не нашивал, как свидетельствуют его портреты; богатых экипажей не имел, но обыкновенно ездил в городах в одноколке, а в дальнем пути в качалке. Множества служителей и придворных у него не было, но были у него денщики, и даже караулу кроме как полковника гвардии не имел.

Однако при такой собственно особы его простоте хотел он, чтобы подданные его некоторое великолепие имели. Я думаю, что сей великий государь, которой ничего без дальновидности не делал, имел себе в предмет, чтоб великолепием и роскошью подданных побудить торговлю, фабрики и ремесла, быв уверен, что при жизни его излишнее великолепие и сластолюбие не утвердит престола своего при царском дворе. И так мы находим, что он побуждал некоторое великолепие в платьях, как видим мы, что во время торжественного входу, после взятия Азовского, генерал-адмирал Лефорт шел в красном кафтане с галунами по швам, и другие генералы также богатые кафтаны имели, ибо тогда генералы мундиров не нашивали.

Богатые люди из первосановников его двора, или которые благодеяниями его были обогащены, как Трубецкие, Шереметев и Меншиков, в торжественные дни уже старались богатые иметь платья. Парчи и галуны стали как у жен, так и у мужей во употреблении, и хотя не часто таковые платья надевали, моды хотя долго продолжались, однако они были, – и по достатку своему оные уже их чаще, нежели при прежних обычаях делали. Вместо саней и верховой езды и вместо колымаг, не терпящих украшений, появились уже кареты и коляски, которых до того не знали, и приличные украшении к сим экипажам. Служители переодеты на немецкий манер, не в разноцветных платьях стали наряжаться, но каждый по гербу своему или по изволению делал им ливреи, а официанты, которых тогда еще весьма мало было, еще в разноцветных платьях ходили.

* * *

Касательно до внутреннего житья, хотя сам государь довольствовался самою простою пищею, однако он ввел уже в употребление прежде незнаемые в России напитки, которые предпочтительно другим пивал. То есть вместо водки домашней, водку голландскую анисовую, которая приказной называлась. И вины эрмитаж и венгерское, до того не знаемые в России.

Подражали сему его и вельможи, и те, которые близки были ко двору, да и в самом деле, надлежало им сие иметь, ибо государь охотно подданных своих посещал, то подданный чего для государя не сделает? Правда, сие не только ему было угодно, но напротив того, он часто за сие гневался, и не только из простого вина подслащенную водку, но и самое простое вино пивал, но и собственное желание удовольствия, до того ими не знаемого, превозмогло и самое запрещение государево, дабы последовать его вкусу. Уже в домах завелись не только анисовая приказная водка, но и гданьские вина не только старинные, о коих выше помянул, но также эрмитаж, венгерское и некоторые другие. Правда, что их сначала весьма бережливо подавали, и в посредственных домах никогда в обыкновенные столы употребляемы не были, но только во время праздников и пиршеств, да и тут не стыдились принести четвертную или сулею запечатанную и, налив из нее по рюмке, опять запечатав, на погреб отослать.

Однако, хотя сам не любил, и не имел времени при дворе своем делать пиршества, то оставил сие любимцу своему князю Меншикову, который часто оные как в торжественные дни, так и для чужестранных министров с великим великолепием по тогдашнему времени чинил. Имел для сего великой дом, и слыхал я, что часто государь, видя из дворца своего торжество и пиршество в доме его любимца, чувствовал удовольствие. Говоря: «Вот как Данилыч веселится».

Равно ему подражая, так и быв обязаны самыми своими чинами, другие первосановники империи также имели открытые столы, как генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин, генерал-фельдмаршал граф Борис Петрович Шереметев, канцлер граф Гаврила Иванович Головкин и боярин Тихон Никитич Стрешнев, которому, поскольку он оставался первым правителем империи во время отсутствия в чужие края императора Петра Великого, на стол и деревни были даны.

Сим знатным людям и низшие подражали, – уже во многих домах открытые столы завелись, и столы не такие, как были старинные, то есть, что только произведения домостройства употреблялись, но уже старались чужестранными приправами придать вкус мясу и рыбе. И, конечно, в таком народе, в коем странноприимство всегда составляло отличную добродетель, не трудно было ввести в обычай таковые открытые столы в употребление, что соединяясь и с собственным удовольствием общества, и с лучшим вкусом кушанья, против старинного, самым удовольствием утверждалось.

* * *

Не неприятель был Петр Великой честному обществу, но хотел, чтобы оно безубыточно каждому было. Он учредил ассамблеи, на которые в назначенные дни множество народу собиралось. Но сим ассамблеям предписал печатными листами правила, что должно на стол поставлять и как принимать приезжих. Сим упреждая и излишнею роскошь, и тягость высших себе принимать. Ибо общество не в обжирании и опивании состоит, и не может оно быть приятно, где нет равности. Сам часто государь присутствовал в сих ассамблеях и строго наблюдал, дабы предписанное исполнялось.

Но слабы были сии преграды, когда вкус, естественное сластолюбие и роскошь стараются поставленную преграду разрушить, и где неравность чинов и надежда получить что от вельмож истребляют равность. В присутствии государевом учиненные им предписания сохранялись в ассамблеях, но в простом житье роскошь и унижение утверждали свои корни.

И подлинно мы видим, что тогда начали уже многие дома упадать, и упадающие ожидать от милости государской и от защиты вельмож своего подкрепления. Из первых знатных домов мне случалось слышать об упадшем доме князя Ивана Васильевича Одоевского, которого дом был на Тверской, тот самой, которой после сего был Василия Федоровича Салтыкова, потом Строганова, а ныне за князь Алексеем Борисовичем Голицыным состоит, в приходе у Спаса.

Сей князь Одоевской неумеренным своим сластолюбием так разорился, что, продав все деревни, оставил себе некоторое число служителей, которые были музыканты, и сии, ходя в разные места играть и получая плату, тем остальное время жизни его содержали. Воистину при древней простоте нравов музыканты не нашли бы довольно в упражнении своем прибыли, чтобы и себя, и господина своего содержать.

Я сказал о сем князе Одоевском, как о разорившемся человеке, но и многие другие, если не в разорение от сей перемены жизни пришли, но по крайней мере чувствовали не малую нужду. Дабы умолчать о прочих, Борис Петрович Шереметев, фельдмаршал, именитый своими делами, обогащенный милостью монаршею, принужден однако был вперед государево жалованье забирать и с долгом сим скончался, как свидетельствует его духовная. И после смерти жена его подавала письмо государю, что она от исков и других убытков пришла в разоренье.

Переменившейся таким образом род жизни, в начале первосановников государства, а в подражании им и других дворян, и расходы достигши до такой степени, что стали доходы превозвышать; начали люди наиболее привязываться к государю и к вельможам, как ко источникам богатства и награждений.

Страшусь я, чтобы кто не сказал, что по крайней мере сие добро произвело, что люди наиболее к государю стали привязываться. Сия привязанность не есть благо, ибо она не точно к особе государской была, но к собственным своим пользам; привязанность сия учинилась не привязанность верных подданных, любящих государя и его честь, и соображающих все с пользою государства, но привязанность рабов-наемщиков, жертвующих все своим выгодам и обманывающих лестным усердием своего государя.

* * *

Грубость нравов уменьшилась, но оставленное ею место лестью наполнилось. Оттуда произошло раболепство, презрение истины, обольщение государя и прочее зло, которое и сегодня при дворе царствуют, и которое в домах вельможей вогнездилось.

Не сокрылся сей порок от остроумного монарха, и сей государь, строг и справедлив до крайности, старался сколько можно лесть отгонять; когда случилось, как я слыхал, что один из знаемых ему офицеров, быв с ним на ассамблее, выхвалял свое усердие к государю, говоря, что он во всяком случае готов за него умереть. Услышав сие, государь ему говорил, что ни он не желает, ни должность его ему не повелевает, чтобы он хотел, не разбирая случаю, для него умереть, но требует только того, чтобы в случае нужды или опасности его особы, что ни может быть не соединено с пользою государственною, он расположен был пожертвовать своею жизнью.

Офицер, хотя наиболее показать свое усердие, начал еще более утверждать, что он сие готов учинить всякой час, когда угодно будет государю. Остроумный монарх, ничего не отвечая, взяв его руку, палец его поднес к горячей свече и зачал его жечь; от боли офицер начал силиться выдернуть руку. Тогда, ее опуская, сказал ему государь, что когда он малой боли обожжения пальца вытерпеть не мог, не по нужде, но по воле государя, то как он столь щедро обещает с радостью и все тело свое без нужды пожертвовать?

Другой случай, слышанной же мною, доказывает, сколь любил государь истину. Захар Данилыч Мешуков, бывший поручиком во флоте, любимый государем как первый русский, в котором он довольно знания в мореплавании нашел, и первый, которой командовал уже фрегатом, был на пиршестве с государем в Кронштадте и, напившись несколько пьян, стал размышлять о летах государя, о слабом его здоровье и о наследнике, какого оставляет, – и вдруг заплакал.

Удивился государь, возле которого он сидел, о текущих его слезах, и спрашивал причину оных. Мешуков ответствовал, что он размышлял, что место, где они сидят, град, столичный близ построенный, флот заведенный, множество русских, входящих в мореплаватели, самый он, служившей во флоте и окружающей его милости, суть деянии рук его, – и вот, взирая на сие и примечая, что здоровье государя и благодетеля ослабевает, не мог от слез не удержаться, добавляя притом простою речью: «На кого ты нас оставишь».

Ответствовал государь: «У меня есть наследник», – разумея царевича Алексея Петровича. На сие Мешуков спьяна и неосторожно сказал: «Ох! Ведь он глуп, все расстроит».

При государе сказать так о наследнике, и сие не тайно, но перед множеством председящих! Что сделал государь? Почувствовал он вдруг дерзость, грубость и истину и довольствовался, усмехнувшись, ударить его в голову с приложением: «Дурак, сего в беседе не говорят».

Но, невзирая на такую любовь к истине и на отвращение от лести, не мог государь вкрадывающейся сей яд искоренить. Большая часть окружающих его ни в чем не смели ему противоречить, но льстили, хваля все сделанное им и не противореча его изволениям, а иные и угождая страстям его. Хотя он знатным образом никогда обманут и не был, однако князь Яков Федорович Долгоруков никогда не нашел в сопротивлениях своих государю в сенате себе помощников. И тщетно он суровыми и справедливыми своими предложениями два определения, подписанные государем, отменил, – о привозе на переменных лошадях провианту в Петербург на армию, и о наборе отряда, на содержании народном, для делания Ладожского канала, – в обоих случаях, а также в других, никто соучастником его твердости и справедливости быть не хотел; один государь терпел его грубые, но справедливые предложении, и, хотя с стеснением сердца, превозмогая себя, на оные соглашался.