Текст книги "Повреждение нравов в России. Письмо правителям и вельможам"

Назавтра в 7 часов мы поехали видеть поместную палату. Сие составляет великолепное и пространное здание, в одной отдаленной части города находящееся, окружено оно со всех сторон пространными площадями, на которых посажены в два ряда большие деревья. Река Квамо у одной стены сего дома протекает, и мы с набережной стороны к нему подъехали.

Как уже предупреждено было от правления меня хорошо принимать, то при выходе встречен я был одним судьей, который меня повел по присутственным комнатам. В первую большую комнату войдя, увидели стены, обитые в большом масштабе сочиненной картою всей Офирской империи, а между окошек – маленькими частными картами губерний и уездов.

Посредине стоял большой круглый стол, на котором так же лежали карты, несколько книг и циркули, но не нашел я никого в присутствии здесь. Сие, естественно, побудило меня с любопытством спросить, что как я вижу присутственную палату, как мне по поставленным стульям видно, но судей здесь не обретаю.

Вожатый мой – судья, который меня встретил, ответствовал на сие: «Такова есть палата полного собрания всех департаментов (отделов) сего присутственного места, в которую они только тогда собираются, когда случается какое такое дело решить, где случится темнота законов, или такое дело, которое законы и не предвидели, а как, естественно, весьма должны быть такие дела редки, то и весьма редко собираются в нее, и уже 7 лет, как не было в ней ни одного собрания».

«Следовательно, – сказал я, – она не нужна!»

«Помилуй, господин мой – ответствовал мне судья – если и в 70 бы лет случилось единожды в нее собраться, она есть нужна, ибо чем же темные законы или недостаток их решить, когда отменить такое узаконение? А пребывание его требует и места для собрания. Здесь же хранятся общие карты всей империи и книги всех владений».

«Какие книги»? – вопросил я.

На сие он мне ответствовал: «Не истолковывая тебе об оных, покажу, а ты сам их увидишь».

И, подойдя к столу, раскрыл из одной кучи первую встретившуюся ему книгу. Любопытно было мне прочесть ее надписание и видеть ее содержание. Сей есть надписание: «Книга алфавитная деревень и земель губернии Квамо, округа Бринкого с 1600 по возобновлении империи».

После чего хотел я видеть ее содержание.

Сия книга была расположена в алфавитном порядке. Каждые две страницы открытой книги составляли один лист. Полные владения, волости или села, имеющие приписные деревни и земли, были писаны красными буквами. Которые же прописные – те писаны обыкновенными черными чернилами с обозначением, к какому главному месту принадлежат.

Каждый такой лист был разграфлен на множество граф, и против каждой из них было писано, что такое главное место, или деревня, или землица в таком-то году, по такому праву перешла, такая землица была между многими разделена, и сие каждый переход в особенной графе записан.

Сие побудило меня спросить, к чему сие служит и какой наблюдается для сего порядок? Ответствовал мне судья: «Все поместные дела не от чего иного происходят, как от спора, кому может принадлежать какое-либо недвижимое имение, а поскольку каждое происхождение и разделение земель записано в сей книге, то и гражданин, в единый миг справившись, может иметь сведение об истории своих владений от самых давних лет, ибо сия книга, которую ты видишь, есть только в прибавление к прежним, потому что за 1200 лет такие у нас продолжаются, а потому все свое право вдруг увидеть могут, тем наипаче, что ты видишь номера, которые показывают, где и оригинальные дела в архиве можно сыскать о том имении».

Я весьма доволен был всеми сими объяснениями, и он повел меня по присутственным каморам. Первая, в которую он меня ввел, называлась гаякамана, то есть камора доброго совета. Должность ее состояла в том, что каждое прошение подавалось в сию поместную палату, в который бы оно департамент ни шло, надлежало быть подано в сей отдел доброго совета.

Он, приняв его, назначал день, в который две спорящие особы, имея каждая при себе по одному советнику, должны явиться. Которые с тремя тут присутствующими судьями рассматривали самое существо дела и давали совет помириться, показывая, кто прав и кто виноват, и если кто большим числом голосов был обвинен и на мир не соглашался, то, по даче трех дней на размышление, тот хотя и мог право свое обыкновенным порядком отыскивать, но должен был малую сумму положить в залог в сие первое место, которая, если он был обвинен, оставалась в оном, а если был оправдан, то ему с процентами возвращалась. Прошение же его от сего присутствия отсылалось в тот отдел, где оно должно было быть суждено.

Я, войдя в сие присутствие, нашел здесь трех почтенных мужей, заседающих судьями, и других четырех, которые были просителями и их советниками, как мне о сем вожатый мой, судья, сказал. Они, учинив мне учтивость своим приветствием, просили у меня позволения продолжать их дело: ибо притесненный не должен ни часу потерять в своем удовлетворении.

Я сел у них возле стола на поставленный мне стул. Здесь я увидел, в какую тонкость входили по сему делу, как раздробляли все обстоятельства, а, наконец, после долгого изъяснения, объявили свое мнение, с которым и два советника согласились. Оправданный, хотя с некоторой уступкой, тотчас согласился, а обвиненный согласиться отрекся и требовал трех дней на размышление, что ему и позволено было.

Решение же кратко записалось в журнале. Как скоро сии встали отойти, то двое из предстоящих, подойдя, объявили свое согласие на бывшее пред сим за 3 дня решение, и то было записано в журнале, и повелено было написать между сими спорящими мировую запись, которую они, спорящие, подписали. Так же и суд, и советники, как свидетели, приложили свои руки, с чего подобный же список был оставлен для архива сего судебного дела.

Весьма меня единое зрелище во удивление привело. Се есть, что в каждой судейской палате у стен лестницею сделаны лавки, на которых я видел множество людей обоих полов и даже юношей и девиц сидящих. Спросил я о сем у своего вожатого судьи. На сие ответствовал он:

«Сии суть любопытные слушатели».

А потом продолжал: «Хотя воспитание и укореняет у нас добрые нравы, хотя всякая развратность у нас не только законами, но и самим презрением народа отвергается, однако не можно так исправить человека, что бы он свойственных ему слабостей не имел, а для сего еще премудрым нашим императором Сабакулом было узаконено, что бы все дела, кроме некоторых тайных, государственных, без закрытия перед народом отправлялись.

Мне многие старые и добродетельные судьи признавались, что случалось им иногда некоей слабости подвергнутыми быть и иметь желание дать мнение свое не по сущей справедливости, но вниманием стольких свидетелей удержаны были. К тому же при зрелище таковом благопристойность более наблюдается, и каждый, хотя себе почтение от сограждан своих заслужить, являет как можно более прилежания и внимания.

Здесь, однако, зрители не имеют права подать сой голос, но в тех местах, где судят уголовное дело, там каждый, только в защиту обвиняемого, а не к ухудшению его судьбы, может с места своего сказать, что он к оправданию или к облегчению доли его нужным считает: ибо жизнь человеческая столь драгоценна, что не можно отнять ни у какого гражданина права стараться спасти ее ближнему своему. И много раз случалось, что не только мужи, но и самые юные жены подавали таковые советы, которые спасали подвергающихся к жестокому осуждению или, по крайней мере, облегчали их участь.

К тому же, как везде у нас находятся таковые зрители, то самым сим не только мужи, но и самые жены, и дети с юности своей научаются законам и обрядам судебным и тем самым лучшими и полезнейшими гражданами становятся».

Потом я был введен в другие присутствия сего судебного места. Их было три, в коих в каждом судились дела 5-ти губерний Офирской империи. В сих я ничего более того, что прежде мною примечено было, не видел, а вообще зрел великое прилежание к делам, совершенное благочиние, так что, поистине сказать, единое воззрение почтение привлекало.

В каждом из сих присутствий заседало по 3 судьи, из коих один председательствовал, список дел перед ним лежал на столе, а он, раскрыв его, по порядку дело требовал. Если же случалось, что требовал дело не по порядку, то сие не иначе, как сказав другим судьям причины, которые требуют скорейшего решения сего дела: как крайнее притеснение одного из просителей, или видное разорение имений от не призрения, и, получив их согласие, оное подать повелевал, а что дело не по порядку представилось и для чего – о сем записывалось обстоятельно в журнал.

Однако и в сем случае, как сказано мне было, закон офирский учинил такие осторожности, что более семи дел миновать не можно. А дабы и сие не учинило тягости другим – ибо всякий челобитчик многие неприятности претерпевает – положено по мере в каждую неделю таковых не по очереди взятых дел, за каждое дело по 2 часа лишних присутствовать, а самое сие чинит и судей быть осторожными и легко вырывом дел не брать.

Поскольку уже было поздно, то мы спешили возвратиться домой с тем, что бы ехать в высшее правительство после обеда.

Поспешив отобедать, поехали мы в высшее правительство на следующий день, которое было возле самого дворца, и из покоев государевых содеянные переходы с сим местом сообщение имели. Здание сие было великое, хотя не имело великолепия, но сама огромность его и возраст постройки некое почтение создавало.

Мы приехали к одному великому крыльцу, где, по данному повелению и по известию, одним из нижних чинов были встречены и без всяких расспросов вошли в присутственную комнату (как я определил после), находившуюся за растворенными судейскими дверьми.

Комната сия не имела другого украшения на стенах, кроме портретов разных страны сей государей, но не было здесь портрета царствующего императора, – и, в картушах (украшение в виде щита или полуразвернутого свитка, на котором изображается герб, эмблема, помещается надпись, картуши помещались над парадными входами, на надгробных плитах, на документах – Прим. ред.), некоторых надписей, изъявляющих человеколюбие.

Другие стены имели лавки одна над другою для зрителей, куда особенными дверями входили. Посередине комнаты стоял круглый стол, на котором лежало несколько книг, о них я после узнал, что сие были книги законов, и кругом стояло пять стульев.

Я тут застал двух судей, которые ходили по комнате, не делая ничего в ожидании часа присутствия и своих сотоварищей. Они меня весьма благосклонно приняли и сказывали мне, что сие заседание состоит из пяти отделений.

В первом, в котором я тогда находился, судились дела уголовные, во втором – дела, касающиеся до разных учреждений для воспитания народного, до прав и благочиния, третье, где все, касающееся до домостроительства, доходов государственных и торговли, рассматриваемо было, четвертое касательно до укрепления градов, снабжения войск и до дел с окрестными народами предусматривалось и было касательно до всякого звания имений, пятое, в котором рассуждали о войсках морских и сухопутных.

Была у них и одна камера, где они по случающимся нуждам из всех отделений собираются, как в случае, где темен закон или если случай найдется, где его совсем нет, или когда случится делать какое-либо государственное установление, которое должно быть обнародовано, что право их собраний такое надлежит для решения дела, что бы 2 трети голосов согласны были.

Каждым отделением правит один из судей, которого они среди себя по баллам на год выбирают, и он на тот год первое место занимает. Еще же при каждом отделении находится один у них, называемый законник, который наблюдает, что б все по законам было решено, и в случае, если бы что не по законам было сделано, то имеет он право подать свое предложение, которое уже в совете императорском рассматривается, и если найдется его предложение справедливо, а судьи на сие на него не согласились, то они платят немедленную пеню.

Если же он несправедливо подал предложение, то должен он заплатить пеню и еще простить у судей прощения. Разглагольствующий со мной мне показал такого, ходившего здесь защитника, который был человек старый, покрытый сединами, однако еще бодрый.

«Сей, – говорил он мне, – с юности не только учился законам, но и, находясь при каморе около сорока лет, приобрел уже великое знание, а потому второй год, как в сию должность был определен, и никогда у нас кроме как престарелых, испытанных в правах и знании людей в сем чине не определяют, и ему перепоручено и хранение архива, дабы удобнее он мог обо всем справиться.

В каждом из сих отделений заседают у нас по пять судей, кроме тех, которые для чести имеют название наших заседателей, как все главные военачальники, общий распорядитель доходов, управитель дел с окружными народами и пристав детей императорских, присутствующие же решают бывшие дела по числу голосов, то есть что 2 трети составляют решение».

Во время сего нашего разговора другие судьи приезжали, и каждый сам приезд свой записывал на лежащей бумаге на столе, а наконец настал час заседаний, и они тотчас сели на свои места. Оставался еще праздный стул, и двери входа судейского были заперты.

Через четверть часа вдруг услышали мы: стучатся у дверей. Сей был пятый судья, которому тотчас двери отперли. Сей, войдя, вручил привратнику монету рун, а сей, объявив ее председательствующему, положил в стоящий ящик, на котором сделана была дыра для вложения денег, подобно как у нас, во Франции и Швеции, в церквах и у разных богоугодных заведений становятся.

Судья себя извинил, что он к назначенному часу не прибыл, сказывая, что его повозка испортилась и он, отчасти, должен был идти пешком, даже как, встретившись с одним своим приятелем, был довезен, оправдание его было выслушано и записано в журнал, который он сам подписал, и дело стали чтением продолжать.

Мне после сказывали, что двери входа судей только тогда запирают, когда полного числа их нет, дабы приехавший во время заседания не мог, не постучавшись и не заплатив пени, войти. В первый раз он платит рун, во второй два руна, а в третий четыре руна, в четвертый 10 рунов, в пятый 20 рун, а в шестой уж и не впускается, а на его место требуется другой. Однако каждый раз, когда он так приедет, должен он остаться после других судей и ту часть дела, которую не слыхал, прочесть сам и дать свое мнение.

В случае же болезни, если он еще в состоянии решать дела, посылается к нему дело в дом, и он мнение свое на письме присылает, которое в следующие собрание объявлялось.

Но если бы случилось быть кому так больну, что он не мог бы и слушать дела, или бы кто выбыл, то на время болезни его, или до определения другого, берется из земских верховных судей один по баллам, который с прочими тут все дела производит, дабы никакого праздного места не было, и дела бы течение свое имели.

Любопытствовал я спросить о сих верховных судьях, и мне показали близ большого судейского стола лавку, где 9 почтенных мужей заседали. Сии, сказывали мне, были избранные депутатами от губерний, от каждой по 5, дабы заседать во всех отделениях сего высшего правительства, а как Офирская империя разделена на 15 губерний, то и приходит их в каждое заседание по 9.

Сие самое и подало причину мне ко многим вопросам, и первый из них состоял: «Какие люди в сии депутаты выбираются»?

На сие мне разглагольствующий судья сказывал следующее:

«Хотя сие займет некоторое время, однако я с удовольствием смогу вас удовлетворить. Каждый город у нас имеет 2 правительства, одно государственное, а другое гражданское. В первом заседают только определенные люди от короны, а во втором от уезда того города выбранные трое судей. Первое только судит дела уголовные и дела учреждений и доходов, а другое судит дела земские и, в случае несогласия сих последних, оба сих судебных мест чинят общее заседание.

Из троих земских судей каждый год по одному переменяется, дабы всегда 2 уже было вникших в дела, и тако в 3 года каждое земское правительство своих судей меняет. Губернии наши разделяются ее на провинции, и каждый провинциальный город имеет четыре суда.

Два первые такие же, как и в уездном городе, поскольку каждый провинциальный город имеет и свой уезд, и два провинциальных в провинции съезжаются каждые три года по 3 человека, депутатов от дворян выбирают из бывших и хорошо исполнивших свою должность в уездных судах трех депутатов, которые провинциальный земский суд составляют, и так же через три года в каждый год по оному переменяются, ибо при каждом выборе уже и назначают тех излишков, кому должно оставленные места заступать. Сии так же в 3 года переменяются.

Поскольку в губернских городах троякие дела суть, ибо каждый губернский город есть и провинциальный, и уездный, то и находятся в губернском городе три суда государственные, как по делам, так и по определению от правительства судей, и 3 земские, то есть: уездный, провинциальный и губернский. И в губернский суд съездом через 3 года депутаты из провинций выбираются, на таком же основании, как в провинции и уездных городах по трое судей, из таких, которые уже с похвалою в провинциальный земских судах заседали.

А, наконец, из сих, которые уже и в губернском земском суде имели заседание, выбираются на три года, но уже без перемены по одному, ибо уже считаются довольно привыкшими к делам, из каждой губернии по пяти, которые и заседают по девяти в каждом отделении.

Когда войдешь ты, – продолжал он, – в третье отделение, где рассуждают о делах торговых, то окромя сих 5-ти человек дворянских депутатов, найдешь ты 15 человек депутатов от купечества, ибо в рассуждении и купечества, как вмещающего в себе и мастерства, у нас учреждено особливо правление, сходное тому, как я уже вам сказывал, то есть во всяком уездном городе уездный купеческий суд, в провинциальном 2 суда: провинциальный и уездный.

В губернском 3 суда: губернский, провинциальный и уездный, в которые, так же, как дворяне, по 3 человека избираются на таком же основании, как и дворяне, и, наконец, из тех, которые уже с похвалою исполняли во всех сих местах свои должности, выбираются по два человека от каждой губернии для пребывания в столичном городе, которые по жребию разделяются надвое, половина заседает в государственном купеческом правлении и половина в нынешнем правлении, в третьем отделении.

Но как правило, что столь великое число купцов, определенных в судьи, может наносить вред их торговле, то позволено им и мещан разумных и знающих торг и обстоятельства тех мест, где они жительство имеют, выбирать, так же и из всех живущих там ученых людей, лишь бы сии были тамошние жители, за что они и плату от купечества получают.

Должность депутатов дворянских состоит заседать по несколько человек в каждом отделении высшего правительства и наблюдать, что бы не учинено было какого положения во вред какой-нибудь губернии, и сим только они и в делах уголовных к помощи обвиняемым имеют свой голос.

Но как не в каждом отделении от всех губерний присутствуют, то что бы везде предохранить пользу каждой губернии, имеют они особенную комнату, куда каждый день после собрания все собираются, и там каждый объявляет: не было ли чинено каких предложений о постановлениях государственных, и ежели где в отделении такое несообразное было чинено для такой губернии, то, если тот депутат не присутствует здесь, тот имеет право и из другого отделения требовать войти в то отделение, где сие положение создается, и, рассмотрев дело, дать свое мнение.

Сие же касается до мещанских депутатов, оные имеют заседание в третьем отделении и вор всех торговых делах имеют сой голос, для охранения, что бы какого вредного положения в рассуждении общем всего государства, или и в единой губернии, учинено не было».

Второй вопрос мой состоял в следующем: «Кто сочиняет разные собрания сего высшего правительства»?

На сие мне разглагольствующий ответствовал: «Двоякие суть члены в нем: одни – всегда присутствующие и другие, которые не всегда присутствуют, но по чинам своим имеют заседание, когда нужда потребует, или когда хотят, только по государственным делам, общим во всех отделениях, а потому они и называются общие баи.

Так же есть во всех отделениях три сверхчисленных бая, которые так же общими баями поверенными называются, которые ежедневно присутствуют в верховном совете и равно, как и прежние, присутствуют в верховном правительстве, или когда нужда потребует, или когда есть удобное им время по государственным делам.

Прочие же баи, как я, имеем ежедневное присутствие здесь, дабы иметь честь присутствовать в сем высшем правлении.

Наблюдаются следующие обряды. Если случится место праздное, то дается о сем известие депутатам дворянским и купеческим, присутствующим здесь, и они, каждые особенно собравшись, через положение в запечатанный сосуд малых записок с именами, обозначают свое мнение о достойнейших, по мнению их, людях, уведомляют об исполнении сего заседателей главного правительства, где тогда присутствуют общие баи и сверхчисленные.

Тогда они все, собравшись в общее собрание, повелевают принести сии сосуды и, распечатав при самых тех депутатах, выбирают из купеческого [сословия] одного, а из дворянского – двух, которые имеют больше голосов, наблюдая, сохранено ли было в оном одобрении положение закона о качествах по таким выборам, а потом, отослав их, кладут сами свои записки об одобряемых ими, и так же распечатав сосуд, выбирают на таких же основаниях других.

Если же случится, что двое имеют равное число одобрений, то рассуждают между ними, кто старей летами и кто более служил – и тот предпочитается. Потом сих пятерых баллотируют баллами, и избрав троих, представляют императору, который одного из них в сие заседание и именует».

Вопрошал я: «Какие же качества требуются, дабы удобному быть к избранию»?

На сие мне ответствовал бай: «Они суть следующие: 1) не может никто быть избран, если ему менее 35 лет, 2) надлежит, чтобы он службу свою продолжал беспорочно не менее 17 лет, 3) что бы он имел супругу и детей, 4) что бы всем известны были честные его поступки, или, по крайней мере, не было никакого приказного дела, которое бы на оные подавало сомнение, 5) что бы прилежание его и знание в службе от его начальников была засвидетельствована, 6) что бы он прошел нижние ступени судейской должности, или бы был депутатом от дворянства в высшем правительстве 3 года, 7) что бы он имел сведения о тех делах, в которое отделение употребляется, 8) что бы он, по крайней мере, был 4-вертой степени по чинам государственным, то он купно с пожалованием в баи жалуется в третью степень».

Я удивлялся столь хорошим расположениям о сыске хороших главных судей, но еще мое любопытство не было удовлетворено, и я спрашивал: «Какие есть сии общие и сверхчисленные баи»?

На сие мне ответствовал разглагольствующий со мною бай:

«Баи общие суть те, которые по самым чинам своим в верховном совете и в сем высшем правительстве имеют заседание, то есть хранитель законов, и он же опекун государственный, то есть тот, которому препоручены все дела с чужестранными народами, казнохранитель, то есть казначей государственный, всего правитель, который управляет всеми военными делами и имеет председательство в государственном военном правлении, морей начальник, то есть тот, кто управляет всеми морскими делами и имеет председательство в правлении о мореплавании, и – ежели когда есть – бай-наставник детей императорских, а ежели его нет – то надзиратель наук или председатель главной академии.

Сии от самых чинов своих получают право заседания в верховном совете и в сем верховном правительстве, но как случаются в первом из оных дела тяжкие, то для лучшего познания в них выбирают из всех баев девятерых, из которых по избранию своему император троих определяет в совет, которые уже сверхчисленными считаются».

Хотел я его еще вопрошать о причине разности во мнениях и должности каждого из чиновников, о которых он упомянул, но он прекратил речь мою, позвав меня к себе на вечер. Весь сей длинный разговор у нас не прежде заседания продолжался, но отчасти и после оного. Во время такового заседания слышал я предлагаемое дело и видел совершенное внимание, благопристойность, и в даче каждого голоса справедливое изъяснение законов, сопряженное с человеколюбием к виновному. И такое сие заседание окончилось без всякого противоречия. Я с тем баем поехал к нему в дом.

Не буду описывать его приема, который не мог быть по обычаю сей страны никаким иным, как весьма ласковым, так же и образ жизни его, а только продолжу о содержании моих вопросов.

Я его, во-первых, вопрошал, что как возможно, что бы при ясных и точных законах могли несогласные мнения получаться. На сие он мне ответствовал: «Поскольку все дела человеческие суть подвержены несовершенству, следовательно, в самом изъяснении никакие законы не могут быть совершенны, к тому ж могут случиться противоречия, а в иных местах и недостатки, чего ради и учреждено в Офирской империи: что если в высшем правительстве, в каком-нибудь отделении по голосам, составляющим более 2-х третей, дело будет решено в грамматическом разуме или в противоречии, то сие решение, хотя уже неколебимо остается, однако отсылается в полное собрание, где тогда присутствуют и все сверхчисленные баи и призываются некоторые ученые люди, знающие законы, и они утверждают, как сей закон должно толковать.

Сие решение обнародуется и вписывается против той статьи в законную книгу, дабы никто впредь не отваживался толковать сие иначе, кроме смертной казни, ибо в сем случае и единый может исполнение остановить.

Если же будет меньше 2-х третей на одной стороне, то дело не решено и отсылается в полное собрание и там подобным же образом рассматривается, приемля мнения депутатов и всех призванных ученых людей, но решится только по превосходству 2-х третей голосов баев и в законную книгу вписывается.

Но если и в сем собрании согласиться не могут, то учреждается комиссия для истолкования и исправления сего закона наподобие той, каковая была учреждена при сочинении всего законодательства, состоящая из 20-ти человек, кого все сие собрание изберет по баллам. Она разделяется на четыре отделения: первое, которое рассматривает закон и причины его постановления и делает выписки из других сходных законов и решений, второе из сего чинит истолкование, сочиняет положительное правило и обнародует, давая время с полгода каждому мнение свое объявить.

Третье собирает сии мнения, сличает их с начальным положением и относит в четвертое, которое, учинив пространное описание, чего ради каких мнений не принято, и, входя в обстоятельства закона, чинит положительный закон, который так же в полном собрании рассматривается и по числу голосов уже не двух третей и не одних баев, но всех здесь призванных утверждается по баллам, по превосходящему их числу. И уже не позволено здесь ни хвалить, ни хулить закон, но каждый кладет балл – принять ли или не принять такой закон, и если будет не принят, то вторично делает четвертое отделение исправление, и так до трех раз, всегда соглашаясь, сколь возможно, и с народными мнениями.

А в четвертый раз, если не будет согласия, то отлагается до трехгодичного собрания, и там он бывает во всех губерниях баллотирован, а высшее сие правительство, только сличив все донесения и число баллов, утверждает его, либо отклоняет по превосходящему числу оных. Так же поступают и в том случае, если случится и недостаток в законе. Но таковые случаи у нас весьма редко случаются, и, помнится мне, что от времени законодательства нашего при великом Сабакуле единожды у нас было».

Второй вопрос мой состоял о помянутых сверхчисленных баях и о должностях их. Он мне на сие ответствовал: «Сии суть следующие: первый – хранитель государственных законов. Сей имеет первое место как в верховном совете, так и во всех других присутственных местах, он получает жалобы и просьбы отовсюду, где жалуются в замедлении дел, имеет при себе двух собственных искусных в законах советников для помощи ему.

Каждое дело, доходящее до государя, он рассматривает, предлагает его государю и изъясняет, какое должно быть положение закона, прилагая свое заключение с доводами, которое, какое бы решение ни было, при деле неотъемлемо остается.

В каждом деле, где должно истолковать, объяснить, сообразить или дополнить закон, он в определяемой комиссии председательствует, одним словом, он есть душа всего исполнения по законам, а дабы не мог он употребить во зло своей власти, каждый год он подает высшему правительству поденную записку всех своих дел, где в полном собрании дела его рассматриваются.

На сие определено не более трех недель, в каковое время он лишен всей своей власти и снимает знаки своего чина, и когда получает засвидетельствование своих поступков, тогда паки в должность свою вступает, ежели же в чем явится виновен или подозрителен, то немедленно на его место выбирается другой, а он полным собранием верховного совета и высшего правительства расследуем бывает.

В чин сей не иначе определяются, как такие люди, которые долгое время присутствовали в высшем правительстве, из коих выбираются трое по баллам и представляются императору, а он, по соизволению своему, кого хочет, из них определяет.

Второй – охранитель внешнего спокойствия, он есть тот, которому поручены все дела с чужеземными государствами»…

(Здесь рукопись обрывается)