Читать книгу "Анатомия шпионства. Ищите женщину"

11

Ришелье уже несколько часов читал безобидные письма королевы испанскому послу Мирабелю и нервно дергал усами. Получалось, будто ничего предосудительного с точки зрения государственных интересов в корреспонденции Анны Австрийской не было и в помине, никаких подтверждений участия королевы в заговоре. Зато менее безобидные письма герцогине де Шеврез были немедленно переданы королю в доказательство нового заговора.

Госпожа де Шеврез сочла благоразумным, переодевшись в мужское платье, бежать в Испанию. Герцог Бульонский поспешил вернуться в Седан, чтобы начать подготовку к новому восстанию, и обратиться за помощью к испанскому королю и германскому императору. А Франсуа де Бофор уже через несколько дней красовался на балу при английском дворе.

Ввиду явных улик переписки королева вынуждена была сознаться в своих сношениях с испанским двором, но утверждала, будто имела при этом единственною целью побудить его к скорейшему заключению мира. Вместе с тем она просила прощения у Людовика XIII и клялась не переписываться более с врагами Франции.

В целом, Ришелье был доволен, он много лет стремился не допускать опасной переписки, не дать королю объявить о разрыве отношений с женой, не позволить королеве окончательно возненавидеть главного советника короны. И он прочно закрепил свой успех. Несмотря на оскорбленную мужскую гордость, первый министр прежде всего думал о государстве, а не о себе, впрочем, о себе тоже, поскольку, если Анна вступит в сговор с врагами Франции, лично ему, Арману Жану дю Плесси, герцогу де Ришелье, тоже не будет покоя.

Людовик XIII под диктовку Ришелье написал указ, согласно которому мадам Сеннесе должна будет отдавать отчет обо всех письмах ее величества лично королю; мадам Филандр, первая фрейлина королевы, будет сообщать, когда королева что-то пишет вообще, поскольку без ее ведома написать что-либо будет невозможно, так как в ее ведении будут находиться письменные принадлежности. И самое главное, под этими и другими параграфами Анна Австрийская поставила свою подпись.

«Я обещаю королю свято соблюдать указанные условия», – заявила королева, но, впрочем, кардинал знал, что такие обязательства и клятвы почти никогда не соблюдаются. Но была надежда, на «испанское воспитание и порядочность» королевы.

«Неплохо, – довольно потирал руки великий кардинал, – теперь надо заняться этой Лафайет, ее влияние на короля растёт день ото дня».

…В то самое время, когда его высокопреосвященство торжествовал, ощущая себя победителем, Иса д'Эсте маркиза Скандьянская и Монтеккьская, сидя у себя в кабинете в особняке на улице дю Фигье, бывшей парижской резиденции архиепархии Санса, и не без помощи Генриетты, доставшейся ей во владение, сжигала очень компрометирующие королеву Анну письма, которые волей рока, или с легкой руки ее, плода кровосмешения, не попали на глаза кардинала.

Изабелла сочувствовала тридцати шестилетней королеве, покинутой королем: женщине, однажды в жизни испытавшей любовь, которая оказалась трагической; монаршей особе, не имеющей наследников; иностранке, много лет не общавшейся с родней и даже начавшей забывать родной испанский язык.

Удостоверившись, что от последнего письма осталась лишь горстка пепла и не было даже почерневших обгорелых клочков бумаги, Изабелла приказала заложить карету и направилась в деревушку Версаль, где неподалеку от скромного охотничьего замка короля Людовика XIII была небольшая загородная резиденция Жана де Суази, дальнего родственника Шарля и Генриетты д’Анжен, где ее друзья скрывались от жары, вдруг охватившей Париж.

Несмотря на ослепительно яркое солнце, перешедшее уже за полдень и изливавшее на землю свои горячие лучи, в небольшом парке возле графского дома под деревьями было приятно и свежо. Кругом было тихо – ни звука, и даже казалось, что воздух сделался неподвижным и от этого каким-то тяжелым. Все живое попряталось от зноя. Властная истома погрузила всю природу в дремотное состояние.

Жан де Суази, хозяин поместья, сладко посапывал, будто спит… Этот грузный мужчина средних лет имел многолетнюю, несносную, но иногда очень полезную для него привычку: его темно-серые глаза имели свойство моментально закрываться, как только граф разваливался в кресле, и было не важно, это кресло у него дома или на балу в городской ратуше. Используя эту свою «причуду», граф нередко становился свидетелем какой-нибудь пикантной ситуации или приватного разговора, и это делало его прожжённым старым интриганом.

Изабелла играла в триктрак с графом де Ла-Рошпо, который все время старался сжульничать с выбрасыванием костей из стаканчика, «чтоб не сделать шум и не нарушать сон хозяина», как он выражался, чем очень забавлял маркизу.

Генриетта д’Анжен читала недавно изданную и привезенную ей в подарок Изабеллой книгу Рене Декарта «Рассуждение о методе, чтобы хорошо направлять свой разум и отыскивать истину в науках».

– Дорогая сестра, – вдруг нарушил тишину Шарль, – как-то странно видеть сборник философских умозаключений о науке в руках дамы, которая только что и говорит, как о посвящении себя Богу. По мнению церкви все в руках Господа нашего.

– Меня здесь интересует глава о доводах, доказывающих существование Бога и бессмертие Души, – съязвила Генриетта.

– А мне понравилось там о морали: все можно признать иллюзорным, кроме самой иллюзии, – вставила с умным видом Изабелла, закрепляя триктраковский флажок из слоновой кости на борту доски.

– Понятие Бога позволяет воспринять мысли не как иллюзии, а как отображение реально существующих вещей, поскольку совершенное существо не обманывает, – процитировала Генриетта.

– А что вы скажете тогда о юной Луизе де Лафайет? Не иллюзия ли она сама и ее действия?

– Очень благовоспитанная, никакого жеманства и кокетства. Она словно ангелочек. Между ней и королем такая возвышенная, платоническая любовь, – восторгалась Генриетта.

– Она мила, неплохо поет, но по мне немного худовата, – не открывая глаз пробубнил себе под нос граф де Суази.

– Поговаривают, ей чужды обычные отношения мужчины и женщины, – бесцветным голосом, ковыряя ноготь, выдавил из себя Шарль.

От слов гостя, де Суази окончательно «проснулся», и, закинув ногу на ногу, с видом знатока бодро произнес:

– Многие уже успели отметить, что она даже не пытается остаться наедине с монархом, уж не знаю только это плюс или минус, – и, сказав это, он басовито загоготал.

– Перестаньте, – пыталась остановить их Генриетта.

– Вы что ж, дорогая Генриетта, думаете, что маркиза де Сенсе просто так пристроила племянницу в шестерку дам королевы? – Изабелла старалась выглядеть беззаботной, словно они просто обсуждают придворные сплетни, и лично ее, маркизу Монтеккьскую, это мало волнует.

– Думаю королева и гофмейстерина внушают девушке убедить короля закончить войну с Испанией, – искренне веря в сказанное, уверенно произнесла Генриетта.

– Ну, пока она убеждает его в этом, ездя с королем на охоту и танцуя Мерлезонский балет, Франция все еще остается без наследника. А королева уже не молода.

– Я полагаю, – забасил хозяин, – это такой тактический ход, сначала она агнец, в противовес всех этих похотливых дам, желающих запрыгнуть к королю в постель, а затем, когда монарху уже не будет хватать возвышенного «духовного романа», девица станет такой же сговорчивой, как и все.

– Нет, нет, – возражала Генриетта, – Луиза весьма набожна и скромна, поэтому не рвется перейти границы приличий.

– А я согласен с маркизой, – поддержал д’Анжен Изабеллу, – монарх слишком занят, ведь все от сценария балетов до эскизов костюмов и декораций придумывает он сам. И эти постоянные охоты в Версале. Где уж тут место подумать о наследнике. Уж лучше бы эта Луиза де Лафайет убедила короля вернуться к супружеским обязанностям.

Жан де Суази утвердительно закачал головой, вытирая платком пот на лбу.

– Ну если вы правы, сестрица, – продолжал Шарль, – то такой чистой и невинной девушке не место при дворе. Приехавшая из провинции, она не готова к политическим играм, заговорам и интригам, которые ведутся при дворе. Ее просто сожрут завистники.

– Не говоря уже о том, что ее сожрет сам кардинал, после того, что она нашептывает королю, – вставила Изабелла.

Шарль д’Анжен, граф де Ла-Рошпо, с детства безнадежно влюбленный в Изабеллу, старался всегда поддерживать ее, и сегодняшний день не был исключением:

– Конечно, она говорит то, что все знают. Все ненавидят его высокопреосвященство за то, что он повсюду, за его всевидящее око и всеслышащее ухо. Но то, что Ришелье околдовал доброго Людовика, заставив развязать ужасную войну и разорять подданных непосильными налогами, это, извините, попахивает Бастилией.

– Бьюсь об заклад, этот дьявол в сутане уже продумывает как это сделать, – Жан де Суази с восторженно горящими глазами зачем-то потирал руки, словно в предвкушении нового скандала.

– С ее набожностью ее место среди монастырских стен, уж вы-то это должны понимать, как никто другой, графиня, – будто невзначай вставила Изабелла давно заготовленную фразу. Фразу, ради которой она и приехала.

Граф де Суази одобрительно качал головой.

– Чтобы спасти невинную душу от пагубного влияния развращенного двора и от мести Ришелье, вам, дорогая кузина, стоило бы переговорить с духовником мадмуазель де Лафайет, как важно вовремя принять правильное решение, чтобы не оказаться в Бастилии по какому-нибудь доносу.

– Но король может продолжать навещать возлюбленную даже в обители.

– А в монастыре, убежденная матушкой – настоятельницей и нужными молитвами, милейшая мадмуазель де Лафайет, если останется близка с его величеством, будет уговаривать короля вернуться в спальню королевы, дабы произвести на свет так нужного Франции наследника, – давила на Генриетту маркиза.

Изабелла резко встала со стула, словно показывая, что эта тема для разговора закрыта, как вдруг на ее лбу выступила испарина, она побледнела как полотно; несколько мгновений неподвижно смотря в одну точку, она лишь прошептала: «Аисты», и потеряла сознание.

– Эта жара нас доконает, – проворчал хозяин и стал звать на помощь.

Часть IY

1

Два с половиной года спустя. Февраль 1640 года

Небо было темным, словно затянуто какой-то тусклой серой пленкой. Весь день непрестанно лило мелкой изморосью, и ощущение холода усиливалось пронизывающим ветром, дующим с Сены.

Изабелла, прикрыв глаза, сидела в огромном кресле с очень высокой спинкой. На коленях лежало письмо, полученное с утренней почтой. Несмотря на каменное выражение лица, ее губы слегка подрагивали, выдавая истинное состояние.

Вдруг тишину разорвал детский смех, и девчушка двух лет, с большими удивленными глазами, в сопровождении няньки, влетела в кабинет с криками: «Я сама, сама!»

Один маленький белый чулочек был у малышки на ножке, а другой – она держала в руке. Подбежав к матери, она шлепнулась перед креслом и стала натягивать белый шелк, путаясь в нем маленькими пальчиками, при этом выражение ее лицо было чрезвычайно серьёзным, а предельно сосредоточенный взгляд был прикован к чулку.

– Прошу прощения, мадам, – немного оправдываясь заговорила няня, – но это нормально, девочка развивается.

– Все в порядке, Шарлотта, – снисходительная улыбка коснулась губ Изабеллы, а глаза с восторгом и любовью смотрели на дочь, такую же строптивую, как и она сама, такую же упрямую, как и ее отец.

Мысль о Диего до боли сжала сердце. Она поклялась себе не думать о нем, но длинные и выразительные брови Амалии, маленький, но уже очевидно узкий прямой нос с немного загнутым вниз кончиком, постоянно напоминали ей о потерянной любви.

Девочка, наконец, натянув чулок, восторженно взглянув на мать глазами цвета шоколада, стала прыгать то на одной ноге, то на другой, а между прыжками ходить задом на перед и при этом радостно причитать: «Я могу, Лотта – нет. Я могу, Лотта – нет».

Шарлотта, подыгрывая девочке, показывала как у нее «не получается» прыгнуть, и все трое дружно засмеялись.

В кабинет вошел Фабьен, за эти два года он еще больше окреп и напоминал сплошную груду мышц, отчего казался еще выше, чем есть на самом деле.

– Карета готова, ваша светлость. Желаете ехать сейчас или…

– Что тянуть, – вставая, холодно буркнула Изабелла и, повернувшись к малышке уже с улыбкой, ласково пообещала привезти ей шоколад.

Она не видела кардинала с крещения маленького Луи-Дьёдонне, сына короля и Анны Австрийской. Тогда его высокопреосвященство, проходя мимо маркизы Монтеккьо, вдруг обернулся и с дьявольской улыбкой на устах произнес: «Я все еще помню графа де Женьяка, маркиза! Мне его так не хватает.» Это могло означать только одно: Ришелье не оставит в покое Изабеллу, она была и будет его шпионкой. И сегодняшнее приглашение «на партию в шахматы» ярко свидетельствовало об этом.

Маркиза Монтеккьо вошла в кабинет, в котором кроме кошек никого не было. Одна из них находилась прямо у входа. Она была некрупная, с элегантной длинной шерстью и головой клиновидной формы, с миндалевидными, слегка косо поставленными глазами. Кошка подошла к Изабелле и стала махать своим длинным, заостряющимся, опушенным в форме страусиного пера хвостом. «Интересная и необычная порода, – улыбаясь подумала гостья и присев, погладила красавицу, – хорошо твой хвост, дорогая, использовать в жаркий день вместо веера». Кошечка от удовольствия вместо привычного человеку мяуканья вдруг стала издавать мурлыкающе-утробные звуки, при этом пасть ее была абсолютно закрыта.

Кардинал появился перед Изабеллой словно ниоткуда, он так тихо подошел к ней, держа еще одну кошку на руках, что женщина даже неприятно вздрогнула, увидев его.

– Я думал, что уже не увижу свою любимую «Сумиз»4141
  «Особа легкого поведения».


[Закрыть].

– Прошу прощения, ваше высокопреосвященство?! – Изабелла сделала удивленное и вместе с тем оскорбленное лицо.

– Это имя этой гуляки, – засмеялся Ришелье, показывая на кошку в его руках, – все время так и норовит удрать.

– Но от вас так просто не скрыться, монсеньер, – хихикнула Изабелла, то ли намекая на «Сумиз», то ли на себя лично.

– Вы мне нужны, маркиза, – вдруг очень серьезно, с ледяными нотками в голосе, произнес кардинал.

Изабелла хотела сразу дать понять ему, что ей не интересны никакие его предложения. Она не намерена больше участвовать в его авантюрах, потому что ей есть, что терять сегодня. И если что-то с ней случиться, то кто позаботиться о маленькой Амалии. Но, глядя в умные, холодные, проницательные глаза первого министра, она поняла, что ради блага государства он пожертвует кем угодно.

– Я вам нужна, монсеньер? Я полагаю, ваше преосвященство, что речь идет не о вашей знаменитой необъятной кровати под балдахином в спальне с зеркальным потолком, – сдавливая неприязнь, кокетливо проговорила маркиза.

Искра похоти зажглась в глазах Ришелье:

– Если желаете, мы можем обсудить все и там.

– Я желаю получить ваши указания в письменном виде, – уже по-деловому заговорила Изабелла, – и как можно скорее.

2

Вернувшись домой, маркиза Монтеккьо заперлась в кабинете с Фабьеном и Николеттой.

– Я должна ехать в Испанию, – лишь коротко и сухо заявила она.

Николь, выпучив глаза и открыв рот, лишь молча покачала головой в знак несогласия.

– Разрази меня гром! Я знал, – ударил себя по ляжкам гасконец, – я знал, что нам рано или поздно придется вернуться туда!

– Я еду в Каталонию.

– Это все равно что мы отправимся в пасть морскому дьяволу, – не унимался Фабьен.

– Именно поэтому я еду одна.

– А вот об этом не может быть и речи, мадам!

– И вы оставите Амаль? – Николетта побледнела и не знала верить ли своим ушам.

– Мы все возвращаемся в Ажен, мне так будет спокойнее. Потом решим.

– Вы хотите вернуться в «Гусь»? – голос экономки сошел на фальцет, ей казалось, что маркиза просто сходит с ума.

Подойдя к столику с бутылками, Изабелла нашла привезенный ее «милым другом» сэром Джоном Эрскиным из Шотландии крепкий напиток из ячменного солода, и налила его себе в бокал. Ей показалось, что букет этой Aque Vitae, или как называют его кельты Uisce Beatha4242
  «Вода жизни», позднее Uisce Beatha стало звучать Whisky.


[Закрыть], впитавший в себя запах заболоченных озер, тающих снегов с заснеженных гор, тумана и морской соли, легкой дымкой стал расползаться по комнате. Она улыбнулась, подумав о Диего Альваресе, тонком ценителе и знатоке вин, словно получившем свои знания у самого Диониса.

«Интересно, что бы он сказал про этот напиток? – и сама же ответила, мысленно копируя голос испанца, – примитивная обжигающая жидкость». Но какая божественная!

– Ну, в конце концов, я пока еще хозяйка постоялого двора. Почему бы мне туда не наведаться? И будь спокойна, дорогая Николетта, твоему увеличившемуся за эти годы заду, не придется гарцевать верхом, ты поедешь в комфортном и просторном экипаже, – съязвила Изабелла.

– Мы еще не покинули Париж, – еле слышно бурча себе под нос, шла к выходу Николетта, – а к ней уже возвращается гасконское нахальство.

– Я все слышу… у, – пропела не злобно маркиза на бормотание Николетты и, сделав глоток и подняв голову кверху, она прикрыла глаза и представила, как эта крепленая «вода жизни» заполняет ее тело, словно питая его дополнительной энергией, силой и решительностью.

Когда дверь за Николеттой закрылась, Изабелла удобно уселась в свое огромное кресло и, звучно выдохнув, выпалила:

– ОН хочет, чтоб я склонила главу генералитета Пабло Клариса провозгласить Каталонию республикой под протекторатом короля Франции.

– Фок-грот-брамсель мне в левое ухо! Монсеньер часом не перепутал вас, мадам, с господом Богом, просить о таком?!

– Хорошо бы уже к апрелю быть на Иберийском полуострове.

– А если вы не поедите? – Фабьен преданно смотрел Изабелле в глаза.

– Бастилия. За убийство и предательство, – грустно усмехнулась женщина.

В кабинете повисла тишина, и только часы отбивали проходящие секунды.

– А, впрочем, Фабьен, что мы раскисли, – вдруг весело заговорила маркиза, – неужели тебе не хочется снова пуститься в путешествия, чтобы сердце учащенно билось в предчувствии опасности, чтобы кровь вскипала и бежала быстрее по венам, убегая от погони? А? Испанские вина, бои быков, кролик с улитками, сарсуэла из рыбы?!

Угловатые черты лица Фабьена смягчились, и губы разъехались в улыбке:

– Я вот только думаю, как за два месяца выучить каталанский, хорошо, что он похож на прованский, а я провел в Провансе почти все свое детство.

– Не обязательно, тебе не надо становиться каталонцем вообще, – вполне обыденным и серьёзным голосом сказал она.

Фабьена с подозрением посмотрел на женщину, а Изабеллу продолжала:

– Уже завтра ты поедешь на границу в Периньян, – продолжала маркиза, – твоя задача разузнать, что вообще там происходит и выяснить где Кларис. Когда найдешь святошу, станешь его тенью: если ему надо будет присесть, будешь его креслом, если ему надо выпить, будешь его кубком. Не сможешь сам, подкупай людей. Кому-то обещай дублоны, золото, земли во Франции, кому-то просто угрожай. Я буду в Ажене ждать твоих донесений. И как только ты решишь, что настал мой выход, за пару-тройку дней я присоединюсь к тебе.

Ее строгий вид, прямой и серьезный взгляд, спокойная и рассудительная манера изъяснения вселяла в Фабьена уверенность в успехе того, что они должны сделать.

3

Как было замечательно возвращаться домой. Изабелла даже не подозревала, как она в действительности стосковалась по Ажену, по «Жирному гусю». И чем ближе ее карета подъезжала к постоялому двору, тем больше ее сердце тонуло в какой-то легкой, радостной грусти, и приятные воспоминания бередили душу.

Здесь, казалось, словно остановилось время, и ничего не изменилось. Даже смесь из запаха свежеиспечённого хлеба, гусиного паштета и дымных куропаток на вертеле словно въелась в стены таверны. Заходя в центральное здание, Изабелла любовно погладила двери, она дотрагивалась до винной стойки таверны, до поручней лестницы, каждый кусочек пространства был ей дорог. Здесь было все своим, родным. Здесь был ДОМ! Место, где она испытала свои первые моменты счастья и печали.

Она была поражена, как радостно встретили ее работники «Жирного гуся», словно наконец вернувшегося блудного сына. Шарль, ставший главным конюшим, взахлеб рассказывал ей о новых сильных, выносливых лошадях, приобретенных им совсем недавно. И, увидя маленькую Амаль, обещал прикупить для нее белый пони, чтобы девочка умела держаться в седле не хуже своей матери.

Повар Анри, не сумевший сдержать слезы радости, не зная куда девать руки и путаясь в словах, вдруг обнял Изабеллу, а потом сообразив, что перед ним «его светлость», долго извинялся за свою бестактность, чем вызвал взрыв смеха.

Они всегда любили и уважали Д'Амбре, хорошего и справедливого хозяина и теперь, после его смерти, все это почтение и обожание с двойной силой вылилось на его дочь.

На следующий день Изабелла д'Эсте маркиза Монтеккьская с визитом отправилась к его преосвященству епископу Бартелеми д'Эльбену. После обмена приветствиями и грустными воспоминаниями о событиях того времени, когда Изабелле пришлось покинуть родной Ажен, к удивлению маркизы, епископ сообщил ей, что у него есть подарок для нее от его высокопреосвященства кардинала де Ришелье.

Они поехали вверх по набережной Гаронны и остановили карету у небольшого двухэтажного особняка, построенного из тёсаного камня, декоративные детали которого, были выполнены из кирпича. Особняк поражал простотой и строгостью пропорций и одновременно каким-то величием этой простоты, не требующей дополнительного нагромождения декора и анфилад.

– Его преосвященство очень щедр, не так ли, маркиза? Особенно если люди ему очень верны, – и епископ сделал многозначительное лицо.

Изабелла, не мигая, широко раскрытыми глазами смотрела словно сквозь стены, видимо желая представить, как выглядит особняк внутри. На самом деле, ее вдруг осенило, как этот никому ранее неизвестный клерк умудрился получить титул и епархию. И случилось это ровно тогда, когда она, Изабелла Д'Амбре, впервые была представлена герцогини де Шеврез в Пор-Рояле. Выходит, кто-то из монастырских донес об этом Ришелье, и хитрый и расчетливый политикан начал раскручивать вокруг Изабеллы шпионский клубок, который привел ее в ловко сплетенные им сети. Становилось понятным и появление в Ажене графа де Женьяка – курьера между д'Эльбеном и кардиналом, и связь между епископом и Николеттой, который не особо сопротивляясь, с радостью предался плотским утехам со служанкой Изабеллы, дабы получать сведения о хозяйке.

– Да, ваше преосвященство, герцог де Ришелье воздаёт должное по заслугам, – тихо произнесла маркиза, широко улыбаясь, но при этом смотря на епископа пронизывающим ледяным взглядом, от которого у него сперло дыхание.

Через несколько дней Изабелла со своими домочадцами и штатом прислуги переехала в особняк на набережной Гаронны.

Письма от Фабьена приходили еженедельно, из множества мелких деталей, описываемых гасконцем, она складывала общую картину происходящего в Каталонии.

Кастильские и итальянские войска, находившиеся там на постое на содержании местных жителей, вели себя по отношению к ним как иноземные захватчики: грабили, угоняли скот, насиловали. Бесчинства войск привели к массовым возмущениям.

«Полагаю, будет восстание, ваша светлость. И если это свершится, вам самое время сюда приехать. На этой волне недовольства можно будет разговаривать с НИМ», – писал Фабьен.

В конце мая Изабелла приняла решение присоединиться к гасконцу в Барселоне. Проехать через ворота приграничной крепости Перпиньян Изабелле д'Эсте, жене итальянского маркиза Скандьянского и Монтеккьского, не составило никакого труда. Остановившись в харчевне, расположенной в массивном доме, построенном из красного и желтого камня, Изабелла, слушая разговоры постояльцев, поняла, что большая группа косарей направилась в Барселону для выражения своего возмущения. Прогуливаясь по узким и извилистым улицам Перпиньяна в ожидании известий о народном восстании, она продумывала доводы для Пабло Крариса. А главное, представляла, как с ним себя вести: со священником, доктором гражданского и канонического права, членом генералитета. «Но, в конце концов, он остается мужчиной, – решила она для себя, – соблазнение еще никто не отменял».

Наконец, через неделю пришли свежие новости: повстанцы вошли в Барселону и учинили там беспорядки, убив испанского вице-короля и его людей.

«Король пойдёт сейчас на уступки, – размышляла Изабелла, поедая картофельную тортилью и одновременно строя глазки молодому красивому испанцу, сидящему за столом напротив нее, – сейчас самое время провозгласить республику. Если ОН это завтра не сделает…».

Она не расположена была сейчас додумывать, что будет «если» …, бросив в сторону кабальеро недвусмысленный распутный взгляд, она поднялась из-за стола и, медленно раскачивая бедрами, удалилась к себе в комнату, испанец последовал за ней. Через четверть часа проходящие мимо постояльцы могли отчетливо слышать чувственные вздохи, томные звуки и крики наслаждения исступлённого восторга, исходящие из комнаты прекрасной путешественницы.

На рассвете Изабелла, одетая в мужской костюм и с «одолженной» у испанского «Аполлона» сопроводительной бумагой на имя Хуана Антонио Гомес Гонсалес де Сан-Хосе, нисколько не коря себя за низменные похотливые желания, покидала Перпиньян.

11 июня Пабло Кларис вывел мятежников за пределы города. Несмотря на то, что быстро сообразившая, на чьей стороне сила, каталанская дворянская элита, поддерживающая восставших, и поговаривала об отделении от Испании, республика так и не была провозглашена.

На площади, напротив суда Каталонии, собралось много народу. Люди выкрикивали лозунги за отделение от Мадрида; против папской концессии, которая дала королю Испании десятую часть доходов Церкви, против засилья испанского языка в Каталонии.

Перед толпой появился темноволосый мужчина средних лет, широкоплечий, немного сухощавый, но при этом не производящий впечатление слабого. Он был довольно привлекательный: аккуратный, четко очерченный нос с хорошо видной переносицей, темные глаза, практически не отражающие эмоции и лицо, имеющее нечто от иконного лика.

Он выступал с пламенной речью в поддержку восставших, говорил о своих успехах, добившись читать проповеди на каталонском языке, о том, что вице-король пытался его подкупить, но независимость Каталонии для него превыше всего.

Изабелла, стоявшая впереди толпы, в простом платье горожанки без корсета и каркаса, лишь в рубашке, узком лифе и в юбке с большим количеством складок и сборок, вдруг, не дав ему закончить, подбоченясь, стала выкрикивать едкие замечания в адрес выступавшего:

– Да вы только говорите красиво, сеньор. Король запретил торговать в приграничных районах с французами, а жить то нам на что? Что лично вы сделали нам в помощь?

– Мы должны выгнать испанцев с нашей земли! – восторженно провозгласил Пабло Кларис.

Народ радостно заулюлюкал. Как только все стихло, и Пабло начал очередное обращение к каталонцам, Изабелла, откинула мантилью, покрывающую грудь и плечи и, открыв глубокое декольте рубахи, воодушевленно перебила его:

– Выгнать? Чем? Тем, чем наши мужчины работают в поле?

Толпа восторженным ревом поддержала женщину.

– Только французский король может стать защитником наших свобод! – продолжала высокопарные речи «горожанка».

Фабьен, находившейся среди толпы, узнав голос хозяйки, стал протискиваться к ней, орудуя локтями. И вот, когда до нее оставалось совсем немного, всего несколько шагов, к Изабелле подошли двое хорошо одетых кабальеро и, шепнув ей что-то на ухо, увели ее с площади.

Фабьен, скривив рожу и прошептав какое-то корабельное ругательство, коими его лексикон был заполнен доверху, поплелся следом за госпожой, уводимой каталонцами.

ххх

Изабеллу привели в дом, архитектура которого вызвала у нее улыбку. Это был типичны испанский дом из «новых строений», со слабыми попытками внесения декора в скучный, традиционный, лишенный орнамента стиль постройки.

Подойдя к высокому книжному шкафу в кабинете, Изабелла взяла одну из книг и открыв наугад, прочитала:

«Сурова правосудия десница,

Увы, закон наивен, хоть свиреп.

Он мнит: в глуши разбой таится,

Тогда как каждый видит, кто не слеп:

Что наша просвещённая столица —

Огромнейший разбойничий вертеп!»4343
  Дон Сезар де Базан


[Закрыть]

Как бы ни пытались испанцы быть сдержанными во всем, но фривольные мотивы в архитектуре, в литературе, в моде и в отношениях между людьми все более давали о себе знать.

Еще в свой первый приезд в Испанию Изабелла поняла, что здесь строгая, почти аскетическая сдержанность соседствует с безудержной пышностью, косное, архаизирующее – со смелыми открытиями, целомудрие и безгрешность – с развратом и безнравственностью.

Дверь открылась, и в комнату скорее не во шел, а лениво внес себя, мужчина в черном бархатном костюме, подчеркнутом белизной небольшого воротничка, манжет и чулок.

Его коротко подстриженные волосы и аккуратная бородка непроизвольно напомнили Изабелле другого испанца. Она отогнала мысли, стараясь не думать о Диего Альваресе сейчас. Пристально глядя на Пабло, она пыталась найти другие, противоположные Альваресу черты.

Четко очерченный, узкий подбородок делал выражение его бледного лицо серьезным. Он улыбнулся, но даже это не подняло уголки его рта. Нет, он не был похож на Диего: не было хитрости в глазах, дьявольской усмешки на губах и орлиного пронизывающего взгляда, пробирающего ее до самых косточек.

– Кто вы? – его голос был приятным, словно теплое покрывало, окутывающее и согревающее от холодного ледяного ветра.

Изабелла не совсем поняла, что именно Пабло хочет от нее услышать, и ничего не ответив, лишь стыдливо прикрыла себя мантильей.

Этот жест не ускользнул от мужчины.

– Христианская мораль полагает тело греховным, именно поэтому женские платья не имеют ни декольте, ни распашных юбок, – его взгляд откровенно изучал женщину.

– У Боккаччо и Джованни мораль всех новелл: скрытый грех наполовину прощен. Мое тело скрыто под мантильей, значит в этом нет преступления, – оправдываясь произнесла Изабелла немного грудным голосом, отчего он стал чарующим и немного игривым.

Услышав имена итальянских гуманистов, Кларис немного растеряться и даже смутился. Он смотрел на молодую женщину удивленными глазами, словно перед ним не человек, а небывалое чудо в чешуе. Ему надо было что-то ответить, но в этот момент губ Изабеллы коснулась слабая улыбка, остановившая его, в ней было что-то загадочное, завораживающее. Он не хотел ничего говорить, он лишь хотел смотреть на эти губы и зачарованно ожидать момента, когда они начнут приоткрываться, чтобы выпустить звук.

– Что такое человек, как не животное разумное, состоящее из души и тела? – продолжала Изабелла. – Разве душа сама по себе есть человек? Нет – она душа человека. А тело разве может быть названо человеком? Нет – оно называется телом человека… Если Бог человека призвал к жизни и воскресению, то он призвал не часть, но душу и тело. Если мы восхваляем душу, как же мы можем ненавидеть тело?! Мы должны его тоже восхвалять.