Читать книгу "Танцевать под дождём. Сказка для взрослых"

Глава 13. Ни веры, ни надежды, ни любви

– Я только одного не понял, – выслушав биографию Дориана в моём подробном пересказе, Миша задумчиво почесал затылок. – При чём тут красивая история про аборт его матери и некоего нерождённого брата?

Я разложила по вазочкам клубничное мороженое, которое Архангельский любезно прихватил с собой, заглянув ко мне в гости, воткнула в него чайные ложки и села напротив:

– Ты думаешь, такого не может быть?

– Чего именно? – запуская ягоду в рот, уточнил коллега.

– Ну, чтобы душа брата входила в его тело, и всё такое?..

– Ань, я психиатр, а не медиум. Для меня словосочетание «чья-то душа вошла в моё тело» звучит как очередное подтверждение диагноза. У меня целое отделение таких, и в них во всех кто-то входит: в кого Наполеон, в кого Гитлер, в кого Лев Толстой. Я понимаю тебя. Ты думаешь, что если ликвидировать некую злую душу, то он вылечится. Но нет никакой злой души, этот убийца является частью его личности. Он сражается с самим собой.

– Это похоже на правду. Мне так жаль его. Неужели нельзя никак ему помочь?

– Если это генетическое, то нет. А скорее всего это генетическое. Кстати, знаешь, история его матери всё же имеет связь с его заболеванием.

– Да? Какую?

– Давай-ка вспомним курс анатомии и физиологии. Зачатие представляет из себя слияние мужской и женской половых клеток – сперматозоида и яйцеклетки. Сперматозоиды – это некий расходный материал, они постоянно вырабатываются семенниками мужчины и постоянно умирают. Таким образом, мужские половые клетки довольно быстро обновляются. С женщинами всё не так. Весь набор яйцеклеток присутствует в организме женщины с самого начала, этот набор не обновляется и не пополняется. По достижении женщиной половой зрелости, её яйцеклетки начинают по очереди созревать и некоторые, если повезёт, оплодотворяются. Отсюда можно сделать вывод, что образ жизни девочки с первых лет влияет на качество её будущего потомства. Как я понял, мама Дориана в молодости отличалась разгульным характером, из-за чего в шестнадцать и забеременела, будучи пьяной. Её родители решили, что этот ребёнок может родиться дауном, и отправили дочь на аборт, но они, конечно же, не учили анатомию и не могли знать, что на самом деле, употребляя алкоголь, она испортила весь свой запас яйцеклеток. Она могла бы зачать штук триста даунов или шизофреников, но миру повезло – родился только один Дориан. Не вижу тут никакой мистики, как и всегда.

– А как насчёт его желания убивать именно тех, кто похож на мать?

– Ну, во-первых, ты не видела его жертв. Возможно, они совсем на неё не похожи, просто ему так кажется. Во-вторых, когда он узнал эту историю про аборт – он уже убивал – ему нужно было как-то оправдать себя перед самим собой, и эта легенда ему подошла.

– Но откуда у Дориана такая агрессия к матери, если, как он утверждает, он был у неё долгожданным ребёнком и она его очень любила? Она ведь провинилась не перед ним, а перед его братом…

– Всё же ты неисправимая фанатка сказочных историй, – улыбнулся Миша. – Я бы на твоём месте не был так уверен, что между ними действительно ни разу в жизни не происходило конфликтов. Частенько случается такое, что в детстве ребёнок сталкивается с неподобающим отношением со стороны родителя, но, так как он в столь юном возрасте всецело зависим от взрослого и бессилен что-либо изменить, ему ничего не остаётся кроме как вытеснить ранящее событие в бессознательное. Такие эпизоды могут быть полностью закрытыми от объективного сознания индивида и вместе с тем являться причиной его, казалось бы, нелогичных поступков. Помимо этого, учёными уже доказано, что у каждого человека присутствует блок воспоминаний, относящихся к раннему, так называемому довербальному этапу развития – то есть, человек на уровне подсознания в подробностях помнит всё, что происходило с ним до того момента, когда он научился понимать речь и говорить. Эти воспоминания, как правило, связаны с первым годом жизни и, возможно даже, с внутриутробной стадией. И хотя происшествия, пережитые ребёнком в этот период, не отражаются на нём мгновенно, они надёжно отпечатываются в памяти и впоследствии, при благоприятно складывающихся обстоятельствах, могут сыграть роль бомбы замедленного действия.

Пломбир в моей вазочке нещадно таял, мне было совсем не до угощений:

– То есть, ты хочешь сказать, что в раннем детстве Дориана произошло что-то такое, чего он не помнит, но что оправдывает его агрессивное отношение к матери?

– Ну конечно, – Миша обрадовался моей сообразительности. – Доступ к бессознательному у любого человека иногда открывается – либо при столкновении со спусковыми факторами, напоминающими о той самой ситуации, либо спонтанно, в моменты, когда его сознание сбавляет свои обороты, например от усталости, волнения, физического истощения, кислородной гипоксии. Необъятное и всемогущее подсознание, как ящик Пандоры, раскрывается, вступает в конфликт с ослабленным сознанием и, разумеется, в итоге побеждает.

– Что же тут можно сделать?

Архангельский подошёл к раковине, принявшись непринуждённо и с занудной тщательностью промывать пустую розетку, ещё недавно наполненную доверху мороженым:

– Сложно что-то советовать в сфере, досконально не известной пока нашей науке, – наконец сказал он. – На данный момент мы имеем единичные случаи клинических опытов, демонстрирующих механизм функционирования довербальной памяти, и этого явно не достаточно. Да, при должном старании возможно «вскрыть» довербальную травму, например, с помощью гипноза. Но что с ней потом делать? Каким образом работать на том уровне, где пациент толком не осознаёт себя – об этом история умалчивает… Очевидно, что нужно копаться в его бессознательном и общаться с ним предельно доступно, как с маленьким ребёнком, но конкретно в данном случае это может быть трудноосуществимо, слишком много там таится агрессии, ассоциированной с женским образом. Можно дать практически стопроцентную гарантию, что этот гнев будет направлен на тебя, и твои слова не будут восприняты. С другой стороны, не стоит забывать о физиологической стороне вопроса: необходима медикаментозная терапия для нормализации работы головного мозга, чтобы купировать и постепенно урежать эпизоды провалов в памяти.

– Ну вот я и добилась от тебя подробного ответа!

– Да, ты хитрая. Я же совсем забыл, что ты у нас почти уже психотерапевт. Из кого угодно вытянешь любую информацию! Это мы, психиатры, народ простой, говорим то, что думаем. Кстати, ты знаешь, я ведь тоже решил пойти на программу переподготовки. Вернее даже на две программы: по клинической психологии и психоаналитической психотерапии – так что, скоро нас снова можно будет назвать коллегами.

– Ничего себе! Значит ли это, что ты тоже разочаровался в выбранной профессии? Помнишь наш разговор в столовой после защиты дипломов?

– Да, помню. Нет, я не разочаровался, – с шуточной строгостью к самому себе произнёс Миша, снова садясь напротив. – Работу в больнице я после интернатуры не брошу и от гордого звания психиатра не откажусь. Просто я решил, что дополнительные знания помогут мне более эффективно решать мои профессиональные задачи.

– А будешь успевать всё вместе?

– Ха, спрашиваешь. Если я умудрялся учиться шесть лет на очке и одновременно по ночам работать…

– Точно, ты просто Гай Юлий Цезарь какой-то!

– Но-но, вешать ярлыки на людей – это моя прерогатива, – рассмеялся Миша. Мне показалось, он обрадовался тому, что я согласилась поменять тему разговора, но у меня ещё оставался последний вопрос:

– Знаешь, что я хотела у тебя попросить… Я же полный ноль в фармакологии. Может, ты посоветуешь мне как коллега коллеге, что лучше выписать Дориану?

Некоторое время Миша молчал, наверное, придумывал, под каким предлогом мне отказать. Видимо, к нему на ум так и не пришло ничего дельного, поэтому в итоге он с напускным зевком согласился:

– Хорошо. Конечно, я не питаю надежд, что мы сможем ему помочь, ведь над ним, как я понял, бился целый консилиум врачей, и это были не какие-то вшивые интерны, а люди с учёной степенью. Но рискнуть можно. Ты же всё равно не отступишься от своей идеи?

– Да, я твёрдо решила.

– Тогда тащи мне ручку и бумагу. Сейчас мы ему такую схему лечения нарисуем…

С тех пор мы встречались с Дорианом в общей сложности около года. Быстро, почти незаметно, пролетели эти счастливые деньки. Ранняя осень, ненадолго превратившись в холодную зиму, снова неизбежно уступила господство поздней весне. Я совершила большой скачок в развитии за этот учебный год. Осенью, как и планировала, я поступила на курс переподготовки по психотерапии, а сейчас, к маю, почти уже закончила писать квалификационную работу и сделала это, прошу заметить, сама – на этот раз я действительно заинтересовалась темой своего диплома, и Дориану не пришлось подкупать педагогический состав. На моих полках было всё меньше женских романов и всё больше книг, относящихся к моей новой специальности. Всё более интересными и понятными для меня были наши профессиональные разговоры с Мишей. Я, как мне казалось, подбиралась всё ближе к разгадке тайны болезни Дориана, предвкушая его близкое выздоровление.

Дориан тоже не терял времени даром, он прикладывал множество усилий, чтобы приблизить меня по культурному развитию к уровню истинной леди: за эти девять месяцев я научилась отличать ренессанс от декаданса, Микеланджело от Донателло, Дали от Ван Гога, и познала ещё многое из упущенного мной раньше. Мы старались не катастрофизировать нашу теперь уже общую проблему, а больше наслаждаться миром, познавать красоту настоящего момента и отвлекать себя от прогнозирования будущего. Вместе с ним я погружалась в искусство и там находила отдушину. Мы посещали музеи, выставки, театры, оперы, консерватории, вечера литературных чтений. Несмотря на мои уговоры, Дориан наотрез отказывался хотя бы ненадолго оставаться со мной наедине в замкнутом пространстве, поэтому больше не приглашал меня домой. Редко у нас случался секс, там же в парке, или в туалете ресторана, или на ночном сеансе в кино. С одной стороны это угнетало меня – ведь мне хотелось засыпать и просыпаться с ним в одной постели – но, с другой, я осознавала, что так наши чувства не пресыщают нас, а, напротив, набирают остроту. Мы виделись каждый день и при этом не уставали друг от друга, наоборот, с упоением ловили каждую секунду времени, проведённого вместе, погружались в какое-то гармоничное, тёплое и нежное состояние медитации – исцеляющей и дающей силы и телу, и душе.

Совсем недавно Дориан с удивлением признался мне, что его приступы прекратились. Вот уже месяц он пристально наблюдал за собой, понимая, что моментов потери сознания с ним больше не случается. Он перестал носить с собой нож – тот больше не обнаруживался как по волшебству в кармане, а спокойно лежал в сейфе под паролем. Он стал заметно спокойнее, меньше напряжения читалось на его лице, которое раньше он вынужден был контролировать десятком мышечных блоков. Английская педантичность постепенно угасала, расслабляя воображаемый строгий галстук вокруг его шеи. Он становился более живым и свободным, и за это я любила его ещё больше.

Конечно, терапевтический прогресс не был случайностью, ведь я плотно работала с Дорианом. Я учила его принимать свои эмоции и без внутреннего сопротивления выражать их. Таких непроявленных эмоций, на самом деле, у него оказалось немало – в прошлом я ошибалась, полагая, что его уравновешенность является искренней и что он имеет полный контроль над своими чувствами. Нет, никаким контролем тут не пахло, он всего лишь подавил свои переживания, ни с кем ими не делясь и считая неуместными, а потом и сам о них позабыл или – на языке психоанализа – вытеснил их в бессознательное. Нам потребовалось около двух месяцев, чтобы заново вспомнить, как выражать тревогу, печаль, недовольство, гнев, и многое другое. Мы вместе с ним поочерёдно воскрешали в памяти события, которые в своё время вызвали у него негативный отклик, а потом заново их переосознавали. Один раз, во время прогулки в парке, он даже вспомнил ситуацию из юношества, когда очень сильно, вплоть до зубного скрежета, разозлился на мать (а я же знала, что идеальных семей не бывает!). Он тогда хотел ударить её, но, разумеется, сдержался и просто ушёл в свою комнату. Рассказывая об этом случае, он напрягся, нахмурился, на его скулах заиграли желваки. Заметив это, я незамедлительно посоветовала ему не усмирять это чувство, а излить его наружу – хорошенько приложиться кулаком об одно из деревьев, благо вокруг их было превеликое множество. Сначала Дориан застеснялся и отказался, но после долгих уговоров всё же включился в эту игру. Как мне показалось, его первый удар был довольно слабым и в некотором роде условным, поэтому я предложила ему повторить процедуру ещё несколько раз – и совсем скоро он, наконец, вошёл во вкус. Он взбесился так, что за пару минут сбил костяшки пальцев в кровь о грубую кору дуба. Остановившись, он смущённо признался мне, что в процессе драки с деревом вспомнил ещё несколько рассердивших его людей, которым он тоже, при случае, с удовольствием вмазал бы. А на следующий день, позвонив мне, он с гордостью сообщил, что купил домой боксёрский манекен и поставил его в самом центре своей красной комнаты, чтобы систематически проводить сеансы психотерапии. Моей радости не было предела. Я понимала, что нащупала истоки его заболевания, и, разумеется, это не могло не возыметь лечебного эффекта.

– Я боюсь сам себя сглазить, – однажды сказал мне он, когда мы шли к машине после концерта классической музыки. – Но я очень хорошо себя чувствую, у меня не было ни осеннего обострения, ни весеннего. Я ни разу не терял сознания, только представь! Если так будет продолжаться и дальше, я хочу, чтобы мы жили вместе, ты мне очень дорога, и эти встречи у всех на виду и близости украдкой мне порядочно надоели. Наверное, и тебе тоже.

– Милый, мне хорошо с тобой в любом месте и в любой ситуации. Пусть всё идёт так плавно, как идёт. Конечно, я тоже хотела бы быть рядом с тобой как можно чаще, не только днём, но и ночью, но нам не стоит торопить события. Когда наступит подходящее время, мы почувствуем.

– Я думал подождать ещё месяца три. Если я пройду проверку, ты переедешь ко мне? – он внимательно посмотрел на меня, его взгляд был очень нежным и полным надежды. В следующую секунду он вытащил из нагрудного кармана связку ключей и протянул их мне. – Оставь их у себя. Если решишься, приезжай в любое время дня и ночи.

– Конечно, любимый, с удовольствием. Только не надо никаких проверок, не устраивай себе экзаменов, не подгоняй себя, – моя рука автоматически легла в его ладонь, я взяла брелок и хотела убрать его в сумочку, но не успела – демонстрируя неприкрытую радость, он порывисто обнял меня и зарылся носом в мои волосы. Столько преданности, открытости, ранимости было в этом его жесте, что стало понятно: он очень привязался ко мне и безумно боится меня потерять. Боялась ли я его потерять? О, разумеется, это был один из моих сильнейших страхов, наряду со страхом снова быть свидетельницей шизофренического приступа. Два этих противоположных опасения не переставали бороться внутри меня, и каждый раз их сражение заканчивалось вничью, я не могла принять какого-либо твёрдого решения, поэтому и просила его не спешить. Да, я хотела бы жить с ним, но именно жить – в прямом смысле этого слова – а умирать я не торопилась. Всё же в глубине души я продолжала тайно сомневаться в нём, не доверяла ему до конца, хотя никогда этого не выказывала:

– Дориан, мой хороший, послушай… – ласково прошептала я ему на ухо. – Тебе не следует переживать из-за меня. Ты мне очень дорог, и я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось, я обещаю оставаться рядом. Пожалуйста, будь спокоен. Я никуда от тебя не убегу, потому что я нуждаюсь в тебе точно так же, как ты нуждаешься во мне. Я очень сильно люблю тебя.

Я ничуть не покривила душой: я по-прежнему была влюблена в него по самые уши, и это чувство, подпитываясь новыми эмоциями и впечатлениями, с каждым днём всё сильнее разрасталось. Возможно, в редкие моменты, когда ко мне возвращался здравый ум, я говорила себе, что из наших отношений не выйдет ничего путного, и что роман с душевнобольным является пустой тратой времени, но я понятия не имела, как мне – завороженной, околдованной, пленённой им – выйти из этих отношений. Ни он, ни я, не имели для этого достаточной воли, хотя оба прекрасно осознавали обречённость нашего союза.

Дориан сдал свой «экзамен» на твёрдую пятёрку, мне не в чем было его упрекнуть – со времени нашего разговора он продержался в состоянии ремиссии не три месяца, а ещё целых полгода, наглядно демонстрируя силу своего желания быть вместе со мной. Он не поднимал больше тему о нашем совместном проживании, мы больше не обсуждали временные рамки, но я знала, что он нетерпеливо ждал моего положительного решения. Каждый день с растущей тоской он заглядывал ко мне в глаза, пытаясь найти там веру в него. Наверное, это я снова оказалась виновата. Его ключи так и продолжали висеть на крючке в моей крохотной съёмной однушке с советским ремонтом, я не пыталась взрастить внутри себя необходимое ему как воздух доверие, а просто тянула время, надеясь, что тема моего переезда забудется сама собой. Я не смогла дать ему достаточное количество того, что способно залечить страждущую душу: ни искренней веры, ни неумирающей надежды, ни безусловной любви. Незаметно для самой себя, я превратилась в законченную атеистку и предала своего бога.

Глава 14. Темнота бездонных британских болот

Наступил ноябрь – самый тёмный, холодный и мрачный месяц из всех мне известных. Лес за окном устрашающе оголился, хмурое небо опустилось ниже, давя на голову, земля под ногами потемнела и затвердела, асфальт покрылся бездушным инеем. Дни стали до неприличия короткими, а снег, обычно отражающий свет фонарей и тем самым делающий мир светлее, пока ещё не выпал. На столбике термометра вот уже две недели как намертво застыло число «+2» и, кажется, потепления уже не предвещалось. Москва с замиранием сердца готовилась к наступлению официальной зимы.

Кутаясь в тёмно-зелёный шерстяной свитер, я сидела на работе в ожидании клиента и, пользуясь окошком свободного времени, отпаивала себя горячим чаем. За окном было пасмурно. Кажется, моросил несмелый дождик, но у меня в кабинете, как и всегда, царили тепло и свет, да ещё и цвели, отрицая законы природы, красно-розовые азалии. Мне было очень уютно в тот день, и, казалось, ни один даже самый запущенный пациент не сможет меня из этого уюта выдернуть. Я опустошила кружку и полезла пальцами на дно, пытаясь дотянуться до кусочка лимона, как вдруг столике зазвонил мой мобильный телефон. Это был Дориан. Зажав трубку между плечом и ухом, я воодушевлённо воскликнула:

– Привет, любимый, как ты? Я так рада тебя слышать!

– Не спеши делать выводы, – слабым, едва слышным голосом, прохрипел он в ответ. Я сразу поняла, что случилось что-то нехорошее, и притихла. Мои пальцы тем временем всё же смогли подцепить дольку цитрусового, но так и не донесли её до рта – рука застыла в воздухе на полпути к губам, потому что в этот момент Дориан напряжённо выдохнул в трубку:

– Аня, я убил её.

Я инстинктивно вскочила и выпустила пулемётной очередью несколько совершенно глупых вопросов:

– Как убил? Кого? Почему? Когда?!.. – будто бы эти подробности имели какую-то важность.

– Эта девушка очень похожа была на мою мать, просто копия. Такие же ярко-рыжие вьющиеся волосы, черты лица, глаза, улыбка, голос… Сам я не обратил бы на неё никакого внимания, но она первая заговорила со мной, представляешь, почему-то захотела познакомиться, когда я шёл от парковки к своему подъезду. Во дворе, как назло, не оказалось кроме нас двоих ни единой души, и я моментально, за секунду, выключился.

– Ты же не носил с собой нож! Ты опять взял его?!

– Нет, ножа у меня не было. Я голыми руками взял её за волосы и бил лицом о бетонный выступ стены. Она потеряла сознание с первого удара, но я продолжал издеваться над её телом, пока не раздробил череп на мелкие кусочки…

Моя голова закружилась, а к горлу подступила тошнота. Я, наконец, положила за щёку дольку лимона и закусила её зубами, чтобы хоть как-то вернуть себя в чувства, а потом бессильно опустилась обратно в кресло – что сделала очень вовремя. Как гром среди едва начинающего хмуриться неба, в трубке прозвучало:

– Анюта, нам нужно расстаться. Не звони мне никогда больше. Я очень волнуюсь за тебя. Я опасен, я чудовище, оборотень, монстр. Я должен закрыться взаперти и тихо сдохнуть в одиночестве. Пожалуйста, забудь обо мне навсегда…

Он отключился, а я ещё долго сидела в состоянии оцепенения, которое смешивалось с дурнотой, разливающейся по всему телу. Так плохо мне не было никогда, разве что на практике в морге. Через какое-то время из моих глаз потекли жаркие слёзы, у меня случился инсайт – я за одну секунду, осознала свои ошибки в общении с ним и буквально завыла в голос от осмысления того, что сама причастна к его обострению. Всё стало ясно как дважды два: он устал ждать, пока я пойду к нему навстречу, сломался под весом моих сомнений в нём. Как и любой невротик, он убежал из этих неопределённых, шатких отношений в свою болезнь, потому что боялся быть отвергнутым и брошенным. Мне захотелось перезвонить ему и извиниться, но я поняла, что мне нечего сказать в своё оправдание. Я действительно не готова была идти на сближение с ним, а сейчас, после девятого скелета, и подавно потеряла последний энтузиазм. Я признала, что расставание неизбежно, и решила не делать ему больнее ковырянием в этой трагической ситуации. Снова перешагнув через свои желания, я его отпустила, успокаивая себя тем, что делаю это для нашего общего блага.

– Ну, а что же ты хотела? – в который раз спросил меня Миша. – Я сразу тебя предупредил, что этот клинический случай не лечится.

Последующие два месяца я не могла говорить ни о чём, кроме как о своей несчастной любви. Всё это время я медленно увядала, как цветок без воды и почвы. Я понимала, что никто из знакомых мне мужчин не сможет хоть в чём-то сравниться с Дорианом, поэтому мысленно отрицала любую возможность новых отношений. А в разговоре я либо сводила всё к жалобам на свою никчёмную одинокую жизнь, либо просто угрюмо молчала, что, конечно, не могло не начать беспокоить Архангельского. Вернувшись из родной Рязани, где он в семейном кругу отмечал зимние каникулы, Миша незамедлительно затащил меня на новогодний каток, пытаясь вывести из очередной депрессии – решил влить в меня немного свежих эмоций, а заодно и умений, потому что кататься на коньках я раньше ни разу не пробовала. Крепко держа своей рукой в чёрной кожаной перчатке мою ладонь, спрятанную в красную вязаную варежку, он медленно, но целенаправленно расчерчивал вместе со мной белоснежный лёд:

– Расскажи лучше, как твои успехи на новой должности? Нравится? Ты ведь уже трудишься психотерапевтом?

– О, это отдельная история. Да, я сейчас работаю как врач-психотерапевт. Но перед новым годом чуть было не уволилась. Даже написала заявление.

– А почему? Профессиональное выгорание?

– Не совсем. Просто не хотелось работать там, куда устроил меня Дориан. К тому же я недавно догадалась, что это он, а вовсе не клиника, перечислял мне зарплату. Потому что где это видано, чтобы интерну без опыта платили больше, чем другим врачам, в том числе кандидатам наук?

– Да, это вполне в его репертуаре. Видимо, ему неловко было всовывать тебе деньги наличкой, и он придумал такой извращённый способ твоего содержания. Ну хорошо, ты отдала заявление, а что потом?

– Через час, представь, перезванивает Игорь Алексеевич – тот самый, который владелец медцентра – и просит о возможности приехать и побеседовать лично.

– Ого!

– Не знаю, Дориан его надоумил или нет, но утверждал, что это его собственная инициатива. Около часа он уламывал меня не уходить, расспрашивал о причинах увольнения. Я ему, конечно, рассказала, что мы с Дорианом расстались и что я не хочу больше получать его денег. Тот не стал ничего отрицать, а выдал нечто вроде: «Если Вы хотите сейчас уволиться, то давайте сделаем так, а потом я уже самолично найму вас на другую должность». Одновременно с этим он показал мне папку с дизайнерским проектом по новому оформлению моего кабинета. Сказал, что давно мечтал открыть в своей клинике комнату психотерапии и всегда помнил о моём желании работать в этой сфере. В декабре он планировал отправить меня в оплачиваемый отпуск, а пока я отдыхаю – провести ремонт.

– Всё это очень странно.

– Думаешь, опять проделки джентльмена?

– Или так. Или Игорь тоже в тебя втрескался.

– Нет, что ты, он женат, и у него дети…

– Как правило, штамп в паспорте, а тем более наличие наследников, не мешает мужчинам смотреть на сторону…

– Миш, здесь точно нет ничего личного. Я его, кстати, спросила, почему он именно меня хочет посадить в этот кабинет.

– А он что?

– Ответил, что Дориан никогда не советовал ему ничего плохого. На этом мы и распрощались, а недавно я приступила к своим новым обязанностям.

– И вот тут, наконец, мы подошли к теме моего изначального вопроса! – с притворным ликованием рассмеялся коллега. – Тадада-дам! Как тебе в роли психотерапевта?

– Ой, – пискнула я. В этот момент я случайно поскользнулась и едва не упала.

– Спокойствие! – скомандовал Миша. Заехав вперёд, он оперативно поймал меня в свои объятья – мы вместе немного покачнулись, но всё же смогли устоять на ногах.

– Ты меня заговорил, – смутилась я, держась за его предплечья. – Может, присядем?

– Конечно. Хочешь чего-нибудь попить?

Мы сели на лавочку и какое-то время молча потягивали горячий какао из картонных кружек, потом я спросила:

– Мишка, а почему ты сегодня весь в чёрном? У тебя дома всё в порядке?

Архангельский, который раньше предпочитал вне больницы одеваться в спортивную одежду разных успокаивающих цветов, и правда по какой-то причине вдруг резко изменил стиль: он купил себе чёрную кожаную куртку, чёрные джинсы, чёрные сапоги и перчатки – только шарф остался белым, выделяясь на общем траурном фоне. В моём страдающем по прошлым отношениям мозгу даже проскочила шальная мысль, что Миша начал открыто косить под чёрно-белый строгий стиль Дориана.

– Да, все живы, не беспокойся, – ответил он, скромно улыбаясь. – Просто когда я услышал твой грустный голос по телефону, я подумал, что глупо будет, если я разоденусь во что-нибудь пёстрое. Как врач я же должен уметь сопереживать эмоциям пациента.

– С каких это пор я твой пациент? – в шутку возмутилась я.

– Вот уже как пять минут, – уверенно парировал тот. – С тех самых пор, как ты дважды проигнорировала мой прямой вопрос о работе и к тому же ещё и подвернула ногу, едва его услышав – я решил, что тебе срочно нужна психоаналитическая помощь. Давайте, больная, колитесь, в чём причина ваших ошибочных действий?

– Ну… На самом деле, я немного разочаровалась и в психотерапии тоже.

– С чем, как ты думаешь, это может быть связано?

– Я не уверена, что могу помочь всем этим людям. Если они сами не захотят, то они никогда не поправятся, сколько я бы над ними не билась.

– А ведь так, если присмотреться повнимательнее, обстоят дела в любой сфере медицины. Хирург может сколько угодно вырезать опухоли из лёгких, но если больной не перестанет курить – это не возымеет терапевтического эффекта. Такой пациент в итоге всё равно наверное умрёт – корректно ли в этом случае утверждать, что ему попался плохой хирург?

– Ты как обычно прав, Мишка!

– То-то же. Доктор всегда прав. А вот тебе и чудодейственный рецепт: давай-ка ты завязывай с этой пагубной привычкой – гиперответственностью, только её тебе не хватало. Позволь своим пациентам быть больными. Столько, сколько они сами того пожелают.

– Да, всё верно, я постараюсь. Знаешь, а ещё… я даже не знаю, как сказать… характер моих клиентов поменялся. Если раньше это были люди, признающие наличие у себя определённых расстройств, к устранению которых мы сразу же приступали, то сейчас люди изливают передо мной тонны бытовой грязи. Мне жалуются на родителей, детей, коллег, начальников, мужа, реже – на жену, но только не на самого себя. И меня это угнетает. Я трачу огромное количество времени просто на то, чтобы объяснить человеку, что проблема не в его окружении, а в нём самом. А уж уговорить такого клиента принимать таблетки – это вообще миссия неосуществимая!

– Что ж, это закономерно, в любой профессии присутствуют свои сложности. Поэтому мы и проходим после ВУЗа дополнительное обучение: вас на психотерапевтическом консультировании весь прошлый год учили тому, как правильно находить контакт с пациентом, а меня на факультете психоанализа аж целых три года вводят в курс дела. Не переживай, пройдёт совсем немного времени, и ты адаптируешься. Ты увидишь, что всё на первый взгляд сложное – на самом деле легко.

Он выкинул пустой стаканчик в урну, с удовольствием потянулся и опять подал мне руку:

– Покружим ещё немного?

– Давай.

Мишины пальцы с заметной нежностью дотронулись до моей кисти. Ах, как бы я хотела, чтобы его забота, простота и великодушие помогли мне забыться от ежедневных тяжёлых мыслей, будто камнями тянущих меня вниз – в кромешную темноту бездонных британских болот…

Миновал ещё один месяц, и я отчётливо поняла, что не могу дальше так жить. Депрессия моя никуда не уходила, вопреки прогнозам Миши, а, напротив, принимала катастрофические масштабы. Мир лишился цветов, отдалился, стал серым и размытым, как карандашный набросок. С каждым днём мне всё сильнее хотелось взять ластик и стереть всё вокруг себя, а потом и саму себя тоже. Закрыть глаза, забыться, не существовать. Перспектива быть убитой от руки маньяка перестала меня пугать и теперь казалась более желанной, чем апатичная жизнь в одиночестве, без красок и чувств. Я всерьёз задумалась о суициде, но избрала довольно извращённый его метод. Однажды холодным зимним вечером, дойдя до пика отчаяния, я вытащила из дальнего ящика ключи от квартиры Дориана, наспех накинула пальто и решительно выскочила за дверь, не дав себе времени задуматься или испугаться. Я действовала импульсивно, спонтанно, это был своеобразный крик измученной от тоски души.

На шестой этаж дома на Маяковской я поднималась как на гильотину. Всё медленнее и медленнее были мои шаги с каждой ступенькой – видимо, во мне с опозданием проснулся робкий инстинкт самосохранения. Подойдя к плотной металлической двери, я застыла, прислушиваясь к звукам. И хотя шумоизоляция не пропускала на лестничную площадку ни единого шороха, я почему-то была уверена, что Дориан у себя. Прогоняя волнение, я по очереди попыталась вставить ключи в верхний замок, но ни один из трёх не подошёл. Я перепроверила всю связку ещё раз – бесполезно. Вероятно, он предусмотрительно поменял домашние замки в целях моей безопасности, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как нажать на звонок.