Читать книгу "Танцевать под дождём. Сказка для взрослых"

Глава 23. В самое пекло грозы

И вдруг зазвонил сотовый в моём нагрудном кармане.

«Окей, – подумал я, – без проблем. Вселенная имеет право на один, последний разговор со мной». Шагнув назад, я вытащил мобильный и посмотрел на экран. На линии висел председатель правления нашего банка.

– Слушаю?

– Дориан, прошу вас, только не убивайте меня! – вместо приветствия прокричал он в трубку. Я замер в ошеломлении. Не убивать… его?! Хорошее начало для разговора со Вселенной.

– Алексей Владимирович, что случилось?

– У нас тут ЧП! Катастрофа!

– Излагайте, – терпеливо ответил я.

Я сделал ещё один шаг назад и следующие минут двадцать слушал его беспрерывную взволнованную речь. В двух словах: за то время, пока я забивал на работу, отсутствуя в банке, некие сотрудники компании, как выяснилось, подготовили инсайдерское нападение и успешно провели его в ту самую субботу. Им удалось рассекретить и слить мошенникам данные внушительного количества наших пластиковых карт. Начались массовые кражи средств со счетов – это с одной стороны грозило немалым ущербом для компании, а с другой – существенно понижало статус банка в глазах клиентов. В общем, произошёл тот самый форс-мажор, критическая ситуация, глобальный катаклизм. Я был обязан срочно что-то предпринять, пустота уступила место чувству долга. Во-первых, крайне некрасиво с моей стороны было бы бросать отца один на один с этими трудностями, учитывая, что произошедшее оказалось полностью моей виной. Пустив рабочие процессы на самотёк и оставив без строгого присмотра топ-менеджмент – этакий крысятник продажных руководителей, которых ни в коем случае нельзя спускать с короткого поводка – я предоставил им достаточно времени и пространства для реализации сговора по ослаблению позиции банка на рынке, влекущим за собой значительное снижение его стоимости. Во-вторых, в этот момент до меня, наконец, дошло, что кто-то извне серьёзно вознамерился отобрать у меня этот бизнес – купить за бесценок, чтобы впоследствии вывести из него все активы и обанкротить. Не сумев договориться со мной лично, они решили обработать топ-менеджеров, что, похоже, им удалось. Сложив все частички паззла воедино, я чисто принципиально передумал умирать, чтобы не облегчать жизни этим товарищам. Ну и в-третьих, отец мог бы подумать, что моё самоубийство вызвано по сути своей легко решаемыми проблемами с пластиком – тогда я выглядел бы в его глазах безвольным, трусливым слабаком, посмертно позорящим честь фамилии. Конечно, я не хотел демонстрировать себя перед ним в таком невыгодном свете.

– Алексей Владимирович, ни слова больше. Я скоро буду у вас.

Быстрым шагом, почти бегом, я спустился двадцатью этажами ниже и влетел к нему в кабинет. Алексей Владимирович стоял у стола бледный, как привидение, в комнате ощутимо пахло корвалолом. В этом году предправ отметил свой сорок восьмой день рождения, но в тот момент он выглядел по меньшей мере на шестьдесят.

– Сейчас вы внимательно меня выслушаете, – строго отчеканил я с порога, – и немедленно – немедленно, слышите? – и без возражений приступите к выполнению того, что я вам скажу.

– Конечно, мистер Белл, – пропадающим голосом ответил он. – Всё, что скомандуете.

– Езжайте к себе домой, обнимите и поцелуйте жену, поиграйте с детьми и хорошенько отдохните – столько, сколько потребуется. Этот отпуск я вам, разумеется, оплачу.

– А как же…?

– Я сам займусь этими крысами и всё улажу. Инструкции вам понятны?

Он проговорил что-то ещё в знак благодарности, облегчённо выдохнул и уступил мне своё рабочее место. Я же вновь распаковал опечатанную посылку, загрузил в шредер предсмертную записку и начал выжимать из своей серой жизни пользу. Следующие дни и ночи я провёл в офисе: для начала по моему указанию под видом профилактических работ были приостановлены все операции по картам. Я вызвал проверенного специалиста из Лондона, дёрнул также свои связи в МВД, и они вместе со службой безопасности провели тщательное расследование этого инцидента. Инсайдеры были довольно оперативно вычислены: как я и предполагал, увольнением только лишь сотрудников из IT-отдела не ограничилось – мне пришлось провести массовую зачистку среди топ-менеджеров. Разумеется, на них завели уголовное дело, а система безопасности банка была усложнена и усилена в несколько раз. Позже выяснились точные масштабы бедствия: оказалось, что были раскрыты данные более чем ста тысяч карт, преимущественно кредитных с высоким лимитом. Все эти карты мы немедленно перевыпустили, а похищенные суммы в полном объёме возвратили на счёта. Но клиенты, конечно, всё равно волновались и экстренно забирали средства из банка, потому что в СМИ данная проблема была раздута до глобальных масштабов, обещавших разорение компании – на следующий день меня даже вызвали на встречу в ЦБ для разъяснения принятых мер по стабилизации ситуации. Также я ежедневно давал множество пресс-конференций, в рамках которых опровергал слухи, широко распространяемые в массмедии всё теми же финансовыми махинаторами. Представь, они даже осмелились утверждать о том, что «Роял Ричмонд» включен в чёрный список Центробанка на отзыв лицензии!.. Помимо этого двое суток я не спал – ночами напролёт общался по телефону с волнующимися VIP-клиентами, чтобы предоставить им личные гарантии сохранности их средств. Видимо, я говорил очень убедительно, потому что в итоге мне практически полностью удалось остановить отток средств из российского отделения. Конечно, многое ещё нужно сделать, но основное я считаю, уже улажено. Это было интересное переживание, и я счастлив, что не успел раньше времени выйти из игры. А свой личный телефон, который ещё с вечера субботы начал разрываться от звонков, я отключил и убрал в дальний ящик стола. Сейчас я пользуюсь другим номером, о котором знают только единицы близких людей. Конечно, по-хорошему я должен был сообщить его и тебе, но, честно говоря, мне не хотелось этого делать. Как мне казалось, наше дальнейшее общение могло бы причинить боль и мне, и тебе…

Дориан заглянул мне в лицо, проверяя, насколько его рассказ меня впечатлил. От такого количества информации я растерялась, с трудом успевая всё переварить. Так и не дождавшись от меня какой-либо реакции, он пояснил:

– Теперь ты, наверное, понимаешь, почему все сотрудники, в том числе и секретари, находятся в таком волнительном состоянии. Они считают, что если сам мистер Белл взял ситуацию в свои руки, то дела компании действительно плохи. А если дела плохи, следовательно, и моё настроение должно быть соответствующим. Меня же всё это только забавляет, и иногда я им подыгрываю – выступаю в роли жестокого, беспощадного деспота и требую идеальной дисциплины. Ещё они, конечно, боятся сокращений, но это им точно не грозит. О, прости, телефон, – он вытащил мобильный и продемонстрировал мне дисплей. – Папа звонит. Алло?.. А что случилось?.. Понял. Ты в центральном госпитале?.. Хорошо. Пап, послушай, меня внимательно. Во-первых, не нужно так тревожиться. Это всё мелочи, я справлюсь сам. Самое важное уже сделано, а в течение ближайшей недели я окончательно всё улажу, и этот вопрос будет закрыт. Но это ерунда, я вообще-то другое хотел сказать… – Дориан прочистил охрипший голос и дальше заговорил на английском, видимо чтобы я не подслушивала. – Listen, Daddy, you were damn right! Please, forgive me for being such a fool and not listening to you. Do you remember when I came to London alone each holiday? I made you so upset – refusing to marry, to start a family – what a perfect idiot I was! Now I see everything you told me was the gospel truth. I should go ahead. Life must go on, no matter what happened before… Daddy, I bet I’ll improve! Get well soon, Daddy, can you hear me? I’ll give you two weeks to recover, not more, okay?.. What then? Well, wait and see. Probably there’s a small surprise coming… Sure… That’s done… Of course I’ll come and see you today. I’m taking the first flight, and you, please – take care!2323
  Послушай, пап, ты был чертовски прав! Пожалуйста, прости меня-дурака за то, что не прислушивался к тебе. Помнишь, как я на каждый праздник прилетал в Лондон один? Я так расстраивал тебя тем, что не хотел жениться, обзаводиться семьёй – ну точно идиот! Сейчас я понимаю, что все твои советы были чистой правдой. Я должен идти вперёд, жизнь должна продолжаться, несмотря на случившееся в прошлом… Пап, честное слово, я изменюсь! Поправляйся побыстрее, пап, слышишь? Даю тебе две недели на поправку, не больше, идёт?.. Что потом? Ну, поживём – увидим. Возможно, будет маленький сюрприз… Конечно… Договорились… Разумеется, я навещу тебя сегодня. Я лечу ближайшим рейсом, а ты, пожалуйста, лечи себя! (англ.)


[Закрыть]

Завершив вызов, Дориан в лёгкой растерянности потёр свой подбородок.

– Что случилось с папой, он в больнице?

– Да, видимо услышал новости и переволновался. В целом ничего опасного, гипертонический криз. Там отличные врачи, он скоро придёт в норму… Боже, Аня, мне так стыдно! Я всю жизнь трепал ему нервы своими выходками. Мало того, что сейчас я своей безответственностью осквернил имя его банка, так я ещё и никогда не прислушивался к его советам. Он всегда хотел большую семью, внуков, особенно после смерти мамы начал часто говорить со мной на эту тему, практически в каждом телефонном разговоре напоминал мне о том, с каким нетерпением он ждёт дня моей свадьбы, а я всё отмахивался. Нет, он никогда не давил на меня, наоборот, делал очень деликатные намёки, прекрасно осознавая, что в прошлом я пережил серьёзную трагедию. Я и сам для себя тоже почему-то всегда прикрывался этой трагедией, считая, что мой протест против семейной жизни вполне оправдан. Я полагал, что с высоты своего болезненного опыта имею полное право не считаться с папиным мнением… Ну, ничего. Я сейчас полечу в Лондон и исправлю то, что в моих силах. А когда я вернусь, мы с тобой наконец-то придумаем конец для нашей сказки, хорошо? Сейчас я в любом случае не готов к этому разговору…

– Милый, будь осторожен, пожалуйста!..

– Конечно.

– Обещай мне, что больше никогда не будешь даже думать о суициде!

– Обещаю, Анюта. Прости. Я уже говорил это папе, но повторю по-русски: я законченный идиот. Постоянно рассуждая только лишь о собственных проблемах, я совсем забылся и чуть было не причинил тяжёлых страданий нескольким близким, ничем не заслужившим этого людям. Я совершенно не думал об их благополучии – только о себе, только о своих дефективных чувствах, которые почему-то казались мне важнее всего остального. Мой отец и так в больнице, переживает одновременно и за меня, и за статус банка (неудивительно, ведь банк и родной отпрыск-балбес – это всё, что у него есть). А как бы он себя чувствовал, если бы сейчас лишился сына? Мне страшно представить… Что стало бы с Алексеем Владимировичем – возможно, тот тоже свалился бы с гипертонией, ведь на нём и так лежала немалая нагрузка столько лет подряд. Иногда я даже отказывал ему в отпуске, он работал на износ. Что было бы с тобой, наконец?.. Анечка, я никогда больше не буду так размениваться своей жизнью, как сильно бы я ни страдал. Я теперь понимаю, что каждый новый день – это не наказание, а подарок – безвозмездно данный инструмент, с помощью которого можно сделать жизнь окружающих людей чуть лучше. Поэтому не тревожься за меня, я твёрдо решил жить.

Он замолчал, и мы несколько минут просидели, обнявшись, в полной тишине. Потом он со вздохом проговорил:

– Мне так не хочется с тобой расставаться, но надо закончить кое-какие дела и вылетать. Подожди меня немного, я сейчас позвоню водителю, чтобы он подъехал за тобой, заскочу ненадолго в свой кабинет, раздам распоряжения, а потом тебя провожу!..

Подойдя к своему креслу, он склонился над переговорным устройством и щёлкнул кнопкой связи:

– Лена, мне нужен билет на ближайший рейс в Лондон!

Оказалось, что за то время, пока мы сидели в переговорной, погода сильно переменилась – на улице бушевала гроза. Небо потемнело, скрыв солнце за тяжёлыми, давящими тучами, беспокойный ветер трепал кроны деревьев, лил сильный дождь, и по покатому асфальту плыла пузырящаяся вода. Где-то вдалеке ворчал гром.

– О, it’s raining cats and dogs2424
  Льёт как из ведра. (англ.)


[Закрыть], – ничуть не смутившись, довольно произнёс Дориан, остановившись под козырьком. Вдохновенно поднимая голову, он добавил. – Люблю запах озона!

– Ой, а у меня зонтика нет… – почти одновременно с ним высказалась я.

– Тут идти-то совсем чуть-чуть. Вон там стоит белый инфинити, видишь?

Впереди вдалеке и правда виднелась белая крыша авто. Подъехать ближе водитель не мог – парковка была плотно забита машинами. Посмотрев ещё раз на бурлящие лужи, а потом на свои лёгкие летние туфли, я промямлила:

– Я лучше немного пережду тут, пока ливень утихнет, хорошо?

– После всего того, что между нами было, я бы и не подумал, что ты можешь испугаться простого дождика, – широко улыбнулся Дориан, подмигнув мне. Его настроение было игривым. В следующую секунду он подал мне руку, приглашая на танец, и вывел из-под навеса в самое пекло грозы.

Напевая какой-то вальс, он закружил меня по тротуару под аккомпанемент моих несмелых писков и ойканья. Инстинктивно прижавшись к нему и втянув голову в плечи, я мысленно простилась со своей обувью и одеждой. Я понимала, что если он что-то задумал, то сопротивляться ему, как и всегда, было бесполезно – он ни за что не отпустит меня, пока мы оба не промокнем до нитки. Вместо того чтобы линейно двигаться к спасительному белому внедорожнику, мы с неторопливой грацией вырисовывали эллипсы на тротуаре перед офисом, радуя этим спонтанно организованным балом оторвавшихся от дел сотрудников.

Белая рубашка Дориана прилипла к его груди, очерчивая контуры подтянутых мышц, а волосы, ещё не так давно гладко зачёсанные назад, трогательными прядками упали на лоб и виски, но он, кажется, совсем не переживал ни о своём имидже, ни о «подмоченной» репутации. Его глаза были наполнены искрящейся беззаботной радостью, выливающейся из них через край и стекающей вниз по щекам. Конечно, это скорее всего были струйки дождя, попадавшие ему на лицо, но со стороны выглядело так, будто он плакал от счастья.

Как и полагается прекрасным принцам, он вальсировал умело и очень уверенно, его движения были отточенными до мелочей, практически профессиональными. Наверное, в юношестве он, как любой английский джентльмен, основательно обучался этому искусству. Я же, несмотря на два месяца плотных занятий танцами, едва поспевала за ним, но его это нисколько не смущало, он грамотно и настойчиво вёл меня, не обращая внимания на отдавленные ноги. Ловя на себе мой взгляд, сначала Дориан улыбался, а потом уже откровенно смеялся, и надо мной, и над самим собой. Представляю, как забавно мы, должно быть, смотрелись – вымокшие насквозь, с испорченными дождём причёсками, шмыгающие носами и хлюпающие туфлями…

Крепко поддерживая рукой мою спину, он откинул меня назад и замер в таком положении. Дождь хлынул мне в лицо, вместе с макияжем смывая с него остатки той самой напряжённости, которая присуща женщине, привыкшей скрывать свои эмоции за маской застывших черт. Упругие капельки воды, барабаня по моим щекам, лбу, закрытым векам, буквально вынудили меня расслабиться, а в следующий миг к глазам поднялись жаркие слёзы, сопровождающиеся чувством парящей лёгкости и глубокого высвобождения всех когда-либо упрятанных под мышцами чувств.

Дориан был весел как никогда, он продолжал улыбаться и с видимым интересом наблюдал за моей реакцией. Возвращая меня в вертикальное положение, он произнёс торжественно:

– Вот, оказывается, что имеют в виду поэты, когда советуют танцевать под дождём! Согласись, мы должны были, мы просто обязаны были это попробовать! Не каждый же день считать себя жертвами и тупо мокнуть, правда?

Не дождавшись ответа, он обхватил ладонями моё мокрое от дождя и слёз лицо и поцеловал. И хотя погодные условия вовсе не располагали к длительным поцелуям, мы стояли так довольно долго, не в силах оторваться друг от друга. Время от времени, коротко вдыхая порцию свежего воздуха, на выдохе он шептал мне нежные признания в любви, а потом снова сливался со мной губами.

Гроза закончилась так же резко, как началась. Небо прояснилось и перестало лить на нас воду, и только с козырьков зданий всё ещё стекали редкие капли. Несмелая полоска света пробилась через тучи и рассекла асфальт перед нами на две неравные части. Дориан обнял меня за плечи и, откровенно любуясь моим видом, со смешком сказал:

– Ну, ладно. Я уже достаточно развлёк и тебя, и моих любознательных коллег, которые сейчас приклеились к окнам и пялятся на сумасшедшего главу компании. Пора бы мне тебя проводить, а этих лодырей вернуть к работе.

Он взял меня за руку, и мы не спеша направились к машине, шлёпая по лужам, в которых безмятежно искрился солнечный свет. Посадив меня на заднее сидение, Дориан в очередной раз подмигнул мне, вытащил из кармана брюк какой-то конверт – разумеется, тот тоже был мокрый насквозь – и протянул его со словами:

– Твоя одежда и обувь после нашей прогулки никуда не годятся, но купить тебе новые мы сегодня уже не успеем. Тут пластиковая карточка, которая, к счастью, не боится воды. Я ещё давно выпустил на твоё имя визу, привязанную к одному из моих счетов, но всё никак не было подходящего случая, чтобы её отдать. Я думаю, сейчас это как никогда уместно. Ты смело можешь тратиться на любую материальную и моральную компенсацию. Договорились? Я позвоню тебе перед вылетом!

Чмокнув меня в щёку, он не стал дожидаться, пока я очнусь и начну возражать. Дверь авто мягко захлопнулась, и Дориан лёгким шагом поскакал в бизнес-центр. Переглянувшись в зеркале с водителем, я пожала плечами и смущённо улыбнулась ему.

– Домой, как обычно? – спросил он меня с иронией во взгляде и, увидев мой кивок, добавил тише. – Ей-богу, мистер Белл иногда чудит как ребёнок.

Глава 24. Незавершённый гештальт

На следующих выходных мне позвонил Миша. От него целую неделю не было никаких вестей, и я даже немного волновалась, как бы он тоже не задумал чего-нибудь дурного. Но бодрый голос, послышавшийся в трубке, рассеял все мои опасения:

– Привет, Галкина! Включай первый канал срочно, если ещё не смотришь!

– Не смотрю, у меня вообще телевизор сломался. А что там такое?

– Про твоего Дориана сюжет. Оказывается, у него бизнес прогорел, и он свалил заграницу под предлогом срочной госпитализации, хотя на самом деле просто решил не выплачивать долгов. Вот бедняга, наверное он хотел с тобой попрощаться в субботу, а я его мало того, что к тебе не подпустил, так ещё и всего разукрасил. Надеюсь, он не из-за этого попал в больницу? Очень нехорошо получилось, но я же не знал! Как бы мне теперь извиниться перед ним?

– Мишка, погоди, не части, – притормозила его я. – Наверное, репортёр что-то напутал. У него были проблемы в банке да, но он их уже разрешил. А в больницу попал не он, а его папа, поэтому он и полетел вчера в Лондон.

– Уверена?

– Конечно. Я была у него в офисе и своими ушами слышала, как они общались.

– Ну ладно, тогда прости за беспокойство, – теряя энтузиазм, пробормотал Архангельский и, немного помолчав, добавил. – Хотя всё-таки нет. Я ещё немного тебя потревожу. Можно мне будет повидаться с тобой лично? Обещаю в этот раз без колец. Я чувствую, что мне обязательно нужно выговориться перед тобой. Кажется, теперь мне требуется терапия.

Эти его слова глубоко меня кольнули: я вдруг осознала, что на протяжении всех лет нашей дружбы перед ним выговаривалась исключительно я, а он всегда терпеливо меня слушал, давал советы, поддерживал и никогда не пытался заговорить о себе, о своих переживаниях. Я понятия не имела, что на протяжении стольких лет творилось у него в душе – неудивительно, что его признание в любви оказалось для меня полной неожиданностью. Если бы я была внимательнее к нему, я бы наверняка помогла ему раскрыться передо мной гораздо раньше. С того самого дня, когда наша дружба затрещала по швам из-за внезапно вклинившегося между двумя приятелями обручального кольца, я чувствовала себя стеснённой и виноватой перед Мишей. Мне не очень-то хотелось встречаться с ним глазами, но чувство товарищеского долга в итоге победило – я поняла, что должна выслушать его, чего бы мне это ни стоило:

– Да, конечно. Сейчас? Куда мне подъехать?

– Спасибо! Давай я захвачу тебя из дома, а там дальше решим?

– Хорошо, до встречи!

Ожидая Мишу, я набрала номер Дориана. Мне хотелось выяснить, что из сказанного по телевизору правда, а что ложь.

– Как у тебя дела? С тобой всё хорошо? – от переживаний за его здоровье я забыла поздороваться. – Ты ведь не в больнице?

– Привет, Анечка. В больнице, а откуда ты узнала?

– В новостях недавно сказали.

– Да? Как интересно… А ещё что они наговорили?

– Сказали, что «Роял Ричмонд банк» разорился, а владелец сбежал заграницу, симулируя болезнь. Но я-то знаю, что ты так не сделал бы!

– Это не первый канал случайно?

– Да, он. Значит, ты правда себя плохо чувствуешь?

– Вот так раз, – он проигнорировал мой вопрос и с юмором заключил. – Стало быть, их интервьюер вчера действительно сильно оскорбился. Когда он мне позвонил, я лежал в реанимации после наркоза, плохо соображал и не испытывал ни малейшего желания в стотысячный раз опровергать одно и то же, о чём ему незамедлительно сообщил, но он оказался непонятливым и начал на меня давить. Пришлось немного нагрубить ему, чтобы до него дошло. Видимо, зря я это сделал. Сейчас я ему перезвоню, извинюсь, и мы решим этот вопрос. Спасибо, что сообщила!

– После наркоза? В реанимации?! Дориан, что с тобой произошло?! Что у тебя болит?

– Ничего не болит, милая. Сейчас я уже нахожусь в обычной палате, а завтра меня выписывают, и я сразу же лечу к тебе в Москву. Папе тоже уже лучше. Но он полежит ещё недельку для профилактики.

Поняв, что я, как и журналист, вряд ли получу исчерпывающие ответы на свои вопросы, я сдалась. Мне осталось только в который раз попросить:

– Пожалуйста, береги себя!

В кафе, сидя напротив, Миша поначалу смущался, хотя старался не подавать вида, и долго не мог начать говорить. Он заказал себе салат, но так и не притронулся к нему, зато выпил целых три стакана сока.

– Аня, – сказал он наконец. – Я хочу ещё раз перед тобой извиниться – за то неуместное признание и за драку с Дорианом. Я очень неловко себя ощущаю. Понимаешь, я долгие годы копил свои чувства внутри, убеждая себя, что всё идёт как надо, что всё под контролем. Но вместе с тем в моей жизни ничего не менялось. Я в действительности не шёл к своим целям, а топтался на месте, обманывая самого себя с помощью этих дурацких психологических техник позитивного мышления. Разумеется, я не наблюдал никакого прогресса, внутреннее напряжение с каждым годом росло, и в итоге оно выплеснулось наружу в форме такого, крайне девиантного для меня, поведения. Я ведь никогда не дрался ни с кем, даже в детстве. Не говоря уж о том, чтобы делать кому-то предложение, тем более такое опрометчивое. Да что там предложение, у меня даже девушки никогда не было. Представляешь себе такое, двадцатипятилетний девственник?.. Мне самому не верится…

Он выпил залпом ещё полстакана сока, а потом стыдливо обхватил голову руками, опираясь локтями о стол и пробормотал:

– Что-то я отошёл от темы. Речь ведь совсем не об этом. Знаешь, я… я долго не решался тебе признаться в своих чувствах, в этом, наверное, моя главная ошибка. Когда на первом курсе я увидел тебя, я сразу влюбился по самые уши. Но ты казалась мне такой серьёзной и неприступной, была постоянно занята учёбой, зубрила то одно, то другое – мне неловко было отрывать тебя от занятий.

– Да, на первом курсе я именно такой и была, – я кивнула, улыбнувшись. – Прилежная ученица, почти отличница.

– Я старался изо всех сил помогать тебе с учёбой и из-за этого как безумный ботаник до трёх часов ночи грыз гранит науки – чтобы в случае необходимости подсказать что-то дельное. А потом, на втором курсе, внезапно появился Паша. Тогда мне стало понятно окончательно, что единственная тема, которую мы с тобой можем затрагивать в разговорах – это наша общая, профессиональная. С одной стороны меня это огорчило, ведь я хотел не только болтать с тобой между лекциями, а быть рядом вечерами и по выходным, но с другой – я обрадовался, потому что мне боязно было признаваться в своей любви, и теперь у меня появилась уважительная причина этого не делать.

– Но мы же с ним быстро расстались…

– Да, в конце второго курса он тебя бросил. Я переживал ваш разрыв вместе с тобой и, видя, как тебе больно, старался поддерживать тебя, насколько это было возможно. Я хотел дать тебе время отойти от тяжёлого расставания, но твоя депрессия не уходила, а, напротив, только прогрессировала, со временем она перекинулась на другие сферы твоей жизни – ты стала хуже учиться, потеряла жизненные ориентиры, разочаровалась в своей будущей профессии…

– Это точно. На третьем курсе, к тому же, меня сильно подкосила практика.

– Да. Я подумал, что это не лучшее время для признания в любви и занял выжидательную позицию. Я всегда был рядом, всегда был готов прийти на помощь, но не просил ничего взамен. Примерно тогда же я понял, что отношения со мной были бы для тебя бесперспективными – ну кому нужен нищий студент-медик? Поэтому уже на третьем курсе я начал искать работу. Я устроился на ночную смену в колл-центр банка, спал по четыре часа в день, но был непередаваемо счастливым, мизерными шажками двигаясь к своей мечте. Кстати, как только моя зарплата стала позволять, я не удержался и всё же влез в кредит. Я купил авто, чтобы после занятий подвозить тебя до дома – таким образом мне удавалось подольше с тобой пообщаться… Если же в конце месяца у меня неожиданно оставались лишние средства, я не тратил их на себя, а откладывал. Копил на свадьбу.

– Миша, я поражена…

– На четвёртом курсе, – коллега, казалось, никак не реагировал на мои удивлённые реплики, – когда мы стали выбирать специализацию, я слепо доверился в этом вопросе тебе. Конечно же, я хотел продолжать учиться с тобой вместе, на одной кафедре. Самому мне была больше интересна офтальмология, но ты выбрала психиатрию, и я без раздумий к тебе присоединился, выдав это за своё собственное решение.

– Подожди, стой! – в изумлении прервала его я. – Ты, успешный психиатр с красным дипломом, клинический психолог, психотерапевт-психоаналитик, научный сотрудник кафедры психиатрии… студент-отличник, которому на защите выпускной работы рукоплескал весь актовый зал… ты – хотел стать офтальмологом?!

Миша спокойно пожал плечами:

– Да.

Я сидела в ошеломлении, не зная, что сказать.

– Я просто решил, – пояснил Миша, – что в любой сфере, даже если к ней нет особого интереса, нужно делать всё возможное, чтобы быть максимально полезным для пациентов и круга близких людей. Да, иногда мне трудно давалось осваивать психиатрию, а иногда скучно, но у меня был превосходный стимул – иметь больше общих тем для разговора с тобой. Всеми своими успехами я обязан только тебе.

На мои глаза навернулись слёзы.

– Мишечка, можно мне тебя обнять?.. – я сорвалась с места и буквально подбежала к нему, но он, вскочил и отпрянул на несколько шагов назад, вытянув перед собой раскрытые ладони рук.

– Нет, Анюта, это лишнее!

– Ты в первый раз за всё время назвал меня Анютой!..

– Да? Возможно. Я просто хотел сказать, что объятия не нужны, потому что я говорил всё это не для того, чтобы вызвать тёплые чувства с твоей стороны. Это было бы подло – пользоваться своими профессиональными умениями, которые я получил благодаря тебе, против тебя же. Мне просто нужно было излить душу, я дошёл до пределов своего терпения. Я хочу закрыть эту главу в своей жизни, осознать и выговорить свои эмоции до самого конца. Завершить, наконец, этот незавершённый гештальт, сковывавший меня столько лет, не позволявший знакомиться с другими девушками, даже когда я уже понял, что ты не ответишь мне взаимностью. Я ведь тоже хочу семью, детей… Ты думала, наверное, что я книжный червь, которому это не надо или не интересно, но нет, это не так. Я, так же как и все, хочу – и всегда хотел – любить и быть любимым.

Сев обратно за стол, я высморкалась в салфетку, с трудом сдерживая слёзы. Мне снова захотелось курить – я потянулась за сигаретами, но Архангельский мягко дотронулся до моей кисти, сжимающей пачку, придержал её в статичном положении и продолжил:

– Знаешь, я никогда не забуду ту ночь, когда я увидел тебя спящей. Пусть это был всего лишь десятиминутный медикаментозный сон, пока Андрей тебя штопал, но я всё равно был очень растроган. Этого времени мне хватило, чтобы окончательно сойти по тебе с ума и чуть позже, на твоей кухне, позволить себе ужасную вольность…

– Значит, мне не показалось! – воскликнула я, позабыв про никотин. – А я решила, что это меня так глючило после наркоза.

– Нет, я правда всей душой и телом желал близости с тобой. Если бы не позвонил Эдик, кто знает, возможно, я совершил бы непоправимое и навсегда упал бы в твоих глазах… А потом, когда у тебя начались панические атаки – тебе казалось, что я обращался с тобой очень грубо, но знала бы ты, каких трудов мне это стоило! Больше всего мне в те моменты хотелось прижать тебя к себе, зацеловать, убаюкать, сюсюкаться с тобой, ухаживать и быть рядом до конца своих дней. Но я понимал, что если я поступлю так, то, воспользовавшись твоим страхом, я навсегда привяжу тебя к себе. Такая стратегия поведения сделала бы тебя наркотически зависимой от моей заботы. Возможно, чтобы не терять эту заботу, ты даже вступила бы со мной в личные отношения, руководствуясь всё тем же страхом остаться без поддержки, только это тоже тебе не помогло бы. Когда живёшь с нелюбимым – невроз только крепчает… Нет, нежничать с тобой мне было нельзя, иначе я окончательно ослабил бы тебя психологически, а этого я не хотел, несмотря на огромную личную выгоду. Я же всё-таки доктор, я давал клятву Гиппократа… – ласково, но настойчиво он вынул из моей руки упаковку сигарет, опустил её в тарелку со своим нетронутым салатом и отодвинул всё это на дальний край стола. – Ну, а что было потом, ты знаешь. Уехав от тебя обратно в общагу, я безумно скучал и не мог ничем отвлечься от мыслей о тебе. Тогда-то я и решил пойти ва-банк и признаться в своём чувстве, хотя понимал в глубине души, что оно безответное. Мои дальнейшие действия не подчинялись здравому смыслу и были продиктованы исключительно отчаянием. Я сделал одно предложение, получил невербальный отказ, но через неделю решился на второе. Какое счастье, что наша случайная встреча с Дорианом не дала мне этого сделать! Избил я его тоже, конечно же, от безнадёжности. Я очень переживал за твоё душевное состояние, особенно после того как прошёл с тобой через паническое расстройство, и стремился оградить тебя от его пагубного влияния. Ты знаешь, я никогда не одобрял вашего союза, и дело тут не в ревности, а в его неустойчивой психике. Аня, я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Нет, не так. Я хочу, чтобы мы оба были счастливы, пусть даже не вместе.

Он замолчал, и мы ещё долго сидели в полной тишине, скользя стеклянными, какими-то загипнотизированными взглядами по поверхности столика. И вдруг я неожиданно для самой себя произнесла: