Текст книги "Ущипни меня. Сказка на ночь"

* * *

Жаркие бразильские страсти, бушевавшие в то утро у Саши дома, окончательно помогли мне спуститься с небес на землю. Из раскрытых окон двухэтажного коттеджа до меня ещё издалека донеслись рассерженные женские крики. А когда я подъехал ближе, мне пришлось поднять стёкла, чтобы спасти себя от оглушения. Боже, – подумал я тогда, – как хорошо, что я не женат!

Уверен, весь посёлок слышал, как орала эта баба. Назвать мадам Коршунову по-другому у меня на тот момент не повернулся бы язык – душераздирающие, истерические вопли едва ли могли охарактеризовать её с лучшей стороны. Сплошные оскорбления и ругательства: «Ты… ты… ты…», – это единственное, что я могу процитировать, все остальные слова были крайне нецензурными. Теперь понятно, кто научил Алекса так плотно материться.

Мне стало противно, я поёжился. Конечно же, я сразу вспомнил о Марине – о том, как деликатно и тихо она плакала на моём плече – и мне непреодолимо захотелось обратно в астрал. Я снова подметил про себя, что сны во многом гораздо приятнее и осознаннее этой агрессивной, тяжёлой реальности с бешеными, вовсе не женственными женщинами.

Кстати, а вот Сашу мне на этот раз не в чем было упрекнуть, друг вёл себя на удивление ласково. Я слышал его неудачные попытки вставить в монолог супруги несколько нежных фраз, начинающихся с «Милая…», «Дорогая…», «Любимая…». Наконец, сдавшись, он проговорил что-то вроде:

– Радость моя, мне надо мчаться на работу. Сегодня я вернусь пораньше, и мы обязательно всё обсудим! Ну, дай я тебя поцелую!.. Побежал!

Нет ничего удивительного в том, что, садясь ко мне в машину, он был бледен как полотно. Да она его в могилу сведёт, – посетовал я и тут же подсунул ему конфетку, валявшуюся в бардачке. Алекс без слов закусил её зубами и, закрыв за собой дверцу, облегчённо выдохнул.

– За что она на тебя так взъелась? У неё ПМС?

– Нет, хуже.

– Что может быть хуже?

– Она нашла мою переписку с Алиской. Зараза, говорил этой дуре – не пиши мне по вечерам, но та как специально строчит…

– А что там, в переписке?

– Как что, интимные подробности нашей тайной жизни, конечно. Вернее, уже не тайной.

Я посмотрел на него с сожалением, не зная, что сказать. Вообще-то я не раз его предупреждал, что всё тайное в итоге неизбежно становится явным, и сейчас я тоже вспомнил эту всем известную прописную истину, но озвучивать её заново не стал. Теперь, когда всё уже случилось, нужно было как-то поддержать товарища, а не добивать его нравоучениями. В любом случае ведь уже ничего не изменишь.

– Да, дела… – я постарался не выдать голосом своих эмоций. – И что теперь?

– Орёт, что подаст на развод, – хрипло проговорил Алекс. – Надеюсь, что сейчас перебесится и успокоится. Закажу ей сегодня цветов, подарков каких-нибудь – глядишь, остынет. Разводиться нам ни в коем случае нельзя.

– Да, у вас же ребёнок.

– Жеребёнок, – хмуро исказил Саша мои слова. – Нет, не в этом дело.

– Скажи… – неуверенно начал я, – а ты вообще… Ты любишь её?

Товарищ затравленно взглянул на меня. Я видел, что ему неприятен был мой допрос, и всё же он нашёл в себе силы выйти на откровенный разговор:

– Рано или поздно по-любому пришлось бы тебе это поведать. К тому же, сейчас мне и правда нужно кому-то высказаться, иначе я сойду с ума. Только, пожалуйста, давай уедем отсюда поскорее! Ещё не хватало, чтобы она выбежала за мной вслед, мне и так перед тобой ужасно стыдно.

В этот момент, словно подтверждая его опасения, щёлкнул замок передней двери коттеджа. Испугавшись, что сейчас воочию столкнусь с этой фурией-домохозяйкой, я, не оглядываясь, вжал газ. «Пежо», взвизгнув резиной, пулей унёсся прочь, подальше от дома Коршуновых.

Удирая, в боковом зеркале я увидел, как через глухой металлический забор перелетел высоко подброшенный Сашин мобильник – между прочим, огромный смартфон последней модели – и шлёпнулся позади нас на проезжую часть. Даже если бы он меня попросил, клянусь, я бы не стал останавливаться. Телефон скорее всего погиб, а мы, в отличие от него, ещё могли спастись. Стрелка спидометра подпрыгнула ещё на несколько делений вверх.

– Знаешь, – сказал я, выруливая с просёлочной дороги на шоссе, – это так странно…

– Что именно?

– Я почему-то не вижу ни твою ауру, ни её, хотя по идее её аура должна была быть ярко-красной и широкой. Энергетику злящихся людей видно даже через стены, да и вообще, она заметна на большом расстоянии.

Я ожидал, что Алекс снова огрызнётся в ответ на байки о нефизическом, но сегодня он отнёсся к моим речам на удивление благосклонно. Он даже не покрутил пальцем у виска, вместо этого на полном серьёзе переспросил:

– Что вообще такое эта твоя аура? Это душа?

– Ну, что-то вроде того.

– А вдруг у меня её нет?

– Как это нет?

– Может я уже давно продал её в обмен на все свои достижения.

Такого я от него услышать никак не ожидал, поэтому удивился и прервался, а Алекс тем временем продолжал:

– Понимаешь, иногда мне кажется, что я вообще не живу. Просто существую, от работы до работы. Ты себе не представляешь, как я ненавижу этот бизнес! Но бросить его не могу, потому что вбухал туда много сил, и теперь жалко отступать. Я продажный человек, Макс, до самых костей. Казалось бы, я делал всё это для себя, но в итоге я пуст, у меня ничего нет. Ничего, даже ауры.

– Почему ничего, а семья?

– Ага, особенно семья… Чёрт меня дёрнул на этот брак! Каждый день видеть опостылевшую женщину. Ещё и больную истеричку к тому же.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь.

Нет, он не преувеличивает, – услужливо подсказал мне мой внутренний голос. – Это он ещё смягчил. Больная – не то слово.

– И всё же, ты любишь её? – я повторил свой вопрос. – Или любил когда-то?

– Нет, никогда. Поначалу хотя бы трахаться было прикольно, а с тех пор, как она родила, даже этого уже не хочется. Её, разумеется, кесарили – рожать самостоятельно таким идиоткам не дают, в итоге у неё отвратный шрам на животе, и кожа над ним провисла. Выглядит мерзко, я предлагал пластику, но она, дура, вопит, что я должен любить мать своего ребёнка любой. А как мне её полюбить, если тело потеряло форму, а до её души мне и вовсе никогда не было дела!..

– Зачем тогда ты женился?

– Я женился не на ней.

– Не понимаю. А на ком же, если не секрет?

У меня создалось впечатление, что Саша, как и я, начинает потихоньку трогаться умом, вот и несёт всякую околесицу. В доказательство моим догадкам в следующий миг он с отстранённой лёгкостью произнёс:

– Не секрет. Я женат на погонах.

– На каких ещё погонах?

– Такие, знаешь, со звёздочками… – видя на моём лице неприкрытый скептицизм (я уже тянулся к сотовому, чтобы вызвать ему неотложку), он поспешно пояснил. – Речь о погонах её отца. Он генерал.

– Вот оно как! – я выдохнул с каким-то своего рода облегчением. Вопреки моим самым страшным опасениям, с рассудком Алекса всё было в порядке. Ну, конечно, если можно назвать фиктивный брак здравомыслием.

В любом случае, его лаконичное признание многое лично для меня объяснило: и то, зачем он так быстро расписался – всего через пару месяцев после знакомства, и то, почему не позвал никого из друзей на свою свадьбу, и его категоричные отказы знакомить меня с женой. Значит, любовью там и правда не пахнет, по крайней мере с его стороны. Тогда для чего же он всё это затеял?..

– На самом деле, всё банально до неприличия, – словно прочитав мои мысли, ответил Саша. – Ты уверен, что хочешь об этом слушать? Это долгий разговор.

Посмотрев на плотную утреннюю пробку, простирающуюся вдаль насколько хватало взгляда, я пожал плечами:

– Мы в любом случае тут надолго. Так что не торопись, рассказывай.

– Окей. Мы познакомились четыре года назад в отделении полиции.

– Где?!

– Макс, если ты хочешь дослушать эту историю до конца, будь добр, не перебивай. Мне и так тяжело говорить.

– Прости.

– Она закончила университет МВД и работала следователем. Как её только туда взяли – я не знаю, потому что она уже тогда была клиентом психиатра. После болезненного расставания с парнем несколько месяцев лечилась в дурке. Депрессия, анорексия, истерические срывы и прочий бред. Конечно, мне сразу стоило насторожиться, но я подумал – мало ли, девчонка молодая, доверчивая. Ну потрепали ей нервы, не выдержала, с кем не бывает…

Глава 10. Чёрная полоса

Её отец – Константин Михайлович, генерал внутренних войск – во что бы то ни стало хотел наладить положение дел на личном фронте своей единственной дочери. Причём так, чтобы сразу на всю жизнь. Поначалу у него ничего не получалось, а потом под его горячую генеральскую руку попался я. Да ещё как попался – практически без надежды на спасение.

В то время я активно занимался развитием компании, вкладывал в неё все имеющиеся у меня силы. Понимая, что честным трудом в наш век много не заработаешь, я прибегал к различным тёмным махинациям. Сначала это было мелкое хулиганство, но постепенно аппетиты росли, а с ними и масштабы мошенничества. Знаю, ты меня сейчас упрекнёшь, я и сам себя корю каждый божий день. Если бы мне представился шанс вернуться в прошлое и пообщаться с двадцатипятилетним самим собой, я бы посоветовал ему не лезть в те грязные делишки. Однако в тот момент старших советчиков рядом не оказалось. Кто знает, если бы мой отец не умер, когда мне было всего десять, может, он успел бы передать сыну хоть немного своей мудрости. Увы, не срослось. Поэтому таким я и остался – инфантильным придурком, мыслящим как школьник. Мною двигала жажда наживы – как осёл, которому показали морковку, я ничего не замечал дальше собственного носа.

Я видел, как трудно было моей матери растить меня в одиночку. Её зарплата оставляла желать лучшего, мы едва сводили концы с концами. Поэтому, как только я оброс необходимыми связями, я сразу же окунулся в бизнес – а сделал я это очень рано, ты помнишь, уже в двадцать лет. С тех пор единственной моей целью стали деньги. Много, бесконечно много денег…

К двадцати шести я окружил себя такими же людьми – продажными, алчными, без внутренних тормозов. Людьми, для которых слова «совесть» и «общественная мораль» – не более чем пустой звук. Они возглавили отделы моей компании, и вместе мы продолжили нарушать все возможные статьи уголовного кодекса. Эти ребята нравились мне тем, что у них напрочь отсутствовал мозг и, как следствие, инстинкт самосохранения. Они искренне полагали, что их никогда не вычислят, что сажать за решётку будут других, а они, несмотря на всё содеянное, останутся неприкосновенными и при этом купающимися в ворованных деньгах. Индюки вроде Анатолия – вот какие люди были мне на тот момент нужны.

В общем, не хочу вдаваться в подробности, добавлю только, что сам я всегда в глубине души знал – так просто нам это не сойдёт с рук. Рано или поздно нас должны были накрыть, и тогда наша банда, включая меня, села бы далеко и надолго. Именно поэтому я держал тебя на расстоянии от этого всего и не назначал на должность руководителя, а вовсе не потому что считал недостаточно способным. Я не хотел делать тебя соучастником наших преступлений.

Мы и сейчас не всегда поступаем честно, но по сравнению с тем, что я проворачивал раньше, это цветочки. Да и, к тому же, у нас есть крыша в лице генерала – он любит меня как родного сына и не даст мне пропасть, какими пакостями я не занимался бы. Единственное, почему я по-прежнему не торопился тебя повышать – я боялся, как ты это всё воспримешь. Кто знает, возможно ты разругался бы со мной и уволился. Вот я и тянул до последнего с этим разговором. Но сейчас, когда всё затрещало по швам, тебе пора узнать горькую правду, а дальше уже решай сам. Если потребуется – я без вопросов подпишу твоё заявление об увольнении…

Так вот, а теперь история. Четыре года назад, в один прекрасный день, не предвещавший поначалу никакой беды, в мой кабинет ворвались пятеро вооружённых оперативников. Впрочем, оружие им не пригодилось – сопротивления я оказывать не стал, зная, что это только ухудшит моё положение. Всё прошло тихо и мирно: мне предъявили постановление о задержании и защёлкнули на запястьях наручники. Спустя несколько часов я оказался в изоляторе временного содержания.

Ещё чуть позже меня вызвали к следователю, предварительно предложив получить бесплатную юридическую консультацию, однако с целью экономии времени я от неё отказался, равно как и от участия в допросе защитника. Я понимал, что даже сам адвокат Дьявола – в случае, если бы рогатый согласился мне его на время предоставить – и тот не отмазал бы меня от тюремного заключения.

Следователем оказалась совсем молодая девушка – передо мной сидела стройная эпатажная брюнетка. Даже не знаю, что именно в её образе зацепило меня больше всего: то ли тёмные глаза – неестественно большие, с красноватым отблеском (наверное, линзы – подумал я), то ли яркая подводка, которой они были обведены, то ли иссиня-чёрное, оголяющее шею, короткое каре. А может быть, мне понравились её бесцветные губы или аккуратный, аристократический профиль лица. Одно могу сказать совершенно точно – я заинтересовался её внешностью настолько, что при всём желании не смог этого скрыть. Уголки моих собственных губ сами собой поползли вверх.

Видя, что я улыбаюсь, она стушевалась, опустила глаза и принялась перебирать документы в своей папке, ища необходимый бланк. Руки её не слушались, бумаги не находились, а из-под манжета рубашки, к тому же, очень некстати выскочил браслет – тонкая серебряная цепочка с кулоном в виде анкха1010
  Анкх (египетский крест) – один из самых известных ритуальных символов древнего Египта, знак вечной жизни. В настоящее время является частью символики готической субкультуры.


[Закрыть].

– Я тоже в юности был готом, – с пониманием подметил я, указывая на украшение. Мне хотелось как-то приободрить её и показать, что я настроен доброжелательно.

Однако от моих слов брюнетка смутилась ещё больше. Промолчав, она поспешно убрала подвеску обратно, а потом наконец-то выудила протокол допроса и выложила его на стол. С облегчением выдохнув, оправила свой китель, проверяя, хорошо ли он на ней сидит, и только после этого снова решилась на меня взглянуть. Её щёки, ещё секунду назад белые, заметно порозовели.

– Как вас зовут? – она обратилась ко мне настолько робко, будто это я был следователем, а вовсе не она.

– Вам полностью?

Девушка еле заметно кивнула.

– Коршунов Александр Константинович.

– Число, месяц, год рождения?

– 10 ноября 1985 года.

Внося дату в протокол, она отметила задумчиво:

– Значит, вам всего двадцать шесть…

– Так точно. А вам? – не знаю, зачем я это ляпнул, наверное, хотел ещё раз попытаться разрядить обстановку.

– Двадцать два, – негромко ответила она, но тут же спохватилась. – Это к делу не относится.

Дальше юная следовательница задала мне ещё несколько формальных вопросов (в том числе с особым интересом навела справки о моём семейном положении) и старательно внесла ответы в соответствующие графы. Не прошло и двадцати минут, как мы смогли перейти к сути дела:

– Александр Константинович, вы обвиняетесь в мошенничестве, то есть хищении чужого имущества или приобретении права на чужое имущество путем обмана или злоупотребления доверием, совершенном организованной группой лиц в особо крупном размере, иными словами, в преступлении, предусмотренном частью 4 статьи 159 Уголовного Кодекса Российской Федерации. Скажите мне, пожалуйста, – она умоляюще на меня взглянула, – вы признаёте свою вину?

– Признаю.

– Вы согласны сейчас дать полные и правдивые показания по этому делу?

– Разумеется. А зачем ещё, по-вашему, меня сюда привели?

– Тогда подпишите здесь, – дрожащими пальцами она придвинула ко мне лист протокола и ручку.

– Да вы не бойтесь так, – подбодрил её я. – Я вас не трону. Сами же сказали, я всего лишь мошенник, а не серийный убийца.

Девушка, снова встретившись со мной глазами, едва различимо закусила губу. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, затем она со вздохом прервала затянувшуюся паузу:

– Что ж, давайте начнём.

Следующие два часа я во всех подробностях рассказывал ей о том, какими махинациями занималась наша компания – объяснял, что именно мы делали, как, а главное, зачем. С одной стороны, мне хотелось пожалеть её и отпустить пораньше, но с другой – сократить свой рассказ я не мог, потому что наворотил я за последние несколько лет немало. Однако следовательница, казалось, вовсе не спешила завершать допрос и отправляться домой, она слушала меня взахлёб и всё чаще забывала за мной записывать – изредка мне даже приходилось напоминать ей об этом. А когда, наконец, все мои приключения до мелочей были зафиксированы на бумаге, девушка кашлянула, поблагодарила меня охрипшим от долгого молчания голосом и добавила совсем тихо:

– Безусловно, ваше чистосердечное признание будет учтено следствием, однако на данный момент отпустить вас под подписку о невыезде не представляется возможным. Сегодня я направлю в суд ходатайство о заключении под стражу, и в течение двух суток вас переведут в СИЗО, где вы пробудете вплоть до окончания срока предварительного расследования по вашему делу. Пока это всё, что я могу вам сказать.

– Этого более чем достаточно, благодарю.

Мы попрощались. С некоторым, как мне показалось, сожалением она распорядилась увести меня обратно в камеру, и я послушно проследовал с конвоиром.

Ночью я спал относительно спокойно, не считая того, что мне, словно в каком-то бреду, мерещились во сне её глаза. Два этих чёрно-красных омута буквально преследовали меня, куда бы я ни шёл. На несколько секунд я просыпался, отмахивался от наведённого морока, но потом опять погружался в дремоту и снова видел перед собой их неестественный кровавый блеск.

Эта пытка закончилась только с приходом утра, когда меня разбудили, чтобы ещё раз отвести в комнату для допросов. На сей раз идти туда я не торопился, справедливо возмущаясь, что вчера уже всё рассказал «той вашей девочке», а сегодня хотел бы отоспаться перед переездом в следственный изолятор, но доводов моих никто не слушал. На мои реплики вообще не обращали никакого внимания.

И лишь войдя в кабинет, я понял, в чём была причина такого немногословного поведения со стороны конвоя. У меня самого незамедлительно пересохло во рту, и поток ругательств в одночасье иссяк. За столом, пристально глядя мне в глаза, сидел зрелый мужчина в генеральской форме.

Дверь помещения захлопнулась, отрезав мне путь к спасению, и я вынужденно опустился на табуретку напротив генерала. Ничего не говоря, мужчина внимательно сверлил меня взглядом. Это продолжалось минуту, не дольше, но за эти мгновения моя голова успела наполовину поседеть. Наконец, сжалившись, он показательно выложил перед собой протокол моего допроса и заговорил:

– Что ж, кто у нас тут… Александр Константинович, – хотя он и назвал меня по имени-отчеству, в интонации его голоса сквозила издевательская, нарастающая с каждым новым словом, ирония. – Двадцать шесть лет. Не женат. Образование, между прочим, высшее. Родился – подумать только – десятого ноября, в день сотрудника МВД! Но самое главное – он, оказывается, сын высокопоставленного человека!..

– Мой отец умер шестнадцать лет назад, – не сдержался я.

– Знаю, знаю. Земля ему пухом. Мы с твоим отцом – моим тёзкой – вместе служили. Одно время я, кстати говоря, частенько появлялся у вас дома, и даже тебе, балбесу, конфеты приносил. Кто же знал, что из тебя такое вырастет!

– Извините, я вас не помню.

– Конечно не помнишь, мелкий был слишком, да и я с годами не молодею. Но речь не об этом. Что же это ты, негодяй, позоришь честь полковника Коршунова? Ещё и по сто пятьдесят девятой надумал сесть – ох, не с лучшей стороны ты красишь своего отца! И не стыдно тебе?

В тот момент мне показалось, что со мной, устами своего старого приятеля, говорит сам папа – настолько по-свойски, по-родительски он меня отчитал. Я словно снова стал маленьким ребёнком: не сдержавшись, я закрыл руками горящее лицо, согнулся над столом и разрыдался. Мои приподнятые плечи неконтролируемо тряслись.

– Ладно-ладно, – немного подождав, генерал примиряюще меня остановил. – Хватит рыдать, послушай-ка теперь лучше мою семейную историю. Она не менее печальная.

Я удивлённо взглянул на него сквозь пальцы.

– Год назад я чуть было не потерял дочь. После тяжёлого расставания с молодым человеком, с которым она встречалась ещё со школы, моя девочка попыталась совершить суицид. К счастью, я в тот день вернулся домой пораньше и успел вызвать скорую, её реанимировали. Потом она лежала в больнице – месяц в обычной и два месяца в психиатрической. Она отказывалась есть, сильно похудела, ни с кем не говорила и не хотела никого видеть. Мы тогда еле вытянули её, с трудом смогли вернуть к нормальной жизни. В прошлом месяце она даже решила выйти работать, сама попросила меня помочь ей восстановиться на службу. Всё бы хорошо, вот только родительское сердце не обманешь – в её тусклых глазах по-прежнему не было заметно стремления жить, она ходила будто бы в трауре, редко улыбалась, а мыслями вечно витала где-то в прошлом. Но вчера за ужином, впервые за этот год, я увидел на её щеках румянец, а во взгляде – сияющие искорки. Она тараторила, не переставая, рассказывала нам о том, как прошёл её рабочий день. О делах, которые она закрыла…

Даже в этот момент я ещё не понимал, к чему он клонит. Я недоумевал, зачем он вообще начал говорить со мной о дочери.

– Но в общем-то, – Константин Михайлович озадаченно вздохнул, – чего ходить вокруг да около, она рассказывала преимущественно про тебя.

– Про меня?!

– Да. Вот про эти твои художества, – он помахал передо мной протоколом допроса. – А теперь попробуй догадаться, о чём она спросила меня чуть позже, перед сном?

Его тёмно-карие глаза буквально прожигали моё лицо – смотрели пристально и не отрываясь. Так и не дождавшись от меня какой-либо реакции, он ответил сам:

– Она спросила, есть ли хоть небольшая надежда, что в суде тебе дадут условный срок. Условный срок – ну не нонсенс ли, учитывая всё содеянное тобой!

– Согласен, это нечто из области фантастики.

– Примерно так я ей и объяснил. Любой судья совершенно точно впаял бы тебе по полной, не посмотрев на чистосердечное признание, и был бы прав. Где это видано, к двадцати шести годам… А впрочем, неважно. Всё равно тут нет состава преступления.

– Простите, что?!

Наверное, я ослышался, – предположил я. Или генерал, занервничав, оговорился. Но поправляться в своих словах, к моему превеликому удивлению, он не стал.

– Знаете, Александр Константинович, я искренне полагаю, что после всего того, что моя дочь вчера для вас сделала… – с показательной медлительностью он разорвал протокол допроса сначала на две части, а потом на четыре. – После всего того, что она для вас сделала, вы обязаны как минимум пригласить её в ресторан.

Следом за протоколом на мой стол упало ходатайство о заключении под стражу, а ещё чуть позже все остальные документы из моего досье. Опустошив папку, генерал вручил её мне со словами:

– Ваше дело закрыто, – и, не прощаясь, первым покинул помещение.

Не могу описать, что я в тот момент ощутил. Наверное, точнее всего будет сказать, что за моей спиной выросли крылья…

Выйдя из полицейского участка, я взглянул на часы. До начала рабочего дня оставалось полчаса, и я решил дождаться свою спасительницу у входа в отделение. На улице шёл снег. Кажется, на дворе тогда стоял декабрь. Да, точно, я был ещё в демисезонном пальто. Крупные пушистые снежинки падали на мои плечи, на непокрытую голову, а потом и на поднятое к небу лицо. Белыми мушками они садились на мои расставленные в стороны ладони. Впервые за всю свою жизнь я ощутил дурманящий вкус свободы, которую раньше не осознавал и, соответственно, не ценил. Зимний воздух пьянил меня, я был вне себя от счастья.

Едва на горизонте обозначился знакомый мне худощавый силуэт, я со всех ног бросился к девушке, чтобы поскорее отблагодарить. Она же, увидев меня, испуганно ахнула, зажала рот рукой и, побледнев ещё сильнее, потеряла сознание от нахлынувших чувств.

Хотя изначально я не планировал её трогать (трогать дочку генерала до свадьбы – опасное предприятие), упасть я ей всё же не дал. Я подскочил к ней, подхватил на руки и дотронулся замёрзшими пальцами до её щеки, приводя в чувства.

Почти тут же она открыла глаза. Наши взгляды снова встретились и теперь уже не могли оторваться друг от друга. Слабая и беззащитная, она лежала в моих объятиях, а я – наивный – растроганно улыбался, даже не подозревая, во что всё это со временем может вылиться…

– А во что это вылилось? – хрипло спросил я, вклинившись в его монолог.

– Как будто ты сам не видишь, – ответил он совсем тихо. Казалось, вместе с долгой исповедью его покинули последние силы. – В обременительный брак, из которого у меня только один выход – на гильотину. Я получил хуже, чем десяток лет тюрьмы. Я продал себя в пожизненное рабство! А аура… я где-то читал, что её нет у тех, кто скоро умрёт.

– Алекс, типун тебе на язык!..

– Взять хотя бы вчера, – не слушая меня, он гнул свою линию. – Посмотри, смерть ходит за мной по пятам, это понятно даже дураку.

– Я не знаю, почему она за тобой ходит, – мой голос, неожиданно для меня самого, зазвучал уверенно и категорично, – но одно могу сказать точно: пока я рядом, она до тебя не доберётся. Я лично за этим прослежу! Поэтому давай-ка ты успокаивайся. На, выпей водички, и будем думать, как помирить тебя с твоей женщиной. Вот увидишь, она скоро остынет. Слишком уж она тебя любит.

Интуиция снова меня не подвела. Нам даже не пришлось ничего специально предпринимать. Пока мы пробирались через пробку к офису, на второй Сашин телефон пришло сообщение с извинениями. Негромко выругавшись, друг не стал на него отвечать и сделал вид, что ему наплевать на милость супруги, но по его поведению я понял: на душе у него стало полегче. Черты его лица разгладились, приподнятые в напряжении плечи расслабились, он откинулся на спинку сиденья и, опустив стекло, глубоко затянулся уличным воздухом. Я тоже с облегчением перевёл дух. Похоже, казнь Коршунова отменялась, можно дышать спокойно.

– Сегодня расстанусь с Алиской, – твёрдо произнёс он через несколько минут.

– Это правильно. Давно пора.