Читать книгу "Исповедь"
22
В нашем взаимном безмолвии прошло ещё несколько дней. Я не мог не заметить, что в нём царила боязнь нарушить наше молчание, а мне не давало покоя выпытать у него, что он думает и как относится к предстоящему приезду своего отца. Но по его показному недоумению я лишь способен был догадаться, что он и понятия не имеет чем предзнаменовано такое неожиданно появившееся участие в его жизни, со стороны отца. Вовсе и не предполагая о его намерении, пронзить наше безмолвие своими выпадающими на поверхность волнениями на сей счёт, он с шатким своеволием завёл разговор.
«Эмиль, у меня не получается разобрать, с каких это пор он вознамерился хоть раз не проявить привычное для него отцовское безучастие, в моей широко привольной пороками жизни?», в удивлении нахмурив брови, спросил меня Александр.
Я, не сразу ответив ему, уставился в окно, осветлявшее комнату, в которой мы обедали испепеляющими лучами знойного солнца, все укромные уголки через девственную проницаемость стёкол. Посмотрев в него, я увидел призму, через которую безжизненно волочились изнурённые люди, которых съедала жара. Кто-то возвращался с работы, другие, по всей видимости, с магазинов, а некоторые просто невольно оказались вынужденными простоять под безжалостным солнцем в ожидании кого-то. Какое всё-таки это отвратительное время года, лето столь приятное по созвучью слово, наполненное многообещающими надеждами, на бесконечно радостное времяпрепровождение. Но вся её взметённая радость, тщедушно отнимает наши, казалось бы, неиссякаемые силы, и окутывает нас на трёхмесячное бездействие, которое мы непроизвольно подвергаем сну. Незатейливо отмахиваясь от встрепенувшихся мыслей в моём сознании, я вернулся к нашей беседе, не подразумевая каким ответом восполнить его ожидание.
«Мне думается, что любое проявление заботы ближнего человека нужно оберегать как угасающее пламя, которому не свойственно возгораться повторно», ответил я.
Он окинул меня взором безмолвно шепчущий о таинстве чуждой им любви к отцу. Страх предстать перед осуждающим его ликом отца, заставлял испытывать отвращение к неминуемой встрече. Он не мог совладать с потоком нагрянувших мыслей, извещавший о том каким неведомым ему доселе путём он будет беспристрастно скрывать своё пристрастие. Ведь все прекрасно осведомлены, как бы всей мощью мы не старались утаить от всего мироздания свои сокровенные, отяжеляющие душу секреты, они всё равно вопреки силе воли достигают просветления перед взорами обеспокоенных родителей.
И через несколько дней, стук в дверь нашего «места обитания» обрушил все его обдуманные и прокрученные планы на лето. Александр питал жалкую надежду на то, что его запланированное трёхмесячное отрешение от людей, будет недосягаемо ни одному живому существу. Он намеревался броситься с головой в своё вытворяемое детище красоты, единственное, что могло разверзнуть в нём ещё не до конца вымершую доброту, которой он прожёг нашу первую встречу. Мне было понятно, чем вызвано его столь пренебрежительное отношение к близкому ему человеку. Он не мог простить ему его отсутствие и отречение, которым было пресыщено его детство и отрочество. Я не мог не принять и не согласиться ни с одной из двух сторон. Мне думается, что когда близкие вам люди намеренно отсутствуют в вашей протекающей жизни, то можно молчаливо простить их. Но безжалостнее всего будет просто взять и оставить их с осознаваемыми ими погрешностями, которые будут ежедневно выедать материю именующей себя совестью. После пресловутой родительской любознательности допытывающейся разузнать, чем тяготеет его сын, он поделился с нами, что вознамерился увезти его на море, где бы они смогли беспечно провести беззаботное летнее время, тем самым перерождая их непроизвольно погребённые взаимоотношения. Он просил у него прощения, и Александр со свойственной ему лёгкостью решений выказал фальшивое, на мой взгляд, согласие прощения и принятие его участия в его жизни.
Между ними была протянута незримо сокровенная нить, сорвать которую не решался никто из них обоих. Нить схожая с туго натянутой тетивой способная запустить стрелу и попасть в самое больное, что так и не смог простить ему его сын. И это оказалось травмой, с которой он был не в ладу, с самого своего детства и которая открылась мне после, в момент взаимной необходимой исповеди.
Он уехал и оставил меня меркнуть в опустелом лабиринте моего всеядного одиночества. Пространство, ныне заполненное его радушным присутствием, затвердело в беспросветной тьме, окутывающую меня холодом бессловесного молчания. Немочь оправиться после разлучения, в первые дни меня ужаснуло обманывающее меня провидение, что все стены утратили свой бывалый контраст, которые так гармонично сливались с ним в палитру красок. Даже в запахах чуемых мною и бесцветно витающих по воздуху, которым выкормлена была наша квартира, невозможно было отрицать его отсутствие. Оно нечаянно давало о себе знать, оно заставляло прочувствовать выжигающее тебя одиночество, которое тебя против твоей воли подводило к экзекуции твоих нежнейших чувств. Чувства, воздетые в не обрываемую нить безответной любви. Ощущение, что от меня отделили по праву принадлежавшее врождённое желание жить, не покидало меня бессонными ночами истязающие меня до немоты сердцебиения. Для меня это лето обернулось временем, лишающим приюта мою осиротелую любовь. Я не мог пустить в свободное плавание своё сознание, заблудшее в одичалом лесу жизненных условий. Мне представлялось, что вымерла вся земля, по которой до не давнего расставания, легкомысленно разгуливала моя окрылённая почестями красивейшего чувства душа. Даже в совершаемых мною шажках по полу, я чувствовал под собою обледеневшую поверхность лишённую его телесной теплоты. Застилавшее меня окружение в ту пору, было выстроено из призрачных теней его обманчивого присутствия. Воспоминания, которые так ласково нежат вашу душу, были раздроблены на мельчайшие осколки хрустального стекла, которые с холодной медленностью прорезывали моё трезвое сознание. Вот тогда я и осознал истинную ценность фразы «Расставанье маленькая смерть». Немыслимо, но все, же нам приходится, когда бы, то, ни было разлучаться с кем-либо, и невольно возникает ощущение того, что от тебя отрывают то, что врожденно в тебе, от тебя отделяются те, которых ничем невозможно восполнить или заменить, подобно тому, как отделяются острова в океане. И мне отчаянно любившему его не дано, да и не желаемо мною было отыскать, кого бы то ни было, кто бы посмел рискнуть разделить со мной всепоглощающее меня чувство. Я обесценивал всех и всё человеческое мироздание, потому что он являлся для меня единственной валютой, которую не способно было разменять моё сердце.
23
Они уехали, наглухо закрывая дверь обид, розней и недопонимания. Распахивавшееся пред их взором лоно морского пространства насыщало их дух благоуханным бризом солёных вод. Как рассказывал мне впоследствии Александр, он пытался сродниться с отцовским горячим желанием возобновления отношений. Но не мог. Он не сумел переступить вымощенный порог их поросших трений. Отец же в свою очередь лукаво пытался задобрить его роскошными подачками, сгладить остроугольные углы, их не округляемого треугольника взаимных упрёков. Приехав на отдых в бескрайние просторы морей, каждый из них пытался прилежно обособиться, не выказывая при этом личностных обид. Они расхаживали по горящему песочному пляжу вдоль пенистых берегов, которые слегка обмачивали ступни и легонько стирали следы, оставленные позади.
Он живо описывал, как в ноги его щекотливо впивались морские гады, которых невозможно было разглядеть, а верный способ избавиться от них было погрузиться с головой в морскую глубину, которая рьяно смывала с тела едкую нечисть. Он любил море, так как это единственное что он не мог подчинить себе. Это двойное голубое слияние двух бесконечностей небесного и морского пространства, не поддавались его владению. И его терзала чёрная зависть к Ихтиандру, так как подобно ему не мог стать жителем бездонного царства.
Именно вследствие таких звездообразных впечатлений он вознамерился по приезду в город покинуть Францию и отплыть безоглядно в Венецию. Но об этом после.
Он начал беспамятно довольствоваться непомерным количеством хмельных напитков и находиться периодически в безликом наркотическом эфире. Этим всем как ему казалось, он подпитывает свою вдохновенную стезю. Но он не понимал того что вдохновение питается только лишь пищей приготовленной жизнью. Лишь она одна придаёт привкус нашему вдохновению, который в свою очередь может либо горчить, либо сладостно таять во рту как мякоть инжира.
24
Он начал сызнова злоупотреблять вновь обретённым доверием отца. Его доброту он променял на сомнамбулические ощущения наркотиков. Он не ведал меры ни в чем, что даровалось ему безвозмездно. Бросил рисовать, как и все его предыдущие мимолётные увлечения. Ограничение это слово явно разнилось с его мировосприятием. В мире нет ничего, что может изобиловать безгранично. Жизнь сама по себе ограничена временем.
Они, отдыхая на море, снимали далеко не дешёвый отель и ежедневно отец, будил его по утрам, пробуждая в нём желание утренних прогулок. Но в, то злосчастное утро он не мог достучаться до него. В мыслях родительских, как и следовало ожидать, закрадывались всяческие волнительные умозаключения. Так и не достучавшись в этот треклятый тринадцатый номер, он побежал по узкому коридору, добежав до извилистой лестницы, впопыхах начал спускаться по ней всем нутром чувствуя своё учащённое сердцебиение. Он подошёл к томно зевавшему человеку за стойкой регистрации отеля, и во всех красках своего неуёмного волнения объяснял сложившуюся ситуацию. До конца не проснувшийся служащий на ресепшене, не задавая лишних вопросов, отдал ему ключ от номера его сына, а после его ухода вновь водрузился посапывать стоя на рабочем месте.
Он отпер дверь с таким же трепетным волнением, с каким беспечный ребёнок открывает долго замурованную копилку. Пред ним ясно предстала жуткая картина Александровской зависимости. Он от бессилия валялся на наземе голого пола, а подле него были разбросаны пробные шприцы с кончиками игл запёкшейся алой крови. Вся эта визуальная картина сопровождалась звуковыми джазовыми, блюзовыми ритмами играющей пластинки. Да Александр всегда любил эту порочную музыку, находившуюся в своё время под запретом. Он говорил, что только в ней душа способна дико выть от боли или же радоваться с распущенной легкомысленностью. Но блюзовые такты, не подчиняющиеся общим правилам музыки, глохли на виду с тем, что творилось в одноместном тринадцатом номере отеля. Принимая общепринятые меры привести его в сознание, он начал попеременно обрызгивать его холодной водой, подобно тому, как священники обрызгивают святой водой верующих. Поняв, что его методичные действия не приносят должного эффекта, он решился вызвать к себе на подмогу скорую помощь. Приукрашая свою обеспокоенность перед врачами, он доверился врачам и разрешил положить его в клинику на время поправки. Но, уже следуя за скорой помощью и прибыв в клинику, он вознамерился больше не оказывать сопротивление в борьбе с выбором Александра. Он оплатил лечение и бросил его в одиночку справляться с его пагубной привычкой. И уехал восвояси раз и навсегда.
Александр впоследствии и не смог ему простить его волевой уход. Он вычеркнул его из своего древа жизни, как вычёркивает красной пастой учитель ошибки своих дорогих учащихся. Но он и не сожалел о его безвозвратности. Нельзя сожалеть о том чего в действительности никогда и не было. А его никогда и не было. Ему всегда не хватало его отцовское участие в его жизни. Быть может при условии его присутствия он бы и не стал тем человеком, что разочаровался в ценности кровных уз. Его единичное желание наверстать упущенное отцовское внимание обрушилось при первой же попытки принять своего сына невзирая ни на что. Отцы и дети извечное недопонимание поколений. Лучше их совсем не иметь, чем долговременно тешить свою надежду ожиданием их возврата.
Он, поправляясь, трезво смотрел на многоликость своей неприязни. Её отражение удваивалось в трёхстворчатых зеркальных стёклах, трижды преумножая ненависть сына.
Какая она, по сути, отцовская любовь он так и никогда не узнает.
Спустя две недели пребывания в приюте больных ему стало намного лучше, и он покинул белесые стены пропитанные запахами микстурных медикаментов. Вернулся в беззаботный ритм своего существования. Собрал свои вещи, вместившиеся в один легковесный чемодан, и рьяно решился вернуться в свой родной отчий дом. По дороге домой, он многократно прокручивал будущий диалог с отцом, изобилующий несметным количеством упрёков. Он и не знал, как взглянуть в глаза родного человека отвергающего его уже не единожды.
Приехав намеренно, он довёл свой с ним разговор до драматургической шекспировской кульминации.
Я же в свою очередь на тот момент истлевал каждодневной надеждой на его прибытие. Не раз прислушивался к онемевшей телефонной трубке, веря, что сейчас раздастся громогласный звон. Он прозвонился после месячного молчания, и его голос убедительно про-твердил:
«Mon cher Эмиль, собирай свой сиротский багаж. Мы едем в островок неисцелимых душ!»
25
Оцепеневший от гнусавого баритона его сродни мне узнаваемого голоса, я, прислушиваясь, прочувствовал в его тембре мажорные психоделические звуки предвещающие помрачение говорившего чрез проводной аппарат. Промеж взаимно-двусторонней передаче и приёма нашей немногословности до меня валко доносилась тревога за него. Всё глуше и глуше ко мне подступали отзвуки отыгранной непоправимости содеянной им.
Все мои допотопные вещи уместились в один дряхлый коричневый чемоданчик, не предававший и не покидавший меня вот уже третий раз на пути к чему-то новому. Вразброд сложенная мною одежда, также как и их носитель пребывала в томлении приискать новое место обитания. Скоротечно собирая всё накопленное мною годами, я твёрдо знал, что больше не вернусь в эти родные стены сберегавшие меня шесть лет. Я почему-то всесильно верил голосу нарушивший мою одичалость и вверил себя тому, кто своими убеждающими словами выкрал меня из пространственного одиночества.
Добравшись до их двух – ярусного сераля, входная дверь была слабо приотворена. Так слабо и нежно приотворялись только очи новорождённого младенца. Правда, через эту приотворенную дверную амбразуру веяло отнюдь не радостным рождением. Я прошёл через еле освещаемый холл, а паркетные отзвуки ступающих мною шагов расходились позади меня, блуждая эхом по всему молчаливому дому. И только приближаясь к гостиной, я начинал вслушиваться к непрерываемому бормотанию исходивший из уст Александра. Войдя в изящно меблированную гостиную, предо мною как грозовой гром для моих глаз предстала картина убийственной смерти. Поодаль от малахитового стола лежало кровью истекающее тело его отца, а в двух шагах от него свалившись на пол, сидел Александр, едва придерживающий тёмный револьвер.
Да он убил своего отца. Убил то, чего у него не было никогда.
Я долго стоял у двери в нерешительности как оказать содействие всей этой пожирающей меня картины. В воздухе витали едкие ядовитые миазмы ужимающие необходимость дышать полной грудью и вбирать в себя положенную порцию кислорода. Предо мной стояла вымощенная преграда боязни, подойти к нему. Он рассеянно поднял глаза, и остервенело, взглянул на меня исподлобья. В омуте непроницаемых глаз закипала котловина павшего на него бремени. Между нами обширно выстраивалась ограда моего осуждения. Он рыхло подполз на коленях к столу и укрылся в нём от меня как в блиндаже. Превозмогая свой подплывающий страх, я сел возле него и легонько протянул свою руку, руку готовую понять и сообща преодолеть нависшую над ним угрозу.
Да мой недоумевающий читатель, именно мною было внесено предложение, инсценировать самоубийство.
Он трезво оценил сгущающуюся над ним тучу неминуемого наказания. Забредшие инстинкты самосохранения позволили действовать незамедлительно и непременно стирать кровавые следы улик. Мы поспешно перенесли его тело в его викторианскую библиотеку и усадили за письменный стол. Для пущей правдоподобности суицида мы неказисто разложили его бумаги и документы, дабы придать всей атмосфере самоубийства его последнюю волевую работоспособность. Протерев револьвер несколько раз, мы твёрдо зажали его в уже остывшей жизнью левой руке. Он был левшой, и это необходимо было учесть, дабы не навлечь на себя семя подозрения, если в этом деле нам будет противостоять следователь блещущий дедукцией как детективы английской Dame.[23]23
Имеется в виду Агата Кристи.
[Закрыть] Затем подложили под его голову истекающий кровью стандартный лист бумаги сохранившую свою невинность, доказывающую наличие ненаписанной предсмертной записки. А слева от неё осторожно положили роллерное орудие письма и оставили его тощее тело хладеть к жизни. Уходя из нами вытворенной бутафории, мы отправились в гостиную, где нам предстояло с испещрённого каплями крови малахитового стола оттереть ещё неубранные следы подозрения. После увенчанные успехом заметания следов мы накрыли малахитовый столик ажурной скатертью из жаккардовой ткани овальной формы охрового цвета, тем самым скрывая причастность к преступности этого предмета мебели. Довольствуясь задуманным апофеозом, мы вышли в тиснёную лоджию, где так часто в незапамятные времена курили кнастер. Стояли там, около двадцати минут и в течение двадцатиминутного молчания в нас блуждали неразборчиво рокочущие мысли о будущем. И в это недолговременное молчание вторгся шум невдалеке едущей машины. Мы взбешённо пытались высмотреть приближение угрозы и даже думали, что этот некстати появившийся свидетель обяжет нас к разоблачению. С размаху отперли дверь и вошли обратно внутрь, выключая за собой свет, послуживший доказательством безлюдности взору любознательных соседей. Я предложил Александру покинуть дом за полночь, усиливая вероятность уйти незамеченными, умывая свои руки.
На миг мне показалось, что мы подпали под внимание чьих – то глаз. В уме, почему то проносились строчки «Как бы ни был нечуток и груб, человек за которым следят, он почувствует пристальный взгляд».[24]24
А. Блок стихотворение «Есть игра осторожно войти»
[Закрыть] Это чувство что мы стали добычей смотрящего не покидало меня на пути домой.
Вернувшись вновь в перебывавшую нами комнату, мы неделю томились в ожидании оповещения о псевдо-самостоятельной кончины его отца. И в последнюю уходящую неделю знойного августа до нас дозвонился ярый совестливый полисмен, с натужным прискорбием извещавший нас о должной большой утрате для Александра. Он же отнюдь не мог опечалиться от наихудшей вести для каждого любящего сына. И лишь в его притворно жеманном голосе похлёстывали изредка клавиши обуреваемой его тоски. Прибыв по зову добропорядочных следователей, он с напускной горестью пустился восхвалять своего индифферентного отца, тем самым завоёвывая уверенность в их благорасположенности к нему. Он даже взялся приводить в пример вымышленные ненаглядные отроческие воспоминания о своём учтивом отце. Мы истово усердствовали в помощи добропорядочным служащим правопорядка. Но, как и предвиделось, итоговое заключение узколобых детективов было подведено в пользу нашего выжидания. Отныне оставалось всего-навсего проститься должным образом с хладным трупом отца и возжелать наново, пуститься жить.
Церемониальная служба протекала по общеизвестным и принятым эталонам прощания. Не было никого, исключая нас двоих и Шанталь, двоих соучастников непростительного согрешения и шепелявого священника бормочущего выученный им отрывок священного писания. И мы простились с ним на веки вечные, смывая безостановочным временем долговременную память о его безучастии в жизни Александра. Он и не ведал, в сущности, как положено, скорбеть о смерти дражайшего человека. Ему сызмальства не был преподан урок любви.
После потери отца он тотчас же не мог овладеть благосостоянием отца.
Вернувшись, в уже нашу с ним совместно съёмную квартиру мы обнаружили небольшую записку, просунутую через нижнюю щель двери. Она была незамысловато спрятана в самодельном конверте. Я сорвал его и обнаружил жалкий клочок бумаги, на котором с твёрдой убеждённостью были написаны три слова: «Я знаю всё».
26
Подозрительно было не то что кому – то довелось стать обозревателем нашего преступления, а попытка свергнуть нашу самоуверенную убеждённость не причастности какого – либо свидетеля. Мы долго обсуждали и решали эту теорию вероятности. Нам пришлось прийти к выводу молниеносного побега. Бежать от угрозы разоблачения, но нам пришлось ждать начала декабря, когда одиннадцатого декабря Александр достигнет совершеннолетия и получит все права на благосостояния своего отца. Нами неведомый обозреватель так же выжидал эту роковую двух единичную дату. С небывалой выдержкой шантажиста наш свидетель посильно примирился с предвкушающим ожиданием трёхмесячного вознаграждения. В это время мы перебирали все варианты последующего переселения, и наш выбор пал на утопающую в своей водной красоте Венецию.
Три месяца были мучительно долгими для предвкушения нашего светлого будущего. Нами руководило неуёмное желание покончить с прошлым, с городом, соединившим наши мерзкие души. Но надежда смыть старые грехи, что оставляют длинные тени не увенчалась успехом. Невозможно вырвать грех отягчающей вас ноши, он бесшумно подкрадывается на цыпочках к уголкам вашего тревожного сознания и едко впитывается в стенки пугливой совести. Мы всегда сожалеем о содеянном, но содеянное всегда развеет мнимую усладу не содеянных нами поступков.
Я всегда знал правильный путь, путь благородных помыслов и добродетелей, но никогда не следовал этой проторенной дороге, ведь каждому из нас необходимо идти той тропой, по которой меньше всего ходили. Именно по ней выстраивается наша личность, характер и страсти которой мы усмиряем на протяжении всей нашей никчёмной жизни. Мы абсурдны, так же как и наша жизнь, её никчёмность доказывается лишь тем что мы не оставляем после себя ничего кроме портящей воздух золы. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху ведь вот как с нами заканчивают. Он несправедлив к нам. О Боже ты несправедлив. Ты выбрал не тех, кто способен следовать твоим постулатам. Мы не привносим и не уносим с собой ничего, ничто не смеет нас причислить к тем, кто именуют себя людьми. Говорится: «Возлюби ближнего своего» я и возлюбил, но какой ценой, ценой твоего не прощения и непринятия меня. В нас двадцать один грамм души, ведь это всем известная истина, слишком мало недостаточно для того чтобы считаться человеком.
Мы отправились туда одиннадцатого декабря в этот остров неисцелимых, дождавшись всех условностей, что душили нас трёхмесячным страхом ожидания и возможности стать разоблачёнными. Венеция приют меланхолии, зодчество водных отражений в которой даже незрячему человеку под силу испить облик своей отпарированной души на глади транспарентных вод. Изначальные тщания городом мечтой обернулись концом для нашего взаимного существования. Город, подаривший нам надежду, надежду на забвение прошлого. Но этот город утопил нас в нашем грехе как утопает и сам сотни тысяч лет.
