Читать книгу "Исповедь"
«Я ведь тебе и не показывал свою лачугу, Эмиль», внезапно воскликнул он.
«Да хоть я и успел уже оглядеть добрую половину твоей квартиры», утвердил машинально я.
«Но это только добрая половина, за ней кроется и порочная», двусмысленно ответил Александр.
Тут он вдруг стал и позвал меня без промедления, посмотреть его порочную как он выразился половину. Сначала он меня направил в свою выбеленную ванную, а затем мы расположились в его личной комнате, где почему-то по странности находились две односпальные кровати. Письменный его стол не особо был заставлен бумажной макулатурой. На правой стене комнаты поверх одной из кроватей была небольшая полка с книгами. На ней добротно лежали несколько книг таких маститых французских писателей как Виктор Гюго и Александр Дюма. Он, дурачась, ходил несколько минут по кровати, а после просто рухнул в неё полностью. Я же сидел на противоположной кровати, и мы начали с ним беседовать о фильмах, которые недавно просмотрели. Наше обсуждение свелось к фильмографии Мартина Скорсезе, и я поинтересовался у него, не смотрел ли он легендарный фильм «Отступники». Как я и предполагал он не видел его до сих пор. Я ненароком встал с кровати и начал размашисто ходить по комнате. Он же в свою очередь начал допытываться у меня, в чём основная суть фильма и стоит ли ему его смотреть. Я подошёл к его кровати, и долго не думая сел подле него. Собираясь с мыслями с чего начать, я поначалу поведал ему, кто играл в этом фильме в главных ролях. Позднее я перешёл к главному к повествованию самого сюжета столь гениальной по задумке картины. Тем временем пока я вёл свой небезынтересный рассказ, не задумываясь ни о каких последствиях, я запустил осторожно свою руку на его торс. Медленным движением руки я поначалу стал поглаживать его торс поверх пупка. Его торса ненавязчиво касалась лишь моя ладонь, затем я, понимая всю опасность и рискуя многим, спустился со своей ласковой нежностью ниже пупка. Он же тем временем не сводил с меня взгляд испытующих глаз. Я по правде и не мог отчётливо понять его восприятие по взгляду. Меня мучило то, что своим пронзительным взглядом он не подавал намёка перейти на что-то большее, но и в тоже время не отвергал происходящего. Намереваясь возбудить его и почувствовать его возбуждение физически, я положил часть своей руки до локтя на его пах и уже в тот момент начал чувствовать просыпающееся в нём возбуждение. Я принялся перейти на хитрость физического касания и начал как бы случайно поглаживать его орган своим локтём, но в тоже время, не выдавая взглядом своей осознанной хитрости. Флирт, который разгорелся между нами, начал мешать моему повествованию, и я уже было начал теряться в словах, и о чём говорил. Мне до безумия не хватало его намёка на дальнейшие действия. Он ни на йоту не выдавал своих желаний о продолжении, но и не прекращал настоящего. Мне так и осталось непонятным доставляли ли ему мои тёплые ласки хоть какое-то наслаждение. Впоследствии я вознамерился перейти дальше и испытать случай и возможность, но как только я решился запустить свою руку внутрь его брюк и нижнего белья, он тут же отдёрнул её и резко встал с кровати к чему привёл меня в тотальное смущение. Я не понимал тогда и поныне, к чему было вести такой трепещущий флирт, не желая его дальнейшего продолжения. Но видимо именно с того самого дня началась его игра, игра в позволение любить его, любить и принадлежать ему без остатка. Игра людей, которая дарит тем самым любящему хоть малый проблеск надежды, может свести до умопомрачения любого, кто безвольно поддался её азарту и правилам.
Для придания забвению столь неловкий момент мы перешли с ним в гостиную и с посильным усердием делали вид, что ничего абсолютно не произошло. Такой непревзойдённой игре способны лишь дети, которые после того как натворят свои проделки и шалости сиюминутно стараются их забыть. Мы перешли на беседы, на отдалённые темы, служившие на тот момент грузной ширмой прикрывающей стенки потаённого греха. Так мы просидели с ним до заката солнечного света, который скрылся, как и наше неудавшееся прегрешение. Люди всегда с целенаправленным стремлением пытаются забыть свои слабости. Но у действий, которые прельстили однажды, есть свойство возникновения не единожды. Вечер покрывал тёмной вуалью город. Улицы, дышащие влагой природного обеспечения, начинали живительный ритм ночной жизни. И я спросил, обращаясь к нему.
«Ты ведь никогда не пил виски?»
«Нет, не доводилось mon ami, а что?», не без интереса спросил он.
«Думаю, стоит это исправить, это ведь полное кощунство оставаться трезвыми вечером», невзначай подметил я.
Не поддаваясь долгому рассуждению, мы собрались и вышли в город с целью купить небольшую бутылку виски. Перед нашим уходом я попросил его поставить воду для заморозки кубиков для льда. Мы направились в ближайший магазин, дабы не терять времени, приобрели там виски «Red Label» и две бутылки «Coca Cola», в случаи, если не понравится в чистом виде напиток и иметь возможность испортить истинный вкус благородного алкоголя.
Вернувшись после кратковременной отлучки, домой к нему, мы совместно накрыли стол и обогатили его не только напитками, но и закусками в виде сыров, овощей и лёгких сэндвичей. Сначала мы первую стопку выпили в чистом виде для полноценного оценивания вкуса. Уже на второй раз мы повергли виски полному бесстыдству и смешали его с колой. Я и не ожидал, что от его усталости он так быстро впадёт в алкогольное опьянение. Он без промедления поддался лежачему состоянию, а я пытался привести его в чувство и предложил ему выйти на улицу и подышать свежим воздухом, чтобы хоть немного протрезветь. Мы вышли на улицу и сидели на скамейке, немного подтрунивая над его состоянием. Затем мы вернулись в дом и телевизор, который играл в беззвучном режиме, он решил придать звуку. По телевизору на тот момент шёл автобиографический фильм «Рэй», который как оказалось, мы оба с ним смотрели и раньше, но он всё же решил просмотреть его снова. Он сел на пол перед экраном и полностью погрузился в происходящее жидкокристаллического экрана. Я же на тот момент сидел у стола, но затем придвинулся к нему и сидел за его спиной. Поддаваясь выпавшему на то мгновенье соблазну, я кротким движением руки начал гладить его спину, которая так и горела от жара не только тёплой погоды, но и действующего алкоголя. Не замедляя процесса исходящей от меня нежности, я перешёл правой рукой от его спины к его крепкому торсу. На тот момент я уже понимал и видел его невозможно скрываемое возбуждение и пустился заполучить мною желанный запретный плод. Овладев им пятью пальцами своей правой руки, я гладил его в тайнике его нижнего белья, а затем губами шепнул ему на ухо.
«Было бы намного удобнее, если бы ты лёг».
Он без промедления лёг на пол и поддался приятному наслаждению и после нескольких минут я попросил его немного подняться и приспустить брюки, что он впоследствии и сделал. Начиная всё это озорство страсти, я был решительно настроен, но когда дело начинало заходить далеко, а я всё продолжал ласкать его изнеженным мановением руки, ко мне молниеносно подступил страх. Я так и не мог разобрать причину данного подступившего страха и всё никак не мог избавиться от учащённого биения своего сердца. Не зная чем заполнить нагрянувшую тишину физического наслаждения, я начал нести всякую чушь вроде той, что всё это должно остаться между нами. Не рискуя перейти дальше и побаловать его вербальным наслаждением, я всё с робким смущением говорил всякий бред, который часто портит любой физический контакт и после десяти или пятнадцати минут мануальной ласки, он встал неожиданно и резко оделся и настоял прекратить всё.
«Всё не стоит Эмиль, ты пристаёшь ко мне», не смея посмотреть мне в глаза, сказал он.
«Ты решил так грубо всё оборвать?», спросил его не без малейшего стеснения я.
«Да, так как это ведь всё неправильно», категорично утвердил он.
«Но ведь ты не можешь отрицать, что тебе было приятно».
«Я воздержусь от ответа».
Весь этот диалог происходил в трёх метрах друг от друга, так как он, как только встал сел на диван. Молчание, которому мы подверглись оба, заполонило всю комнату. Я и не пытался её нарушить, так как меня душило смущение и стыд, которому он меня так резко поверг. Но всё же он решился и нарушил её, правда, не тем чего я так желал бы услышать.
«Я пожалуй пойду в душ, а ты пока побудь здесь», с неловким наставлением ответил он.
Он ушёл принимать душ в столь поздний час, а мне не оставалось ничего, как довольствоваться телевизионным экраном. И тогда я понял тот факт, что никогда больше не буду пересматривать этот фильм. Я понимал заведомо, что он будет напоминать мне о не сложившемся процессе бурной страсти. Он пробыл в душе около часа, что меня немало смутило. У меня возникло чувство того что он тщательно старается смыть с себя чувство позорной слабости, которой он осознанно поддался. После часового времяпрепровождения в душе он, наконец, таки вышел, и моментально не оповещая меня, никак отправился в свою комнату спать. Данный его поступок оскорбил моё присутствие, и я подошёл к нему сев у изголовья его кровати в надежде объясниться перед ним, но к моей неудаче он уже поддался спящему режиму. Быть может иногда, мы и вправду боимся признаться самим себе в наших желаниях или в том, что приносит нам приятное ощущение. Люди и сами порой не ведают того чего они хотят, а когда видят воочию что приносят им неимоверное наслаждение бегут в надежде сокрыть следы преступления обуреваемых их страстей.
17
Утро следующего дня я ждал с нахлынувшим на меня томлением бессонницы, которая не позволяла сомкнуть мои вежды несколько раз поутру. Я не мог толком спать в непривычном для моего сна месте и меня пробуждал посреди утра малейший исторгаемый природой звук. Ветер, что колыхал ставни, и двери своей бестелесной мощью будил меня бессчётное количество раз. Пробудившись окончательно на диване в гостиной, где я в тщетных попытках пытался придать своё тело ко сну, я встал и поддался самоанализу прошедшего дня и не отвергал возможности потери его насовсем. Я побрёл в его комнату и подверг свои глаза умилительному обозрению его крепкого сна. Так обычно умиляются любящие родители, следящие за благостным сном своих обожаемых чад. Но кто бы мог подумать, что мой любопытствующий взгляд сможет пробудить любимое существо. Он, с большим трудом открывая свой взор миру, воззрился на меня, не ведая, что мне сказать.
«А ты не спишь Эмиль», не требуя ответа, спросил меня всё же он.
«Я не мог заснуть, видимо с непривычки, спать не дома», ответил ему я.
«Ну что ж я сейчас встану и мы позавтракаем с тобой, как и положено каждому утру».
Я отправился на кухню ожидая его после того как он умылся. Он, не заставляя себя ждать долго, появился сразу же на кухне. Сначала для того чтобы взбодриться после нелёгкой ночи, он предложил выпить кофе под дым закуриваемых сигарет. Мы пили крепкий кофе с минимальной порцией сахара, разбавляя его горький вкус никотиновой дымкой вдыхаемых сигарет. Молчание, что разделяло нас с протяжностью нескольких десятков минут, не могло продолжаться вечно, так как с его промедлением набирало обороты смущение, что сковывало нас обоих. И я решился первым оборвать столь бессрочное явление.
«Наверное, ты и сам всё понял и не ждёшь от меня излияний чувств?», спросил его я.
«Да я давно это понял», с непоколебимостью ответил мне он.
«И как давно?», не без интереса полюбопытствовал я.
«Ещё в день твоего рождения, когда мы отдыхали в кальянном баре».
«И ты всё это время молчал бездействуя?».
«А чего ты ожидал от меня? Что я вот скажу, Эмиль я знаю, что ты меня любишь, по-твоему, как я должен был поступить?»
«Видимо никак, если я сам не знаю ответа. Наверное, это всё меняет, и ты положишь конец всему нашему общению и дружбе?», спросил его я.
«Нет, друг мой, это абсолютно ничего не меняет».
На том и закончился наш откровенный диалог. Я и не ожидал столь доброго благородства с его стороны и понимания меня всецело. Я лишился всего кроме уверенности в его доброте. Тогда моё затуманенное сознание отрекалось от простой истины, что просто невозможно дружить с тем, кто является причиной биения вашего сердца. Я побыл у него дома до вечера пока к нему в гости не пришёл Бернардо. Затем я оставил их обоих, но он всё же проводил меня до дороги и мы ещё простояли на остановке. Я смотрел в его зелёные как зелень глаза и понимал, что расцветаю всей душой в этой зелени глаз, но там где любит один это всегда проигранная игра, а проигравший всегда платит сердечной смутой.
18
Ожидание – мучительная несправедливость, человек подвергшейся которой неминуемо сходит с ума, так и не сведя концы своих томительных часов, минут, секунд. В отсутствии человека мы всегда услаждаем себя еле уловимой сладостной надеждой на его должное появление. Он, как и слабый луч солнца в пасмурную погоду пропал мгновенно с моего поля зрения, но прочно засел и ежечасно пребывал в источниках моего бессильного разума. Невозможно было представить отныне утра с горячим крепким кофе и парой сигарет, без мысли о нём. В отсутствии людей мы всегда пытаемся разгадать таинство их помыслов, как скрещенный воедино кроссворд, для разгадки которого всегда не достаёт нам пары тройки слов. Притягательное свойство загадки всегда в том, что мы так не доберёмся до её первоначальных истоков возникновения.
Я ждал его с той крепкой силой, с которой ждут все своих любимых на перроне. Мне казалось, что я ждал за всех них, и моё ожидание было сравнимо с соразмерностью вкупе всех их ожиданий. Написать или же позвонить ему первым я просто не мог из чувства навязчивости не покидаемой меня тогда. Во мне теплилась крошечная по величине математических единиц вероятность его милости, которой он вознаградит меня после двух недельного выжидания. Но оно не произошло, как и не происходит многое, чего мы так неистово ждём. Мне не оставалось ничего более как разыграть постановочную случайную встречу возле его дома. Я знал с тех пор, что они с Бернардо почти, что каждый день вечером ходят на прогулку в город до десяти вечера, а после Александр всегда возвращается пешком домой. Выходя из дома около половины девятого, я оделся достаточно легко, не подстраховав себя верхней одеждой на тот случай если к ночи похолодает. Столь отразившаяся потом оплошность с моей стороны была обусловлена возможностью не застать его вовремя, хотя встретить того с кем не назначена встреча равна нулю. С молниеносной скоростью спешки я отправился к пункту не моего предназначения ему. Я стоял у той самой остановке, на которой месяц тому назад раскрыл перед ним всю свою душу, в ответ, на что получил полное понимание близкого человека.
Вечер оказался безжалостно холоден к моим светлым душевным порывам. На остановке находился небольшой киоск, и сторож данного торгового места разбавил моё уединение лишь своим присутствием. Он по несколько раз окидывал меня оценивающим взглядом и пытался понять моё глупое выжидание чуда. Я же в свою очередь придался счёту докуриваемых мною сигарет. Прошло более двух часов и стрелка на циферблате моих не лгущих часов, подталкивала меня вернуться домой. Сторож ходил вокруг да около магазина бессчётное количество раз и, пожалев моё томление сказал.
«Никто не заслуживает того, чтобы его так долго ждали», посмотрев в мои разочарованные глаза, утвердил он.
Как же тонко порой за нас могут подметить горькую правду совсем чужие для нас люди. После его простых истинных слов, я перешёл дорогу и шёл прямо до пересечения двух дорог в надежде поймать такси, которое увезёт меня от места уничижительной низости, которой я сам себя подверг вопреки голосу рассудка.
19
Наутро следующего дня я был противен отражению в зеркале. Собравшись к излюбленному месту работы, я замешкался на выходе, рассматривая себя в зеркале. Более ненавистного своего вида я не видел ни на одном снимке своих фотографий. Почему в минуты душевных порывов человек со стремительной скоростью спидометра катится на дно. Я не мог разобраться в себе как в паззле из многотысячных частей. Не собрав в единое целое свою многосложную картину сознания, я вышел на улицу. Пред моим взором предстали белоснежные хлопья облаков плавно перемежающиеся в миске голубоглазого небосвода. Но я даже не был в состоянии улыбнуться данному просветлению неба, а пешеходы, мечущиеся одной тропой как сплочённые муравьи, радовались небывало солнечному оттенку дня.
Со свойственным мне меланхоличным настроем я грузно втащился на работу. Даже увидев присутствующую на работе мою подругу Лучи не привело к возникновению ямочек на моих щеках. Я поздоровался с ней со всей холодностью антарктических льдин. Её же это ни в коей мере не затронуло, а лишь возбудило в ней дружеское переживание и, не раздумывая долго, она подошла ко мне сев насупротив меня.
«Эмиль, что-то стряслось? Выглядишь ты совсем невзрачно», бережливо спросила она.
«Я крепко влип».
«Ну, расскажи, у всего есть выход, главное отыскать путь».
«У любви нет выхода, войдя в неё почти невозможно выбраться».
«Я так понимаю это безответно?», не требуя ответа, спросила меня Лучи.
«Почти».
«Интересный поворот умозаключений».
«Я не знаю, я просто ничего не знаю, нам неведомо, к сожалению, знать, что творится в голове другого человека. Если я скажу тебе кто это, ты просто осудишь меня».
«Это Александр».
«Скажи мне, как ты это поняла?».
«Видишь ли, твой взгляд говорит за тебя, ты смотришь на него не так как на всех остальных. И я не осуждаю тебя, не суди да не судимым будешь», ободряя меня, ответила она.
Наш диалог длился почти до полдня и в её глазах я заручился поддержкой истинно близкого человека. После обеда моё любопытство не давало мне необходимого покоя, и я по привычке беспокойного соглядатая вошёл в социальные сети, где моему вниманию предстало несколько фотографий его с Бернардо. По всей видимости, у них был увеселительный вечер, который они провели вместе, даже не предложив мне присоединиться. С завистью разглядывая чужую радость, к которой мне бы хотелось быть причастным, я проводил свой томительный рабочий день. Но он, как и всё, что отмерено часами, близился к концу и именно за несколько минут до завершения своей работы я вознамерился отправиться к нему, на ту самую остановку, которая одновременно стало моим местом принятия и отчуждения.
Я нёсся наперекор дуновению ветра, который с холодным наплывом ударялся об мои скалистые скулы. С таким напором несутся лишь те, кто страшится утерять то, что ускользает из рук. Мне было бы достаточно его минутного присутствия, чтобы простить его затяжное отсутствие. И вот я, как и прежде оказался на этой треклятой остановке. Я дозвонился до него и попросил его выйти ко мне. После десятиминутного ожидания его я увидел силуэт его очертаний, еле движущийся вразвалку навстречу моего пребывания. Он подошёл и с отягчённым движением руки поздоровался со мной. Моему вниманию предстал вид человека, который явно находился под воздействием наркотических средств. Глаза его закатывались назад, и было почти невозможно уловить его взгляд. Тяжеловесные кольцевидные мешки под глазами выдавали его одурманенное состояние. Слабость его организма не позволяла ему долго пребывать в стоячем положении, и он сел со мной на одной скамейке по левую сторону от меня. Он ничего не говорил, выжидая, наверное, от меня каких либо наступлений. Я осматривал его с головы до пят и не мог узнать в этом знакомом мне облике близкого человека. И для разоблачения его истинного «Я» мне пришлось нарушить тишину.
«Как мне видится, ты поживаешь совсем неплохо?», пытаясь его задеть, спросил я.
«Пока что не жалуюсь, всё стабильно», ответил он.
«Ты хоть на миг можешь понять, насколько это невыносимо ожидать кого-то? Я просто не умею ждать никого и ничего, в этом и есть мой главный недостаток, моя нетерпеливость. А ты со всей своей хладнокровностью подверг меня двухнедельному ожиданию».
«У меня не было такой целенаправленной задачи».
«Я пришёл лишь с одной целью, узнать у тебя сможешь ли ты отдать мне долг как ты и планировал в течении лета?»
«Думаю, что да если найду работу».
«Перестань, давай без этих ухищрений, ещё раз спрашиваю, сможешь ли ты его вернуть?».
«Ну, в любом случае взяв у кого-то взаймы, я расплачусь с тобой».
«Смотри правде в глаза, без всех этих увёрток, лично ты сам, опираясь на себя в состоянии мне его вернуть?», повышая тон и давя на него со всей агрессией своего вопроса, спросил его я.
Только после моего намеренного напора к его горлу подступил комок, который он не в силах был сглотнуть. На миг мне даже показалось что вот-вот проступят слёзы на яблони его глаз, но всё же он сдержался и тяжким трудом лишь выдавил из себя.
«Нет».
После столь накалённого момента я подсел к нему ближе и взял его руку в свою и сказал.
«Так вот дорогой мой друг я прощаю тебе его, как и многое простил тебе заранее. Прощаю тебе даже твоё предательство, ведь я твёрдо знаю, что ты предал меня и рассказал всё Бернардо о том кто я, ты не смеешь этого отрицать сейчас ведь так?».
«Да это так».
«Я прощаю тебе всё, так как твёрдо убежден, что когда ты любишь человека ты простишь ему всё. А теперь я оставляю тебя и уже тебе решать быть ли мне другом и радовать ли меня своим присутствием и существованием в моей жизни».
После всего мною сказанного я надеялся, что с осознанием его вины передо мной он переиначит своё отношение ко мне. Но видимо невозможно примкнуться к соитию биения сердца, которое не бьётся в такт вашему. Без излишнего душераздирающего прощания мы попрощались с ним за несколько секунд, он же в свою очередь пообещал мне прийти ко мне послезавтра и я, как, и положено мне предался ожиданию.
20
С присущей всем нам глупой долей наивности мы переоцениваем своё существование в жизнях других людей. Меж тем они со свойственной им силой жестокости и грубости недооценивают наше существование в их судьбе. Чувство беспредельного обожания со всей кощунственной игривостью управляет нами как марионетками драматической трагедии. Наши чаяния по людям уносят нас с головокружительной скоростью в пучину бездумных ошибок. Со всем страстным поклонением кому-то мы становимся служителями веры в их соблазнительно чарующие обещания. Я следовал неосторожно и без оглядки всем его обещанным обещаниям. Но следуя ложному путеводителю чужих обещаний и надежд, мы сбиваемся со своей разумно проложенной дороги.
День долгожданного посещения переливался в отблесках светозарно солнечных лучей. Мне казалось, что дни похожие на этот невозможно испортить причастностью людей, ведь в улыбке данного искрящегося дня разливается летняя радость окружаемой природы. Но если следовать надежде людей такой же светлой как этот день, можно просчитаться в собственных ставках на них, так как люди также как и природа лишены свойства постоянства и сдерживанию своих прогнозов.
Я пытался занять своё бездейственное безделье чередой унылых бытовых обязательств. Мне представлялось, что стрелки моих до смехотворности старомодных часов обманывают меня своей медлительностью передвижения и мне приходилось дважды пересчитывать часы, проходящие томительно свой путь. Как и было заверено обманчивой надеждой, мы условились с ним, что он придёт ко мне около семи часов вечера и когда часовая стрелка стойко встала на пьедестал числа семь, я с присущей мне наивностью выглянул в окно. Но он не проглядывал на пути к моему дому, как и никто не осмеливался нарушить одичалость дороги ведущей ко мне. Я вышел на улицу с догорающей поминутно возможностью его возникновения на тропе моего ожидания. Вперёд и назад изучая во всех деталях асфальт проложенный у моего фасада, я с педантичной скрупулёзностью подмечал малейшие неточности гравия и других материалов используемых для поверхности прохождения. Когда стрелка часов взобралась выше на шестьдесят минут намеченного срока, я подошёл к скамье, выкрашенной во всей семицветной радужной палитре и сел. С подсчитыванием минут его опоздания я подсчитывал множество докуренных мною сигарет. Я множил их число, а время тем временем уменьшало отрезок предстоящей встречи. Лёгкий легкомысленно чарующий блюз, играющий со средней громкостью на моём телефоне, утешал мою вынужденную осиротелость.
После того как время не пощадило меня своей точностью и указало на пройденные два часа, а солнце также скрылось как и моя надежда я решился взять свой телефон и позвонить ему. Прослушивание долгих гудков раздражало мой слух, как и тиканье часов в пустом обветшалом доме. Но тут как оказалось потом необходимой выжидательной подготовки, поднял телефон Бернардо. На тот момент ничто так не было противно моему слуху как его голос, который я и не желал слышать. Он с присущей допустимостью ошибок лицемерия и лжи, начал рассказывать мне душещипательную историю построенного вранья. Бернардо во всей красе и присутствующей в нём силе убеждения стал заверять меня, что они с Александром хорошо провели время, распивая пиво, неуважаемый мною напиток. И Александр как уверял меня говорящий со мной человек, за счёт своей нелепой рассеяности позабыл свой телефон у него. Он убеждал меня, что тот забыл его в пылу своего хмельного состояния. Как безвкусно порой врут люди, недооценивая вашу силу здравого смысла и анализа. Ведь я чутко на тот момент прислушивался ко всему, что исходило из уст Бернардо и вокруг него, и в еле различимом шорохе его противного голоса я расслышал близко знакомое мне придыхание дорогого человека. Нет ничего более подлого чем то, как вас может с лёгкостью опустить до унижения вами любимый человек. Ощущая низкопробность своего существования, мы смотрим на мир и людей с наступающим разочарованием в наших глазах. Иногда нам непонятны мотивы преднамеренной лжи, но мы всегда в точности знаем непригодность нашего пребывания, вопреки насильственной любви, источаемой из нашей груди. Но даже столь низкое положение, в котором я оказался, не способствовало пределу моих отчаянных поступков.
Я ждал, когда стрелки неуёмных часов покажут мне одиннадцать часов и осмелился позвонить ему на домашний телефон тем самым застать его врасплох. Но когда человек поддаётся им же сотворённому обману, он в редких случаях может отступить от им выстроенных обелисков лжи. Он также не стал исключением. Я дозвонился до него, и он ответил мне нетрезвым голосом.
«Привет».
«Для чего весь этот спектакль и обман?».
«Я не вру тебе ни в чём, только в том, что не сдержал своего обещания».
«Нет, ты просто подверг меня унижению, низко с твоей стороны».
«Я не собираюсь с тобой спорить, у тебя своя, правда».
«Да потому что есть только одна правда и это моя правда, и я не прощу тебе этого, не прощу твоего оскорбительного унижения, которому ты меня подверг».
С какой же лёгкостью мы отступаем от своих принципов, когда нами руководит пыл страстей и любви, а не здравый рассудок. В порыве гнева я положил трубку и думал, что именно это станет конечной станцией моего вагона чувств. Но влюбленные, как и пьяные, никогда не следуют словам, данным себе или же другим. И это беспринципность, которой лишены и те и другие губит их существование, именно её отсутствие, переоценивает наше существование в жизнях других.
21
Дождь шептал слезами небес о моей боли раздробленного чувства. По окнам струился плач, так же как и по моему лицу. День безмолвствовал своим медлительным протеканием. Со всей силой здравого рассудка я понимал свою никчёмность в его существовании. Если бы у меня когда-нибудь бы стоял выбор отказаться от себя или же от него, то я бы отказался от первого, так как не осознавал свою существенность жизни без него. Я готов был стойко принять любую несправедливость судьбы лишь бы сохранить его образ до конца отведённых мне дней.
Прошло несколько солнцем радующих дней после моего уничижения. Я не мог придать судьбе дальнейшие события и вознамерился пригласить его к себе на разговор. Меня распирало жгучее желание поведать ему об обиде нанесённой мне его участием. Его участие заключалось в игре надо мной, которую он сам так и до конца не понял в силу своей самовлюблённости. Ему всегда было приятно внимание, исходящее от меня, которое он принимал как должное и не считал должным отвечать взаимностью. Он лишь кормил меня малыми порциями надежд, тем самым позволяя его любить беззаветно. Ему было приятно принимать любой подарок с моей стороны, принимая его как неоспоримую истину, но в тоже время, не удосуживаясь подарить мне хоть что-то на день рождения, хотя бы малую толику своего внимания.
Он пришёл по моему зову обиженного им человека. Мы почти весь отрезок по-летнему чарующего вечера провели у меня на заднем дворе. Избавившись на тот вечер от страха потери его, я вознамерился рассказать ему всё то, что гложет меня изнутри и распирает выйти наружу. Я с всецелой убеждённостью своей правоты поведал ему, что осведомлён о его предательстве, что глубоко личную тайну, сокрытую от глаз мира которую я поведал ему, он разделил с другим человеком. Но мы, как и все любовью, страждущие глупцы заранее прощаем своих любимых. Я дал ему понять, что то унижение, которому он меня подверг, я просто не должен прощать, несмотря на всё-то чем он меня наполнил. Он, не желая попытаться прервать меня, с большим усердствующим вниманием слушал мой монолог распираемой обиды и боли.
Остаток тёплого по погоде вечера мы провели на улице, на скамейке моего дома. Я высказал ему всё то, что давно было высказано мною самому себе внутри. И в завершении всей моей речи у меня оставался лишь один вопрос, так как я совсем не ждал от него прощения, на самом-то деле, которое так и не случилось. Я спросил лишь у него, сможем ли мы после всего пройденного стать чужими друг другу людьми. Да не скрою я давил психологически на него данным вопросом раз, за разом повторяя его, прибавляя всё больше сурового тона. И после третьего повтора он выронил слёзы в омуте своих зеленоглазых лагун, и как только он почувствовал свою слабость он начал отворачивать свой взгляд, от меня утирая каждую каплю своей безвольной слабости. На прощание он предложил мне обняться и я, думая несколько минут всё же встал со скамьи. Он обнял меня так крепко как никто и никогда не обнимал меня на свете. Я утопал в горячем объятье его сильных рук и чувствовал пылающее тепло его тела и учащённое биение сердца пульс, которого нарастал с каждой секундой. В этом объятье он показал мне всю теплоту и нежность, исходящую от него ко мне, но я так и не решился обнять его в ответ и так и простоял десять минут, не обнявши его. И, наверное, если бы не страх быть замеченными на улице я бы придал его объятью поцелуй не удавшийся мне разделить с ним так и никогда. Мы попрощались с ним, пообещав друг другу не смотреть вослед, но мой дорогой читатель поглощенной моей исповедью я могу клятвенно сказать повторно, что никто и никогда меня так крепко со всей теплотой своего тела не обнимал, никто и никогда.
