Читать книгу "Исповедь"

22

Моя любовь к нему, бесспорно, была красивее, чем её правообладатель. Я не питал никогда надежд на будущее с ним, так как это будущее всегда вырисовывалось многокрасочным ажурным узором в моих мечтах и снах. И, пожалуй, только в них одних мы могли бы быть вместе, невзирая на осуждения земного мира.

В тот день я почувствовал небывалое облегчение, но видимо не от расставания с ним, а от того что я смог выплюнуть наружу тяготеющий комок моих обид и разочарований. Я знал только лучшее в нём и воспевал в нём все его добродетели и знал твердо, что он наделён чутким и тонким благородством души. Но, как и самый душистый и красивый цветок способный быть осквернённым растущим подле него сорняком, так и он был морально и духовно испорчен своим окружением.

Я проснулся пополудни, так как не готов был преступить ко всем перипетиям грядущего дня. Долго думая, чем занять свою лень я увлёк себя уборкой по дому, и как вышло на исходе трудового дня, чем грязнее твоё сердце испачкано кем-то, тем чище ты можешь навести порядок вокруг тебя извне. Так проходил мой размеренный трудом день, пока мною спонтанно не овладело пламя недогоревшего светила страстей. И я не теряя ни минуты, поспешил вослед ускользающей от меня мечты. Поспешно собирая свой внешний вид, я вызвал такси, и пока мы мчались по дороге, мне казалось, что весь город условился быть против моего столкновения с ним. Меня дико раздражало все, что двигалось навстречу нам и также все, что разделяло с нами одинаковый маршрут и тем более все те, кто осмеливались обогнать нас. И вот я оказался на той самой остановке подле его дома, которая клятвенно хранила все наши тайны от чужих глаз. Но пока я сел на неё я заметил несколько городских объявлений, на которых так ясно вырисовывался его образ, и в них гласило о его розыске французской полицией. И именно в тот момент, судя по прочитанному материалу из объявления, что против него дала показания женщина знакомая ему, обвиняя его в убийстве отца, которая стала свидетелем его убийства. Да теперь без сомнения мне стало ясно, что соглядатаем нашего преступления была именно она Шанталь. Даже в день похорон меня не покидало чувство, что за нами наблюдают и мы стали добычей корыстного человека. Меня обуревало волнение, раздвоившееся на мысли о потери его.

Я позвонил ему в то же мгновение, хотя причина моего приезда обуславливалась с желанием вернуть его снова в свою жизнь, так как без него не может быть и меня. Он поднял трубку домашнего телефона и еле выдавил из себя, что скоро придёт. Но по его голосу я понял, что он опять находится под воздействием наркотических средств. И вот глядя прямо из своей скамьи я стал лицезреть родные мне черты, опаляемые летним солнцем, тени которых, чуть обгоняя его обладателя, двигались на сторону мне.

«А я-то думал, мы разминулись по жизни», не здороваясь, утвердил он.

«Отпустить тебя, наверное, единственное, что мне неподвластно».

«Эмиль, ты не станешь мне другом, и признаться честно ты не являешься мне душевным другом в отличие от Бернардо. Я не смогу принять то кто ты есть, так как я презираю это. Ты хотел правды, а, правда в том, что ты неприятен мне и вызываешь отвращение у меня, несмотря на все твои человеческие добродетели. Я не приму это и уж тем более твою любовь никогда».

Я и не мог себе представить, что человек столь близкий мне по духу, сможет позволить себе сказать такие уничижительные слова в мой адрес. Тождественность наших духов как факт бесспорный, не под силу отрицать никому из нас обоих. Ведь только мы друг пред другом безуспешно врали, а затем успешно разоблачали друг друга во лжи. Мы всегда тонко чувствовали грань наших обид и злости и всегда ясно понимали, когда кто-то из нас вдруг начинал вести себя не так, как свойственно ему по отношению друг другу. Горечь слов из его душисто пряных губ направленная мне разнилась с неотъемлемым фактом родственности душ. Я не мог ему ничего ему ответить и возразить, как и всем нам непосильно восставать против правды и истины.

«Я ухожу от тебя и не желаю ничего иметь общего с тобой, даже не пытайся меня переубедить, тем самым опуская себя ещё ниже», ответил мне он.

«То есть ты так легко вычеркиваешь меня из жизни, если говорить другими словами?», спросил его я.

«Да и навсегда».

«Я люблю тебя ведь и всегда буду».

«Удачи товарищ».

Более холодного эпитета в мой адрес я никогда и не слышал от него.

«Ты разве не видел объявления? Тебя разыскивают за убийство? Это была Шанталь, она всё видела, что ты совершил».

«Мы оба совершили. Я не боюсь пусть так, но пока я буду скрываться тут, не выходя из дома, дабы не совершать ошибку», слегка поэтично иронизируя, ответил он.

«Но ведь тебе как никогда сейчас нужна моя помощь».

«Ни в твоей помощи, ни в тебе в частности у меня нет необходимости. У меня есть друг, думаю, мы с ним вместе выберемся со всего этого».

«То есть я за бортом и на заднем плане вопреки всему моему отношению к тебе», не ожидая ответа, сам себе утвердил я.

«Именно так, повторюсь, удачи тебе».

Он отвернул от меня свои проникновенно зеленью цветущие глаза и ушел, не подавая на прощание даже своей могущественной по теплоте руки. Я оставался один наедине со своими слезами на фоне плакучей Венеции. Мне нечего было ждать кроме как его возвращения, в которое я верил всей моей израненной душой. Я понимал, что забыть его здесь видя и слыша о нём просто невозможно, и мне не оставалось ничего кроме как бежать без оглядки от своей любви в город своей мечты. Но ведь время ничего не лечит, как утверждал поэт, бежавший со своей родины,[30]30
  Имеется в виду Иосиф Бродский


[Закрыть] ибо время, столкнувшись с памятью, узнаёт о своём бесправии. И я ждал его возращения, ведь только любящий ждёт до конца.

23

Я выправлял каждый его недостаток, тем самым создавая из своей любви уже идолопоклонничество. Уйти самому как мне думается намного сложнее, чем когда вас с лёгкостью выбрасывают из области чьей-то жизни. Я понял для себя на тот момент одно, что оставаться с ним здесь, значит оставаться с самим собой в кромешной тьме всепоглощающего одиночества. Мне пришлось смириться, смириться с его непринадлежностью к моей жизни. Смирение, на мой взгляд, ужасное чувство которому вас подвергает не только жизнь, но и люди. В полной мере с ней стойко справляются только бравые солдаты. Смирение, казалось бы, понятие относительное ведь мы воинственно можем сражаться с любой несправедливостью судьбы, но бороться за сердце глухонемое по отношению к тебе это всегда проигранная игра как пели джазово-страстные исполнители двадцатого века любовь это проигранная игра.

Собирая по дряхлости свой любимый однотонный тряпичный чемодан, я совсем не слышал своих мыслей о будущем. Я был глух к грядущим событиям и переменам в моей жизни, а прислушиваться зову сердца не желал более. Единственный человек с кем мне желанно и дозволено было попрощаться, это была Лучи, и в её лучистых глазах преданной дружбы я не усомнился ни разу. После обеда за день до моего отъезда мы, как и предсказуемо, для нас провели вместе в одной из местных венецианских тратторий, вкушая до безумства нами любимые мясные блюда, добавляя к ним приятную сухость красных итальянских вин. Единственное в чём не могло быть сухости так это в бьющемся добром разливе бесед. И мы попрощались с ней пообещав, встретиться друг с другом в другом уголке земного шара счастливые как никто другой. Да именно она твёрдо и безапелляционно убедила меня в скором отъезде во спасение моей ещё не сломленной жизни. В ночь перед отъездом мы проговорили с ней до полуночи, и на протяжении всего дружественно тёплого разговора она всячески меня отводила от темы касательно Александра. Я оценил её заботу и поддержку ведь нам всем иногда полагается плечо, к которому можно примкнуться своей мокрой щекой.

Отправляясь в свой город мечты, в прошлом носящий имя Лугдун или как его было решено назвать тогда «холм ворона», я и не думал и всячески не хотел верить в его нежелание попрощаться со мной. Но он поступил, так как поступает холодом облечённое сердце. Он не попрощался со мной во имя нашей дружбы, во имя родственности душ, во имя моей беззаветной любви к нему. За день до моего вылета я томился в ожидании его появления и готов был простить ему всё, чем он меня так нещадно искалечил, но видимо не всякое прощание становится прощением. У меня в тот вечер даже на мгновенье заискрилось желание нагрянуть к нему на ту самую злосчастную остановку наших излияний чувств. Но моя гордость, которая слегка взяла верх вмешалась в недопустимость ошибки и всё что я смог себе позволить так это написать ему сообщение с просьбой прийти, но он лишь ответил мне ставшим мне потом ненавистным словом.

«Удачи старина».

24

Минул год и десять месяцев жизни без него. Сказать, что всё забылось как сон сомнамбулических расстройств, значит соврать вам и ещё пуще себе. В глубине разрыхлённого тоннеля своей души мерцал слегка уловимый свет его возвращения в мою бессмысленно одичалую одиночеством жизнь. Я был всегда непоколебимо убежден, что если в нас и есть хоть малая капля божественного создания, то это наша совесть. А ведь поистине верно, что наше чувство вины перед кем-то тревожит нашу спокойную гармонию существования. И он в этом плане как бы ему этого не хотелось, не стал исключением, ведь совесть это голос божий как твердят нам священные писания. В апреле спустя два дня после моего дня рождения проснувшись ближе к полудню, я получил поздравительное сообщение от него, в котором, как и подобало таким поздравлениям, он желал мне пресловутые пожелания, но следом шли отдельным сообщением слова, которые покоробили моё ещё тогда не полностью проснувшееся сознание. Он пожелал мне главное себя не терять и это одно из немногих чего я не мог разобрать для себя доходчивым объяснением. Но я, как и следует запоздалой затерявшейся гордости, не ответил ему ровным счётом ничего, так как не мог быть выше своих обид.

Прошло если поддаваться точности ровно полтора месяца, как он снова написал мне. Поначалу, как и следовало ожидать, я отвечал ему с выдержанной стойкой злостью, но когда он принялся настаивать, чтоб я ему поведал свои обиды и на что держу зло, я, как и с раненным крылом, птица не выдержал полёта гордости и падал в бездну излияния обид и боли. Он просил то, чего мне так не хватало для внутреннего успокоения, точнее прощения за всё сказанное и сотворённое им по отношению ко мне. Но я не мог дать ему успокоения его раскаянию, по крайней мере, мне думалось это ничтожно глупым писать об этом в переписке, и не обмолвился ни разу даже намёком в нашей текстовой беседе. Поэтому мы условились созвониться с ним через пару дней и посметь посмотреть друг другу в глаза. Но именно после этой многоречивой переписки на следующий день я почувствовал благотворное облегчение, комок обид, что так долго резал моё горло своим остриём боли заглотнулся на дно пропасти забвения, ведь я следую простой, казалось бы, истине для себя, что когда любишь ты, стерпев, простишь всё. Только после того как мы созвонились с ним я дал ему то долгожданное умиротворение совести моим прощением.

Увидев его состояние я ужаснулся от того как по небывалой красоте человек может изничтожить свой внешний облик, от слабой прихоти и привычки. Создатель не пощадил своих сил создавая в одном человеке столь нещадную для чужих глаз божественную красоту. Я всегда пылал к нему безгранично доброй заботой. Мне всегда хотелось оберегать его от всех невзгод и неурядиц реалистичной повседневности жизни. Я никогда не мог даже сам себе объяснить, чем вызвано такая мной исторгаемая забота к нему и вот когда он мне признался, что его настигла страшная болезнь синдрома Паркинсона, я полноценно понял, чем же было вызвано столь благостная забота о нём. Видимо это ощущается на гране интуитивного чутья близкого человека. Как я и считал, Бог несправедлив, создать неописуемую природой рукотворную красоту и наказать её съедаемой тело болезнью. А может быть в этом и есть кара его красоты и прегрешения в жизни, ведь, по сути, всем нам в той или иной степени воздаётся по заслугам. И я отправился к нему с пониманием, что именно в этот час горестного состояния я буду с ним до конца готовый пройти весь путь вместе с ним проложенный мучительными трудностями и испытаниями. Лишь в угоду его счастливой жизни я без сомнения готов принести в жертву свою, ведь она, как и всё во мне принадлежит ему и только ему.

И я вот я снова здесь на острове объятый водой. Венеция, вызывая жажду красоты, утоляет её сполна. Первым делом я намеревался навестить моё давнишнее место работы книжный магазин, где стекались не только груды литературных столпов, слегка намокшие от причуд венецианской погоды, но и увидеть свою дорогую подругу. Каково же было моё нескрываемое удивление, когда я узнал, что моя дорогая Лучи вышла замуж за австрийского бизнесмена по случаю своего отпуска путешествующего в Италии и случайно забредшего в наш книжный магазин, как и все заядлые любители туристы. Я был искренне счастлив за её счастье. Как я узнал со слов Альды, она стала верной хранительницей своего семейного очага в Вене. Она с радостной умиротворённостью была счастлива в браке со своим мужем, с которым, как и должно счастливым семьям в Вене она каждые выходные проводила в зоне отдыха Пратера. Моё лицо слегка задела улыбка умиления от того что я узнал что как она давно и грезила она завела себе в супружеской жизни не только супруга но и милого щенка лабрадора палевой окраски. Несмотря на неудавшуюся встречу с Лучи, я был доволен осведомлённостью, что у моего близкого человека всё сложилось хорошо и порой это привносит больше радости в вашу жизнь знать, что ваш близкий человек ведёт счастьем размеренную жизнь хоть и вдали от вас.

Я решился пройти пешком вдоль всех мною забытых каналов Венеции по пути к своей любви. Странно выходит иногда, что то чего ты так долго ждешь, может совсем и не понадобится тебе при его достижении. В моей памяти разнились чувства к нему. Видимо придя к цели своей необходимости вам нужно самим уходить. Прежде бывало, я по многу представлял нашу с ним встречу после долгой разлуки, а сейчас я и не предвкушал тот трепет, что томил меня почти два года. Говорят, что нужно бороться за свою любовь, но как же бороться со связанными руками безответности. Я сотни тысяч раз понимал что нужно самому уйти, но уйти от того что воодушевляет вашу жизнь хоть и кратковременным счастьем почти невозможно.

Вновь оказавшись по прошлому мне знакомой улице, в моей памяти забурлили все оттенки многоцветной прошлой жизни. Я, с плавной медлительностью замедляя шаг, проходя мимо нашей с ним остановки, поддался послевкусию воспоминаний. Как он мне написал, объявившись в моей жизни вновь, что у него остался хороший осадок, во мне же смешивалась горечь и сладость вкуса былых времён.

Перейдя на его улицу меня, начали путать мысли рассудка, с чего начать разговор. И вот я уже стоял у его дверей со слабой надеждой, что откроются не только они мне, но и он сам. Он в замусоленной серой пижаме открыл мне двери и, как и всегда с силой своего чарующего обольщением зеленоглазого взгляда приветствуя улыбкой белоснежных зубов, выстрелил в меня упор, сказав столь тёплое:

«Приветствую тебя мой дорогой Эмиль».

Нет ничего лживее, чем улыбка равнодушного к вам человека. Я взглянул в дотоле мне знакомые по окрасу глаза и расплылся в них всей широтой своего зоркого взгляда.

«Ну, здравствуй Александр», облегчённо ответил я.

«Так ты проходи, что у порога стоять то».

Мы обменялись должным не стесняющим друг друга рукопожатием и он даже слегка приобнял меня. Но как бы он не пытался, трясущаяся дрожь его давала о себе знать, и я почувствовал эту физическую слабость, соприкоснувшись с ним.

«Столько всего произошло за всё это время и думаю, у нас будет достаточно времени всё это обсудить», с надеждой ответил он.

«Да мне особо нечего тебе рассказать, в моей жизни как бывало и прежде не происходит ничего грандиозного», уверяя его, ответил я.

«В моей принципе тоже, кроме того что мне пришлось скрываться все эти два года и конечно же большего разочарования в друге».

Под словом друг он, конечно же, имел в виду Бернардо, так как я таковым для него не являлся никогда. Мы расположились в некогда мне знакомой гостиной, и он сел напротив меня, так как собирался приступить к игре монолога одного актёра с единственным зрителем.

Я посмотрел на тот облик, полюбившийся мне, когда то и не мог узнать его дорогие черты. Он исхудал до невозможности. Доставая с левого кармана своих штанин зажигалку, он всё никак не мог прикурить. Тремор покоя в пальцах его рук не оставлял его и я как и прежде озираясь на него сочувственным взглядом подошёл к нему и помог закурить. Он поведал мне обо всех перипетиях своей двухгодичной жизни в моё отсутствие. Рассказывал мне забавные на слух свои перевоплощения, как он маскировался от глаз вездесущих людей преследующие меркантильные соображения в его поимке. Он говорил о том, как отрастил бороду и длинную густую шевелюру своих роскошных русых волос. Итог этого рассказа омрачился его разочарованием в человеке по глупости своей считавшим его своим другом, душевным другом как он мне бывало, говорил. Бернардо с подлым нутром своего естества решил обогатиться на нём, так как он был осведомлен, что у Александра за спиной большое состояние которое ему досталось в наследство. Деньги всегда решают исход дружбы. Он поддался шантажу, что сдаст его властям, если тот в свою очередь не заплатит ему с лихвой за его молчание. Прежде бывалый друг обобрал его до нитки оставив его одного с его наркотической зависимостью и его болезнью, но без средств для существования. Да у него ничего не оставалось кроме его красоты уже угасающей от болезни и зависимости.

Я смотрел на него и даже в этом образе безнадёжно потерянного человека, он не переставал быть любим мной. Но в этой отраде своего прекрасного чувства я всегда был одинок с самим собой. Одиночество самый ужасный досуг для безответно любящего человека.

Мне пришлось остановиться у него дома по причине того что мне просто некуда было идти. Ничего не предвещало беды, кроме погоды негодующей у нас за окном.

25

Белесые клубки сахарной ваты, проплывающие по поверхности лазурного небосвода, сгущались в серый водоворот, из-под которого промок весь город с его обитателями. Когда мы проснулись ничего, так не печалило наше настроение как ревущий горькими слезами ливень на улице. Не было ничего примечательного в этом дне кроме как его рокового вечера.

Мы вследствие стародавней привычки проснулись ближе к полудню. Как и следовало ожидать от нас, сначала мы пустились довольствоваться мизерными порциями чашечек espresso и испусканием табачного дыма. Затем же, как и следует голодному желудку, мы насытили его порцией омлета. В этом отрадном пребывании с ним было успокоение моему состоянию. Он заводил разговоры о том, как сожалеет, как он поступил со мной за всё сказанное и проделанное им. Но разве можно забыть ненавистью налитые глаза любимого человека, когда он с полным неприятием говорит что питает отвращение к вам. Я всегда был твёрдо убежден, что если человек не забыл, то значит и не простил. Поверьте, дав ему, прощение я ничуть не кривил душой, так как где-то не помнится где, из каких мною вычитанных книг я нашёл фразу, молниеносно врезавшуюся мне в голову, что мы должны быть сильнее своих обид. И я запомнил это раз и навсегда. Ведь жить под дамокловым мечом своих обид и боли, значит подвергнуть изничтожению себя и своей души.

Близился вечер, омрачая краски дневного света. Как и всегда бывает, время проносится в ускоренном темпе, когда вы рядом с дорогим вам человеком. Отужинав вместе в гостиной, он рассказывал мне о недавно прочитанных им книгах. Он всегда страдал запредельным упрямством и в корне не соглашался с моим замечанием, что он напоминает мне Дориана Грея. Видимо никто не отважится признать в себе подлое естество. Потом же он начал мне до мельчайших подробностей рассказывать как он подпал под впечатление Виктора Гюго и его романом «Человек, который смеется». Мне и в голову не приходило, что его столь грубого и жесткого по нраву человека может так сильно растрогать романтическая история о любви Гуинплена и Деи. Но видимо у всех можно, подкопать слабость. Мы сидели на диване с ним напротив телевизора, который щебетал о происшествиях по всему миру и пили крепкий чёрный чай. От моего взора не ускользала заметная тряска его пальцев рук. Он пытался её скрыть, пуская руки под ноги и скрыть не только от меня, но и от самого себя. Можно обмануть бесчисленное множество людей, но только не себя, так как ты всегда наг пред собой также как и перед Богом. Когда мы говорили с ним о его болезни, я сам завёл об этом речь потому что, как и прежде он всегда всё утаивал от меня. Именно в день нашего с ним разговора об этом я дал ему слово, от которого не отступлюсь никогда, что бы ни было. Я дал ему клятвенное обещание, что готов пройти вместе с ним всё вопреки своему счастью и что ради него ставлю на алтарь свою жизнь. Только ради него во имя него я готов пройти это всё до конца и не щадя своих сил сделать его жизнь счастливой вопреки нещадной болезни. Но он, как и следовало ожидать, не ответил мне на это ничего ни словами благодарности, ни горсткой добрых слов, да и в целом никакими словами. Единственные стены, которые невозможно сокрушить так это стены равнодушия. Его так и не унимала дрожь в руках. Я поддался возможности утешить его и прикоснулся своей ладонью к его руке. Прижимая крепко его руку к своей руке, я почувствовал его волнение. А в ответ я получил лишь одно.

«Ты жалок Эмиль».

«Тем, что люблю тебя?», спросил его я.

«Когда я вернулся к тебе, раскаиваясь и прося прощение за всё у меня и в мыслях не было, что ты чувствуешь по отношению ко мне что-то», утвердительно ответил он.

«По твоему любить тебя воспрещается мне?».

«Ты хоть понимаешь невозможность этого. Я не могу тебе дать всего того чего ты так ждёшь, просто не могу».

«А мне ничего и ненужно кроме твоего присутствия в моей жизни».

«Нет, Эмиль, как бы ты этому не противился, дружбы подобно этой просто не существует и не может существовать».

«Но я всё же люблю тебя, и всегда буду любить. Ты просто даже на минуту не можешь себе вообразить, что у меня внутри».

«Давай закончим на этом диалог, мне всё это неприятно, так как я презираю это».

«То есть ты презираешь меня?».

«Ты не весь состоишь из этого».

«Но это и есть я, как ты не поймёшь».

«Всё Эмиль хватит, я иду спать. У меня будет лишь одна просьба к тебе, не упоминать об этом больше никогда и ещё я попрошу тебя, так как ты заметил, что с моими руками, я просто сам не смогу попасть в вену и прошу тебя вколоть мне должную мне перед сном дозу героина».

Он прошёл в свою спальню и удобно раскинулся на ней в ожидании своей порции наркотической услады, но перед этим он показал мне, где всё находится и что и как применять. Я внимательно слушал его, чтобы ничего не перепутать, а он в это время мне объяснял, как наполнять шприц и показал приемлемую для него дозу. После убедившись, что я всё понял, он разделся и лёг, так как собирался после этого заснуть. Я же сидел к нему спиной и готовил всё к процессу потребления. Именно в этот роковой момент, когда я перестал быть в поле его зрения, я понял что нужно со всем этим покончить также как и с ним. Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал, как писал небезызвестный ирландский поэт.[31]31
  Имеется в виду Оскар Уайльд


[Закрыть] Я наполнил шприц тройной дозой в надежде, что он сомкнёт свои глаза сразу же после принятия. Затем я отправился к изголовью его кровати взял его руку. Меня не покидал страх, что он будет наблюдать за всем, но он полностью доверился мне и отвернул свою голову, так как зрелище это не из приятных. Я вколол ему всё, а затем с неудержимым вниманием наблюдал, как медленной поступью смыкаются его глаза, закатываясь вверх. Вот так уважаемые господа присяжные я покончил с ним, но не со своей любовью.

Мне хотелось побыть с ним наедине, соприкоснуться с теплом его тела и души. Я лёг слева от него и впервые разделил с ним ложу. После я раздел его догола и нежным движением своей руки нежил его тело. Во мне кипела беспредельная ласка моей любви к нему. Я прикоснулся вновь к его чуть волосатому торсу и нежил его своим теплом. В прикосновении к нему я телесно припоминал все рельефы его совершенного тела для меня. Все изгибы его тела были идеализированы мной. В моих мечтаниях и снах я всегда припадал к его телу. Именно в этот момент довольствования им я заметил, что его правая грудь немного меньше чем левая. Только в этот час нашего с ним единения я почувствовал его принадлежность мне и свою принадлежность ему, как бы кощунственно это не звучало. Мне лишь хотелось немногого разделить с ним несколько часов в одной постели, чего никак невозможно было бы представить наяву. И вот оно свершилось, мы стали единым целым хоть и на несколько часов. Время не жалеет своей скорости когда любимый человек рядом и я уже начинал понимать, что мне пора уходить. Но пока я лежал подле него, примкнув своей головой к нему, я чувствовал его тёплое дыхание и биение сердца, но когда я покидал его, собрав все свои вещи, я и забыл совсем, проверить предался ли он вечному сну. Перед уходом я придался мною давно жаждущей слабости и припал своими губами к его алым пухлым губам. В чертогах своих надежд и мечтаний я всегда подносил свои губы к его губам, свои уста к его устам и покрывал поцелуем все его раны и боль. Сотворив убиение своей любви, я уже не боялся потерять его, так как именно в тот момент понял, что потерял его уже давно. Он принял смерть не только исходя из моих расчётов. Его жизнь будет мучительной в силу его болезни и наркотической зависимости, но и за то, что он убил во мне всё, всё самое светлое порождённое им в моей душе и не принял лишь одного моей любви которую он же во мне и пробудил.

Прикрывая двери его дома, я понимал, что прощаюсь с ним навсегда, но для того чтобы любить его ненужно его присутствия в моей жизни. Я вышел из его дома и отправился восвояси своего неизвестного будущего.

26

Моя исповедь, разлитая в двух частях моего писания согревает меня в моём одиночном заключении в Варс-Альер-э-Риссе. Я очернил невинно белые страницы моей рукописи своим грехом я из глубин своего заточённого сердца и рассудка взываю к тебе. О, мой Александр, моя плоть и кровь. Я оправдываю значимость своего существования, твоим существованием. У тебя, как и у меня нет на свете большей любви, чем моя к тебе.

Судимый вами мой дорогой читатель я нисколько не прошу о милости и помиловании вашем, ведь в любви нет, и не может быть ничего постыдного, о чём бы стоило сожалеть, коря себя голосом совести. Я был счастлив до умопомрачения узнать его в своей жизни с головы до пят. И если бы не его взор цветущей зелени глаз моя бы жизнь так бы и не расцвела ароматом дурманящего цветка. Всё что я видел в нём это олицетворение полного совершенства мироздания со всеми его пороками и добродетелями. Мне думается, что любовь именно любовь полная безрассудством страсти придаёт вкус жизни и если плод вам достался горький то он всё же останется плодом, вкушённым вами и насытивший вашу жизнь. Мне представлялось запредельным счастьем быть с ним в своих мечтаниях, снах и даже в самых постыдных желаниях. Он воодушевил не одушевлённую душу осиротелого человека. Но стоит признаться честно, что я проиграл, борясь в сражении за него, и где бы ни был он сейчас подле или вдали от меня моя любовь всегда будет нестись за ним вослед. В чём я безотчётно и непоколебимо уверен так это в том, что он не посмеет, да и не сможет меня забыть, даже если и будет хранить меня в самых отдалённо потаённых тайниках своего сознания. И это всецелая уверенность в его памяти обо мне будет согревать меня в моём терзающем меня одиночестве.

Однажды воспылав любовью к тебе, я буду хранить её для тебя, ради тебя, во имя тебя любовь, которая назвать себя не смеет. Где бы и с кем бы ты ни был ты всегда должен помнить, что ты отныне и во веки веков объят моей любовью. Ты и есть моё земное бессмертие и лик моей любви, мой Александр.

Конец