Читать книгу "Снег. или соло, мой друг"

Маугли должен умереть

Есть такие места на Земле (только кажется, что их мало), где дорога, исчезающая в зеркале заднего вида, становится невозвратной, а та её часть, что впереди, измеряется несколькими населёнными пунктами среди долгих дней пути в одиночестве. И от этого чувствуешь себя бесконечно потерянным.

Маугли лежал на заднем сидении. Он научился говорить только одно слово «мясо». И даже когда я спрашивал у искусственного собеседника, встроенного в переднюю панель автомобиля:

– Может мне стоило убить Маугли? – Маугли продолжал лежать, уткнувшись взглядом в тёмный пол салона внедорожника.

Я нашёл внедорожник на том же месте, где мы его оставили с Главным. Маугли без интереса понюхал заднее колесо и пристроился к нему, как загулявший прохожий к тёмному углу. В вечерних сумерках я увидел огни домов невдалеке и удивился, как мы не заметили их тогда. Оказалось зимой деревню засыпало снегом. В этих местах всегда так случалось зимой. Люди жили в домах, спрятанных под снегом, как в больших сугробах. Тощий дед со сморщенным лицом, словно бы обветренным всеми ветрами земли, рассказал, пока его сын ремонтировал внедорожник, что в снегу есть длинный тоннель, его прокопали люди из городов, на которые сорок дней и сорок ночей падал Снег. «Такой Снег, – присвистнул он, – какого никогда не было. И никто не хочет возвращаться по этому тоннелю обратно, все теперь живут здесь».

– А вы, – спросил старика я, – тоже пришли оттуда?

Старик покачал головой:

– Нет, я просто сюда вернулся, в родительский дом. Помотался по свету, хватит. Вон, – он кивнул на своего некрасивого сына, – какой парень у меня вырос. А я не видел. Только дело в голове было. А сын без меня сам разобрался, как ему жить.

Много дней прошло с того разговора.

– Мне казалось, что раньше мы добирались быстрей, – я разговаривал только с собеседником.

Он был старой модели, не знаю, какие сейчас делают, но до войны он был последней новинкой.

– Это парадокс. Человек, ходивший пешком, садится в автомобиль с мыслью, что сделает больше дел, потому что автомобиль быстрее. Для человека характерно ко всему привыкать. И скорость автомобиля, в силу этого свойства человека, его восприятия мира, становится равна скорости пешехода. Время всегда обгоняет устоявшееся и снова за временем не угнаться. Вот так. Спасибо за внимание. Ха-ха-ха!

– Слышал, Маугли? – я посмотрел на человека – волка в зеркало.

Маугли понял, что обращаются к нему, и тихо ответил:

– Мясо.

– Мясо тут не причём, – сказал в ответ собеседник, – мясо материально, а время – нет. Время – это механизм, который человек сам завёл, следит за его точностью и теряется, когда перестаёт видеть время.

Вокруг простиралась во все стороны голая степь. Я так её назвал, ровную, как футбольное поле, серого цвета.

А потом я увидел дом и большой сад посреди степи и озеро с серебристой водой. Когда мы приблизились, дом оказался двухэтажным, и возле входа на верёвках сохло бельё. Но женщин поблизости не было, даже самых маленьких и ещё не умевших говорить.

За всех из дома вышел голый мужчина лет 30—40 и, нисколько не удивившись, передвигавшемуся при помощи ног и рук, Маугли, не испугавшись меня – незнакомца с оружием, подошёл к нам, как к долгожданным гостям, и первым представился:

– Если я голый, то, конечно же, Адам. Кто же ещё? Тем более у меня есть сад, но нет Евы. Ева умерла, и теперь я живу здесь один.

– Мясо, – сказал ему в ответ Маугли, потому что я молчал.

– Мясо? – рассмеялся Адам. – Мяса нет. Я ем фрукты. Выжимаю из плодов сок и угощаю им гостей. Видите, – он показал на деревья за домом, – из горьких плодов я делаю горький сок, а из сладких – сладкий. Всё просто! – и он громко рассмеялся. – Идёмте, я вас угощу.

– Он не будет пить сок, – сказал я Адаму, – его воспитала волчья стая, он только по виду похож на человека.

– Посмотрим, насколько он стал животным, – странно сказал в ответ Адам.

Меня его слова насторожили.

– Ну, что! – с энергичностью, не присущей ни мне, ни Маугли, обратился он к нам, встав у стола на улице, чём-то похожий на менеджера продаж, проводящего презентацию; на столе стояли большие разноцветные бутыли причудливой формы с вытянутыми узкими горлышками. – Приступим! Начнём с горькой! Горькой не помешает с дорожки, неправда ли? А потом сладкой залакируем.

Адам наполнил высокие бокалы зелёной, немного тягучей жидкостью, и мы выпили, в окружении невысоких лиственных деревьев, усыпанных плодами не похожими ни один из тех, что я знал; солнце светило сквозь листву и было светло. Было. Последнее, что я увидел, это как Маугли, повинуясь мне, лакал сок из тарелки, в которую вылил зелёную жидкость из бокала. А потом стало больно, больно почти физически, словно грудь сдавили так сильно, что я перестал дышать, и снизу, из живота, стал подниматься тягучий холодный ил, который я не трогал много лет, и всякий раз замирал, чтобы не разволновать его, не поднимать мутную тёмную взвесь гнетущих воспоминаний, холод ошибок, разложившуюся плоть потерь, тревожить не сбывшиеся надежды, думать о своих грехах и неизбежности конца, и невозможности исправить совершённое и начать всё с чистого листа. Это был какой-то концентрат трагедии одного отдельно взятого человека, пожившего на свете, который никогда не видишь в такой мере, а всегда сильно разбавленным шашечками на экране или доведённым до абсурда.

– Наичистеший сок! – отрекомендовал Адам. – Теперь попробуйте сладкого, – и протянул в высоком бокале сок оранжевого цвета. Тьма вдруг отступила.

– А почему только мне? – я посмотрел и увидел Маугли, лежащим на земле, с таким взглядом, как будто он увидел свою последнюю секунду и после неё ничего.

– Животному не выдержать того, что может выдержать человек. Поэтому, когда плохого человека называют животным, мне смешно. Дело даже не в изощрённом уме или чёрством сердце. Дело в самом человеке, в его возможностях стать кем угодно. Раб, господин, хороший, плохой – какая чушь! Всё это есть в каждом человеке, всё сразу. Всё в нём сокрыто. Уж я знаю. Да ты пей, – Адам сделал знак рукой, – я говорить могу долго… ты останавливай меня, если надоест моя философия.

Я выпил и сразу стал беспричинно счастлив, а иначе счастливыми люди и не бывают. Ждёшь это счастье, ставишь его в «десятку» цели, а когда достигаешь, то счастье всегда не такое, какого желал, потому что его никогда не заслужишь. Для счастья не бывает особой причины, оно появляется из ерунды и точно так же исчезает. Может и, правда, счастье – дар.

Адам достал из бочки волокнистую труху и спросил меня:

– Знаешь, что это такое?

Я кивнул:

– Жмых. У нас это так называют. То в чём нет сока.

– Я его раскидываю вокруг дома.

Я посмотрел себе под ноги и увидел, что всё было засыпано жмыхом, а раньше этого не замечал, от него земля имела серый, как сухой асфальт, оттенок.

– Я счастлив, – признался я Адаму, – я хочу здесь остаться!

– Оставайся, – не стал возражать Адам и бросил жмых обратно в бочку, – это наша повседневность, – объяснил он про жмых, – как мы её чувствуем. А в плодах есть сок, но сладкого всё время мало, а горького всё время много. Одного всё время мало, а другого слишком много. Некоторые люди сходят с ума от этого, тут ведь ещё зависит, под каким деревом стоишь, хотя большинство выдерживает и живёт дальше. Некоторые из них думают повторить то, что делаю я. Они иначе понимают сок, в меру своего дарования. У них и нет дарования, но они всё ровно пытаются отжать сок из плодов, которые рождаются в их воображении. Они придумали знаки, чтобы другие могли пить этот сок, они придумали всяческие приспособления, чтобы зафиксировать удовольствие от этого сока. А сок – вот он, – Адам показал на бутыли на столе, – и горький, и сладкий. У людей такой не получается, у них получается суррогат, много горечи, много кислого, много жмыха и воды. А оранжевый не получается совсем, даже имитация. У людей нет сока, только его описание. Сок есть в их жизни, но одного слишком мало, а другого слишком много.

Я упал на землю, покрытую мягкими невесомыми волокнами, пахнущую грибным духом. Я вспомнил утреннее солнце, которое видел в окне летом, когда не нужно было идти в школу, и я был один в пустой квартире. Я включал телевизор и долго его смотрел, зная, что родители в отпуске, в другом городе. Солнце, не переставая, светило в комнату, и мир за окном был счастлив, потому что ждал меня, ничего не требуя взамен. Потому что я так думал.

Я проснулся на дороге, среди голой степи, рядом стоял внедорожник. Время было похоже на вечер. Я встал с земли, сбитой солнцем, ветром и силой притяжения, и почти сразу увидел небольшой холмик, в стороне от дороги. Я почему-то сразу понял, что там похоронен Маугли.

Фокус – чудо

Мужчины пришли на торжественное награждение в костюмах, а женщины – в строгих платьях. Я отвык от подобных мероприятий, столько лет на войне, пришлось отдать торговцу свой автомат и выменять на него костюм. Кто-то давно рассказывал, что самое загадочное в этой церемонии – награждение мёртвых героев. Мне это запомнилось.

Сцена находилась под открытым небом, круглая, очень простая, без каких-либо прикрас и излишеств, белого цвета. В центре, в круге, который слегка возвышался над сценой, стоял глава города и духовидец. К кругу, с четырёх сторон, расстелили узкие ковровые дорожки, и они тоже были белыми, но другого оттенка. По этим дорожкам с трибун, возвышающихся амфитеатром, шли награждаемые, их имена громко, вторя главе города, несколько раз объявляли ведущие, стоявшие на четырёх вышках, которые словно делили пространство круглой сцены на четыре сегмента. На каждой вышке стояли мужчина и женщина.

Все опасались дождя. Его обещали метеорологи. Зрители рядом рассказывали друг другу, что в прошлом году был сильный дождь и это помешало увидеть посмертных героев – так они их называли. Судя по негромким разговорам, и с этим никто не спорил, в дождь герои не приходят.

Наконец началось: свет погас, и только один прожектор освещал круг, и духовидец лежал в нём, распластавшийся, похожий на Витрувианского человека Леонардо. Помощники на глазах у зрителей вбили ему в руки и в ноги гвозди, а ведущие пояснили, что это делается намеренно, чтобы посмертные герои не увели духовидца с собой, что в такие моменты никто не сможет удержаться и оставит земной мир раньше предначертанного нам.

Я стал думать, что тогда тоже самое нужно совершить и над нами, но, видимо, соблазн касался только духовидцев. Он лежал в круге в чёрном костюме, в галстуке – бабочке (галстук считался отличительным атрибутом духовидцев), из-под брюк торчали голые ноги, и было видно, как из-под шляпок гвоздей сочится кровь.

Из темноты зазвучал голос главы города, он стал рассказывать о герое, сотруднике пожарной службы, спасшем из огня нескольких жителей многоэтажного дома, в том числе инвалида, который не мог ходить, и детей, но сам скончался в больнице от ожогов. И когда глава города объявил имя этого пожарного и пригласил его на сцену, тело духовидца задрожало, стало корчиться, как будто хотело вырваться, прибитое к сцене гвоздями, забилось в конвульсиях и по косматой бороде потекла белая пузырящаяся слюна. В темноте вспыхнула зелёная подсветка лестницы, спускающаяся с неба, заиграла музыка, и я увидел, как и все сидящие на трибунах, силуэт человека без одежды, похожий на тень, объёмную тень, медленно спускающуюся в круг, и несколько десятков тысяч рук нарушили наступившую было тишину аплодисментами. Аплодисменты стали стихать только когда силуэт погибшего пожарного остановился возле ног духовидца, повернувшись к нему лицом, если можно так сказать. И совсем стихли, когда произошло невероятное, силуэт стал как будто тенью духовидца, и эта тень начала медленно падать на него, пока не слилась с его телом, хотя духовидец сопротивлялся и даже кричал. Вспыхнул свет прожекторов за нашими спинами, раздались хлопки фейерверков, хор запел что-то фантастически красивое и возвышенное. В круге лежал погибший пожарный, растерянно смотрел, насколько мог, на прибитые гвоздями руки и ноги, и в его взгляде читалось непонимание. Глава города опустился перед ним на колени и стал прикалывать к лацкану пиджака медаль. Потом обнял его и поцеловал троекратно. Свет снова погас, осталось только яркое пятно света в круге. Погибший пожарный стал корчиться, выгибать тело, словно борец, пытающийся выскользнуть из-под захвата другого борца, лежавшего сверху. Зрители молчали, молчали так, словно малейший шорох мог помешать. Краем глаза я видел, как переживают зрители. И только когда тень высвободилась из тела и, покачиваясь, встала, раздались сначала робкие, а потом нарастающие до очень громких аплодисменты. Тень исчезла, за ней погасла лестница. Женщина, стоявшая рядом со мной, попеременно хлопала в ладоши и обмахивала себя руками, влажные глаза её блестели, лицо раскраснелось и, кажется, она никак не могла совладать с эмоциями. Я тоже что-то подобное чувствовал, но не мог заплакать.

Я потом спрашивал себя: неужели это был всего лишь фокус? или всё-таки чудо?

Вот и сварливый старик в кафе спросил:

– Что, насмотрелись фокусов? – и, кажется, я был не первым, к кому он так обращался.

– Если это фокус, то я не понимаю, как такое можно сделать.

– Если бы понимали, не было бы фокусов.

– Но и чудес тоже!

– Дружок, знаешь разницу между чудом и фокусом? – теперь старик разговаривал только со мной, а раньше как будто со всеми посетителями кафе. – Чудо бессмысленно.

Я

Кто я? – Вопрос не праздный. И не оригинальный. Второй после смысла жизни. Или первый? Он вынуждает ответить сейчас, в эту же минуту, не сравнивая себя вчерашнего с собой, которым я хочу стать. Я – это какой я есть.

Мама в детстве обидно спрашивала, когда я хвастался: «А ты разве не знаешь, что я – последняя буква в алфавите». Но скромность никогда не побеждала в мире, я это видел. Недохвалишь себя ты, значит другой воспользуется этим шансом. Нельзя сомневаться в своих способностях вслух – это не выгодно. Чуть приврал на собеседовании – хорошо: главное ввязаться в бой, а там посмотрим. Сколько таких перевидал у Главного. Мне он не жаловался, у нас не те отношения, я его охранял и поэтому слышал, как Главный сердился, что не такие замечательные специалисты приходили, как было написано о них в резюме, что презентовать себя они умели и только это и умели. Он прекрасно осознавал, что такая сейчас политика, но всё ровно на что-то другое надеялся. В конце концов ничего страшного не происходило, люди обучаемы и не такие дураки всё-таки приходили, как-то всё образовывалось. Но чувствовалось, как всем тесно в своём Я, как всем хочется раздвинуть его границы, превратить в эластичную оболочку клетку, в которой заперты, продавить её, занять, как павлиньему хвосту, больше пространства, протиснувшись между прутьев. Отсюда столько желания быть сразу всем. Приобщиться к недоступному. Не можешь создать сам, зато можешь это потреблять. Для этого нужны деньги, больше денег, чтобы потребление выделило из ряда обычных, наделило Я значимостью. Или распределять созданное не твоими руками и умом с особым значением. Преувеличить свои заслуги, низвести всех остальных до рядовых исполнителей, поставить шлагбаум и придумать свои правила игры. Всё ради Я.

Если бы я родился, как Маугли, но попал не в волчью стаю, а чтобы вокруг меня не было ни единой живой души, тогда бы я обладал чистым беспримесным Я? Кому бы я тогда уподобился? Чьи Я приращал бы к своему?

На третий день я выучил лицо Шабашника наизусть. Мне надоело опасаться, как бы снежная буря не засыпала и этот строительный вагончик. Шабашник рассказывал о городах, которые похоронил Снег, и как люди ищут выход из снежного плена.

– А у меня шабашка в это время как раз. Сижу здесь, а в новостях рассказывают, как о конце света. Такой снег – уу! Ребята – вещи в руки и обратно – к семьям. А у меня семьи нема, пустая квартира. Ты туда и не думай ехать, это здесь снег, как снег, а через километр его столько … – и Шабашник показал рукой, стараясь дотянуться до потолка. – До неба Снег.

Я и не собирался никуда ехать. Мы сидели возле металлической печки, мне нравилось подбрасывать в огонь поленья, было в этом что-то от домашнего тепла. Я сильно тосковал по дому, но знал, что шансов вернуться у меня почти нет.

Кто я? Кто я сейчас? В данную конкретную минуту. Частично вот этот Шабашник, а другая часть моего Я хочет стать маленькой незаметной точкой, затеряться для начавшейся войны, для людей, требующих отдать свой гражданский долг. Гражданский долг моего Я.

Поэтому мне нравилось, что началась метель, и она тоже была моим Я. Я мог остановиться и не идти дальше. Но, с другой стороны, я не мог жить за счёт запасов Шабашника, хотя он и был не против. Он был простым, уже немолодым, рукастым и малообразованным, и мудрость, которая в таком возрасте украшает старого человека, лишь слегка отметила его. Для этого нужна особая хитринка во взгляде. А Шабашник как будто смотрел на всех из укрытия. Я рассматривал его лицо и никак не мог понять, отчего получается такой эффект? Может всё дело в форме глаз, его зрачки всё время висели под веками, как у фарфоровой куклы, когда её укладывают спать, и вместо «Ма-ма! … Ма-ма!…» Шабашник обсасывал позавчерашние новости о Снеге. К тому же он был неулыбчив, считал жизнь серьёзным делом.

Как изменчиво моё Я. Когда я работал у Главного и охранял его, моё Я было другим. Каким? Я уже забыл, но, определённо, другим. Главный очень любил одно стихотворение из «Космического дневника Коли Гусева», в его кабинете оно было выложено на стене из гипсовых букв, я не запоминал его, просто всё время видел, как теперь лицо Шабашника.

 
От сильных мира улететь
Туда, где слабых мира нет
 

Я мало знаю других людей. Чувствую лишь ту часть их Я, что становится моей. Потом мы расстаёмся, и я чувствую пустоту, как будто из меня вынули невидимый невещественный кусок. Каждая пустота непохожа на другую, каждая меняет меня, исчезая, уступает новой ещё часть моего Я. Ничего из этого я не могу сохранить. Я ничего не могу сохранить. Вот кто Я.

Stecker

– Ничё-о себе! – возмутился Жужелица и направил ствол автомата на светившиеся в темноте два окна на верхнем этаже. – Тормозни-ка! – крикнул он водителю с заднего сидения военного джипа, на котором мы патрулировали город во время комендантского час.

Когда автомобиль остановился, Жужелица встал, поставил для удобства ногу на верх дверцы и выстрелил несколькими очередями – двумя короткими и третьей длинной. Зазвенели разбитые стёкла и с шумом упали вниз, на тротуар, но в лампу пули не попали, и жильцы квартиры не бросились в страхе выключать свет. Наоборот, свет продолжал гореть, несмотря ни на что; зашевелились шторы в тёмных окнах соседних квартир.

– Хренась!? – посмотрел на меня Жужелица с удивлением. – Они любят погорячее?

– Не торопись, – сказал ему я, – ситуации всякие бывают.

– Ситуации? – ещё больше удивился Жужелица. – Ща порешаем ситуацию. Пошли! – и он спрыгнул на землю.

– Ситуация, – настаивал я, – может быть такое, что одинокий человек включил свет, а потом умер. Ты такое не допускаешь?

– Я всё допускаю, но есть закон, и закон все обязаны соблюдать. Дай одному послабление, живому или мёртвому, и все захотят. Всё это мы проходили и ничего хорошего. Да будь там хоть моя мать, я и её не пощажу.

Жужелица светил фонариком, поднимаясь по тёмной лестнице, я шёл за ним, ориентируясь по жёлтому подрагивающему пятну света впереди.

Мы несколько раз позвонили в электрический звонок, но никто нам не открыл, и чуткое ухо Жужелицы не услышало никакого движения в квартире.

– Молчок за дверью, – сказал я ему, – я же говорю, ситуации бывают разные.

– Ты не понимаешь, – зашептал, но очень эмоционально, Жужелица, – порядок необходим в городе – это настолько тонко, что в любую минуту порвётся. И поэтому я главный в патруле, а ты – нет, потому что склонен допускать нарушения.

Я не обиделся на его слова. Для Жужелицы, его положение, верх мечтаний и карьеры, к большему он не стремится и придаёт такое значение своему статусу.

Вместо того, чтобы отвечать Жужелице, я ударил ногой по двери, в то место, где был замок, в ней что-то хрустнуло. Я ударил ещё несколько раз, и дверь распахнулась. Жужелица не ожидал от меня этого и ненадолго притих, умерив свой командирский пыл.

Квартира состояла из одной комнаты и крошечной кухни. Свет горел всюду, даже в совмещённой с туалетом ванной. В комнате, на диване, мы нашли пожилую женщину, она лежала в пальто, в платке на голове и смотрела помертвевшими глазами на потолок. Я подошёл и закрыл ей глаза.

– Видишь, – сказал я Жужелице, – смерть вне твоего закона, у неё свой порядок.

Он позвонил, как полагалось по инструкции, куда надо, потом недолго постоял молча, опустив руку с телефонной трубкой, а затем решительно выключил свет в комнате, потом на кухне, в ванной с туалетом и в прихожей, включил свой фонарик и сказал:

– Двигаем.

Я вышел следом за ним, чувствуя рукой холод металлической штукенции, которую взял себе незаметно в квартире и положил в правый карман, и ещё подумал о Жужелице: «Весь этот тонкий порядок держится на подобных слепцах, но как только у них откроются глаза, наступит хаос».

Штукенция напомнила мне мирную жизнь, по которой я вдруг затосковал. У женщин она пользовалась популярностью; похожая была у моей сестры и точно такая же у матери. Мужчины тоже развлекались, но реже (у нас были свои причины). Секрет её заключался в том, что «мозги», которые придумали инженеры из микросхем и датчиков умели угадывать, что человеку хочется слышать. С этой штукой можно было разговаривать. Сначала она молчала и только слушала, её вешали на шею, как кулон, и никто не знал, когда штукенция заговорит в ответ. Она, конечно, молчала не годами, но долго. Однажды случайно я слышал, как мать по телефону жаловалась врачу, что штука молчит. Она рассказывала ему, что делится самым сокровенным, а всё как в пустоту, и пустоту называла чёрной и бессердечной. Врач её успокаивал на другом конце провода, но я не слышал, какие слова он говорил в ответ. Я знал, что штуковина не сразу стала доступна всем и её поначалу продавали только по рецепту.

Мне тогда казалось, что мать и сестра занимаются самообманом, что каждому из нас необходим голос, который бы говорил нам не то, что мы хотим услышать, а скорее горькую правду, что-то очень нелицеприятное. Теперь я думаю иначе.

Назвали это устройство «stecker», не мы – инженеры. Но у нас это название не прижилось, все его называли «кулоном». Возможно, первые пользователи думали, что штекер вставляют в гнездо, а гнездо, получалось, мы и не соглашались с этим.

Про «кулон» думаешь, что он не вытягивает из тебя мысли, а, наоборот, ты от него многого хочешь. Как будто посылаешь через него сигналы. И соединяешься с целым. Не висишь, как одинокая планета в пустоте, разговаривая с молчаливой бездной, а один из множества в бесконечном разнообразии голосов.