Читать книгу "Снег. или соло, мой друг"

Смерть

– Мертвецам в земле не место, – сказал Король, – когда мы думаем об умерших, то представляем небо – обитель душ, а не могильную тьму, где плоть распадается и её съедают черви. Больше мы не будем хоронить мёртвых в земле, потому что там никого нет. Будем хоронить их на небе и смотреть на них, как на спящих.

И старый усатый рокер зашумел древним «Fender Stratocaster», прохрипев в микрофон пару строк забытой песни:

 
А мы летим орбитами,
Пyтями неизжитыми…
 

Но Король ничего этого не говорил. Это сейчас так говорят о том дне. Придумали красивую легенду. И будто бы ропота не было и волнений толпы. А я видел всё это, стоял среди людей и видел лица всех. Никто не понимал Короля в тот момент, что он делает. Мы стояли на площади, все, кто спасся от землетрясения, и слушали своего правителя, а рядом лежали трупы наших близких, соседей, родственников, друзей, коллег по работе, жён, мужей и детей, найденные под обломками зданий. Лежали длинными рядами. И Король говорил, что каждого из них положат в прозрачный бот и выведут на орбиту, которую он выкупил на 999 лет у другого государства. Король не спрашивал нас, это был королевский указ: мёртвых больше не будут хоронить на кладбище за городом. И было ясно, что и кладбища скоро не будет.

Редкий правитель удерживает власть, воспротивившись укладу жизни. Все мы, суть, состоим из привычек и правил, а потом уже из воды и электрохимических реакций. И когда человек умирает, всё исчезает вместе с ним, а сложившиеся правила остаются живым. По сути, Король покушался на нашу жизнь, и все восприняли это, как угрозу жизни, её зачем-то нужно было терять ради чуждой новой жизни, которую не завещали нам наши предки.

Полицейские жестоко разогнали возмущённую толпу, народ оказался расколотым, и появилось множество причин ненавидеть друг друга. А Король посадил знатных людей города в космический корабль и улетел с ними. И в околоземном пространстве показал им бот с телом своей матери, двигающемся по орбите. Она тоже погибла под обломками, разрушившегося от подземных толчков королевского дворца.

– В земле смерть и забвение, – сказал Король, смотря через толстое стекло на свою мать в прозрачном боте, – а на небе все как будто живы, как будто спят космическим сном.

Теперь я и сам понимаю, каково это – смотреть сквозь прозрачный пол, прижавшись к нему лицом, вниз, на летящий параллельно по своей орбите прозрачный бот, в котором родители, брат, будто спят, и на них смотришь, вместо того, чтобы рвать траву вокруг могилы, втыкать пластмассовые цветы в клумбу, разве что так же выпиваешь из пластикового стаканчика вино или водку. Смотришь. Их нет. Нет на Земле. Но здесь они живы. На краю мира. На орбите неизбежного конца. И появляется надежда, что однажды он покинет орбиту и полетит дальше, ведомый божественным ветром, духом могущественных существ, туда, где воскресение.

Сны

Мне никогда не снятся сны о будущем, а брату снятся. Брат особенный, и все его называют One Ivan.

Знают, что он может увидеть во сне будущее каждого. Но брат не всем говорит. Он может подойти и сказать:

– Вчера видел тебя во сне, – и рассказать, что видел.

А может пожать плечами:

– Ничего не снилось.

О себе он, кажется, знает ещё больше, потому что в одних своих снах он есть, а в других отсутствует. Понятно же, почему его там нет. Непонятно, как это возможно – видеть сон и не быть во сне. Но брат говорит, что во сне и не такое возможно, нормально и логично.

Мне снится только моё прошлое или то, чего я боюсь. И всегда я присутствую в своих снах, но быстро забываю, проснувшись, что мне снилось, а брат помнит все сны и ни один не забывает. Вот поэтому он One Ivan и его дар – видеть особенные сны. И ещё он понимает, кому нужно рассказывать, а кому нет. Я его спрашиваю:

– Зачем человеку знать своё будущее, он же может его изменить? – про эффект бабочки ему рассказываю.

– Не сможет, – говорит брат.

– Ну, как же не сможет? – удивляюсь я. – Если я узнаю, что завтра умру, что меня задавит автомобиль, я просто не выйду из дома.

– Я о таком не стану говорить, а если и скажу, то тебя задавит автомобиль, что бы ты не сделал.

– Я этого не понимаю.

– Ну, это не так сложно понять. В нашей жизни нет ничего нового, всё очевидно и, в каком-то смысле, предопределено. Все всё про себя знают: на что способны, чего добьются, с кем вместе будут жить и что в конце концов умрут. Не понимаю, что ещё нужно знать о будущем. Мир мало меняется. Меняются декорации, а дела остаются прежними. Я скажу, что ты завтра умрёшь, но ты ведь всё ровно будешь надеяться, такова человеческая природа. Сто лет назад у тебя вытащили бы кошелёк из кармана, а сегодня украдут комбинацию цифр и букв. Люди столько веков надеялись, что будут жить другой – справедливой и добродетельной – жизнью, не они, так их дети, но всё никак не заживут, значит этой жизни никогда и не будет. А желание будет. Какое ещё будущее тогда хотят узнать люди? Что всё зависит от человека? Или что не всё зависит от человека? Нам так и говорят в начале жизни, что всё будет зависеть от нас. Но как зависеть? Это же не только о наших возможностях, но и о том, как низко мы можем переступить через себя. Жизнь – это те же сны, смотришь, смотришь и очень быстро приходишь к пониманию, кто ты и на что способен.

Я не понимал брата и говорил в ответ:

– Я не такой, брат. Не думаю, что я о себе всё знаю.

– Хочешь, скажу каким ты мне снишься?

– В будущем?

– Да.

– А ты там есть?

– По разному.

– Честно говоря, боюсь твоих снов. Боюсь, что они говорят, что я так ничего не добьюсь в жизни?

– Это внутреннее ощущение. Кому-то всего всегда мало.

– Вот и я об этом. Ты расскажешь, а я разочаруюсь. Всё ровно всё предопределено.

– Ты не понимаешь. С пути ты можешь свернуть и даже остановиться, но придёшь всё ровно к тому, к чему должен придти.

– Почему так?

– Потому что неизбежно, потому что все дороги ведут к одному. Глупо обнадёживать себя: я всё исправлю, всё изменю, у меня будут другие намерения, ведь я ищу свободу и счастье. Со стороны это выглядит, как будто ты переходишь с одной стороны улицы на другую, потом обратно, как будто пьяный возвращается домой.

– И ты знаешь, где мой дом?

– Да.

– Это что-то абстрактное?

– Нет.

– То есть ты видел меня, как я переходил улицу?

– Да.

– Знаешь, брат, лучше ничего не знать про себя.

– Не лучше.

– Почему?

– Ну, как… Представь, что я где-то побывал, а ты туда только собираешься, неужели я не рассказал бы тебе об этом месте, не предупредил, чтобы тебе было легче?

– Ты считаешь, что это равноценное сравнение?

– Бывает поездка получается, бывает нет.

– И у меня получится? Ты же знаешь.

– Я не могу залезть тебе в голову. Я могу лишь рассказать, как всё будет. Ты будешь слушать, схватишься за голову, начнёшь думать, как всё плохо и почему так мало хорошего. Но, поверь мне, никто не знает, как ты будешь смотреть на всё это, когда попадёшь в те обстоятельства в том временном промежутке. Будешь ли ты несчастлив или, наоборот, благодарен. Это твоё путешествие. Сам знаешь, одним почему-то нравится город, в который они приехали на отдых, а другим – нет, хотя смотрели на одно и тоже и даже погода была одинаковая. Так мы устроены, брат.

– Всё же жизнь – это не турпоездка. Не понравился отдых – это одно, а когда жизнь не сложилась – это крах.

– Это всё слова. Оглянись на свою жизнь, ты многое оставил позади.

– Так сложилась жизнь. Что я мог поделать?

– Смешной ты, брат. Сам ведь знаешь, что потеряешь.

– Не что, а кого. Вот вопрос.

– Нет никакого вопроса. И всё очевидно. Ты идёшь к тому, ради чего оставляешь всё другое.

– И к чему иду я?

– К розам.

– К чему?

– К розам.

– Ты шутишь?

– Нет. Ты будешь разводить розы.

– Откуда вдруг розы, брат?

– Это всё сны. Сны.

бог

Я приблизился к богу, и… он приветливо мне улыбнулся. Мы пожали друг другу руки, и я, сражённый этой простотой общения, принялся говорить восторженные слова в его адрес, а он вдруг рухнул на колени и, не слушая меня, признался, что это я для него бог.

Совершенно растерянный, я почувствовал, как у меня слабеют и подгибаются ноги. Я не стал сопротивляться и встал на колени рядом с ним, и стал просить, сложив руки в мольбе, чтобы он так не шутил надо мной, что для него я не тот, кого видят люди, мечтающие о моём положении, уверенные, что я веду какую-то особенную, высокого порядка жизнь и появляюсь рядом с ними на улице только для того, чтобы укрепить их веру.

Он со мной согласился, что про нас выдумывают множество небылиц, про нашу горнюю жизнь.

– Какой я – бог? – спросил он у меня, а может не спросил.

– Если ты не бог, то я тем более не бог, – сказал я.

– Так мы перестали быть богами, – усмехнулся он. – Неужели мы так не похожи на людей? – спросил бог меня.

– Определённо, мы люди.

– Почему же никто не считают нас за людей?

– Людей много, а богов мало.

– Получается, мы только что потеряли двух богов? – снова пошутил бог. Он был в своём репертуаре.

Я всё ровно не перестал считать его богом. А он, думаю, по прежнему считал богом меня.

– Всё-таки лучше жить, мечтая когда-нибудь, пусть после физической смерти, занять место в пантеоне богов, чем… – бог не стал договаривать мысль, словно она и так была понятной.

– Нет никакого пантеона. Или он пуст, – поделился я с богом своим разочарованием.

– А выше разве никого нет? – спросил он.

– Если верить, то есть.

– Без иллюзий?

– В пустыне самое страшное – это мираж.

Смех

Я не могу больше смеяться. Я хочу перевести дух. Всюду царит вакханалия. Запираюсь в кабинке туалета и хочу перестать, заставляю себя быть серьёзным, но это невозможно. Смех душит меня с такими благими намерениями, моё лицо краснеет, из глаз текут слёзы, тело трясётся, сгибается, как от удара в живот, наружу вырываются странные, искажённые сжатыми мышцами диафрагмы звуки.

Одно цепляется за другое, механизм смеха запускается сам по себе, как снежный ком с горы катится и на него налипают побочные смешочки, каждый из которых кажется уморительнее предыдущего; шутка разрастается ещё более смешливыми подробностями и смеёшься так, что становится больно, до спазмов в желудке, до икоты. И нет спасения от этого, когда кажется, что уже всё, ком остановился, а он от лёгкого толчка снова начинает свой невозможный спуск вниз. А вокруг тебя такие же страдальцы, и, глядя на них, становится ещё смешнее. Хочешь остановиться, а не можешь. Заставляешь себя думать о плохом. Но как? От смеха тебе настолько безмятежно, настолько легко, что и жизнь кажется шуткой, источником веселья. Даже о трагедии думаешь со смехом. Немного походишь с печальным видом, минуту молчания. Но не носить же всю жизнь траур? – Жизнь продолжается.

Боль не длится долго. Страдание не становится сильнее. Смех говорит им «стоп» и отключает. Он приходит с волной, приливом смешливости и, как желудок извергает из себя отравленную пищу, так смех выталкивает всё плохое, упаковывая в нечленораздельные, отрывистые звуки. Мир становится летним. Мы смотрим друг на друга и заражаем друг друга смехом. Хохочем, как сумасшедшие. Но мы не сумасшедшие. Мы купили смех. И будем покупать его снова и снова. Пусть кто-то считает, что смех вредно покупать. Их смех такой же искусственный. И, собственно, если разобраться, мы сами выбираем причину смеха, потому что изначально её нет. Наш хохот отбрасывает на обочину мира отчаяние и боль, кромсает их, в лицо летят рубиновые брызги. Лицо смеётся. Всегда смеётся. И на работе я всё время смеюсь, веселюсь без конца, ржу, как полоумный, потому что работа – это половина жизни, и я не могу себе позволить прожить это время с изнасилованным лицом.

Маугли

Муха сразу показалось мне подозрительной. Она как будто специально старалась быть похожей на муху. Влетела в кабинет Главного через вентиляцию. Крупная, грузная, чёрная. Мух всегда замечают, потому что они раздражает, а эта влетела и будто не было в ней присущей мухам назойливости, липучести, наглости. Как-то сразу в голову закралось подозрение: не искусная ли это имитация? Но я часто сам себе не верю. Меня считают подозрительным психом. За глаза все так и называют. И я медлил, не знал, как мне поступить.

Зам Главного тоже заметил муху. Он совсем недавно стал Замом – молодой, удачливый, с большим самомнением, быстро вскарабкавшийся наверх, кичившийся своим положением и расположением Главного. Вот и на том совещании он вёл себя развязно, хамил, зная, что Главный ему многое позволяет и как бы отходит в сторону в этот момент. И заметив летавшую по кабинету муху, Зам стал отчитывать помощников и, продолжая грязно ругаться, ловко вытянул руку и поймал её в кулак. Я даже подивился его реакции, ведь поймать муху на лету непросто.

Главный улыбнулся благосклонной улыбкой и в нецензурных выражениях восхитился своим Замом. В то время среди боссов считалось нормой использовать ненормативную лексику при подчиненных, такое поведение означало своего рода доверие, и руководитель как бы в этот момент мыл ноги тем, кто находился ниже его по статусу.

Хотел ли я предупредить Зама? Не настолько, чтобы рисковать выставить себя на посмешище. Я предпочёл ждать. Но я не ошибся в своих подозрениях.

Зам сжал кулак, полагая, что в нём обыкновенная муха, а на самом деле раздавил крошечный беспилотник, начинённый ядом. Хоботок – миллиметровая игла – проткнул кожу, и специальный механизм незамедлительно впрыснул смертельную дозу яда. Зам выругался, почувствовав боль, но ещё ни о чём не подозревал. И только когда стало трудно дышать, он занервничал, почувствовал слабость, испугался по настоящему, вскочил и тут же завалился на стол с побелевшим лицом, блуждая беспомощным и просящим помощи взглядом по собравшимся. Но как ему помочь? Так и смотрели все на Зама, пока он окончательно не отдал концы, тело сразу обмякло и мешком свалилось между стульев.

Главный сразу всё понял, ему не надо было разжимать руку мёртвого Зама и демонстрировать искусственную муху – живца, на которого поймали и убили его заместителя. Он тут же решил бежать, спасать свою жизнь, потому что, к тому моменту, у него не было других вариантов.

С собой Главный взял меня и ещё одного своего телохранителя, и в тот же день мы отправились на север. На севере находился бункер, который Главный специально построил на случай бегства. Он знал, что рано или поздно придётся оставить всё и где-то пережидать опасные времена.

Мы очень долго ехали на внедорожнике, пока он окончательно не встал среди снегов, не оставив нам ни единого шанса его отремонтировать. И мы пошли дальше пешком, ночуя на деревьях, потому что в тех местах было много волков и волчьи стаи рыскали в поисках пищи.

В одну из ночей я увидел подобного тени человека, забиравшегося на дерево, на котором спал мой напарник. Светила луна, и я увидел борьбу, и такой нереальной показалась мне картина: стая волков вокруг дерева и подобное тени человека существо, как кошка, забирается наверх и вступает в борьбу с профессиональным охранником. И только когда странное существо сбросило Напарника на землю, и волки стали рвать его на куски, толкаясь на снегу возбуждёнными телами, я перестал сомневаться, что вижу это наяву и мне не снится ужасный сон.

Много раз потом я думал, почему проснулся в тот момент. Ловкий Маугли сбросил бы и меня своей стае, если бы я так же спал, он мог начать с меня, но мне повезло, он начал с Напарника. Желая облегчить мучения своего коллеги и сохранить свою жизнь, я стал стрелять из пистолета-пулемёта в тёмную массу, сгрудившуюся возле него.

Маугли, раненый в ноги, полз по снегу и рычал. Я спрыгнул с дерева, добивая волков на ходу; Напарник лежал мёртвый среди волчьих туш. Маугли увидел, что я иду за ним, остановился и попытался броситься на меня, скаля по волчьи человечьи зубы. Я направил на него дуло пистолета-автомата, всё ещё раздумывая, убивать или продолжать смотреть, как он пытается себя защитить.

– Не трогай его, – Главный положил руку мне на плечо, и я вздрогнул от неожиданности, не ожидая его появления, – волков много, а Маугли – один.

Это Главный назвал его Маугли.

– А кто же он ещё? Настоящий Маугли.

Мы связали его верёвкой, что было непросто, заклеили рот липкой лентой, чтобы он не кусался. Потом я обработал Маугли раны от пуль на ногах и перебинтовал. Пули прошли насквозь и, возможно, Маугли легко отделался. Он был абсолютно голый и холод и снег ему были нипочём. Трудно сказать, сколько Маугли исполнилось лет, по виду он выглядел взрослым мужчиной, с длинными, густыми и удивительно чистыми волосами. Ещё у него были длинные, желтые ногти на ногах и руках.

Я положил Маугли на плечо, как мешок, и понёс. Роста он был небольшого и веса в нём было килограмм пятьдесят. Всю дорогу Маугли рычал и жалобно выл, но ни то, ни другое не получалось у него во всю силу из-за ленты, которой мы заклеили ему рот.

– У меня в бункере есть клетка, посадим его туда, – решил Главный.

– Зачем он вам? – спросил я.

– У меня всегда дома были животные, с самого детства.

Теперь мы спали все вместе. Несколько раз волки садились вокруг дерева и приходилось их разгонять стрельбой из автомата. Маугли в этот момент мычал через повязку так натужно, что казалось лента лопнет, или лопнут белки его безумных, округлившихся от страха глаз, или сердце разорвёт на куски лихорадочно вздымавшуюся грудь и выскочит наружу, и было слышно, как Маугли громко, глубоко и часто дышит, словно теряя рассудок от происходящего. Но был ли у него рассудок?

– Трудно залезть такому в голову, – сказал я о своих сомнениях Главному, – за кого он нас принимает? Он же волками воспитан. У него волчьи законы в голове.

– Да… – неопределённо сказал Главный. – Оставила какая-то, – Главный грязно выругался, – дитя в лесу, а лес его зачем-то спас. Волчица не перекусила ему шею, а дала молоко из сиськи, лежала рядом и согревала его, чтобы почувствовал, что защищён, что дома, что всё хорошо, что он не менее ей дорог, чем её волчата.

– Так может отпустим его домой? предложил я.

Главный покачал головой:

– Русские своих не бросают. Что, мы хуже зверей?

Первую неделю в бункере мы налаживали быт, а ещё Главный решал вопросы по секретной связи с доверенными людьми. Никогда не думал, что хозяйственные заботы будут отнимать у меня почти всё время.

Маугли посадили в клетку, которая, по словам Главного, была сделана на случай бунта на корабле. Он так и сказал:

– Замкнутая жизнь приводит к взаимному раздражению. Это для бунтарей, чтобы узбогоились, – и улыбнулся.

Главный часто приходил к клетке с Маугли, забившегося в дальний угол, и наблюдал за ним, пытался учить словам, бросал куски мяса. Маугли сразу, как только его развязали, сорвал с ног бинты и стал зализывать языком раны, так его научили в стае, язык оказался неприятно длинным и широким.

– Вы хотите превратить волка в собаку? – спросил я Главного, наблюдая, как он держит перед толстыми прутьями клетки кусок мяса и учит Маугли слову «мясо».

Маугли жадно смотрел на кусок мяса и на урок не реагировал.

– Он – не волк, он – человек.

– Тут я с вами соглашусь, потому что повидал людей. И каких только не насмотрелся. Человек способен превратиться в кого угодно. Порой кажется, что человек может быть всем, хорошим и плохим одновременно. Такова его суть.

– Мама любила повторять, природа берёт своё.

– Что это значит?

– Происхождение, наверное.

Маугли становился всё более ручным, так считал Главный. Он по прежнему не говорил, но сидел, прижавшись к прутьями клетки, и внимательно слушал Главного, и иногда казалось, что Маугли и правда становится человеком, что в его зверином взгляде проясняется наш разум, что ещё немного и можно будет сказать ему:

– Мы с тобой люди! Ты и я!

И Маугли согласно кивнёт в ответ головой.

Главный лежал на полу рядом с клеткой, перепачканный кровью, уже мёртвый, горло разорвано в клочья, в багровой луже голова отделилась от шеи и держалась на лоскутах кожи. Правую ногу Маугли затянул клетку и там отрывал от неё куски мяса.

Я всё ровно не хотел его убивать. Звериный инстинкт оказался терпеливее и хитрее странного желания очеловечить животное. Я, конечно же, злился на Главного, но со смирением принял случившееся. Зло я выместил на Маугли. Я гонял визжащее от страха животное по клетке выстрелами из пистолета-автомата, целился рядом и нажимал на курок, пока Маугли не подполз к моим ногам и через прутья клетки не попытался лизнуть их. Тогда я зашёл в клетку и стал его бить, не встречая сопротивления.

Моя мама учила меня: «Гни дерево, пока гнется».

Я оставил дверь клетки открытой и всю ночь пролежал в постели с открытыми глазами, пряча пистолет-автомат под одеялом. А потом незаметно уснул, и мне снилось, что я не сплю, а всё лежу с открытыми глазами и смотрю на белый потолок.

Маугли с разбитым лицом сидел на полу возле кровати и смотрел на меня, ждал, когда я пошевелюсь. Я посмотрел на него, подавляя ужас, уверенный, что он в ту же секунду бросится на меня. Но он не учуял запах моего страха, вместо этого он мне сказал:

– Мясо, – низким, немного рычащим голосом.

Я поднялся с постели, оставив пистолет-автомат под одеялом, зашёл на кухню. Маугли, ловко передвигаясь при помощи рук и ног, побежал за мной следом.

Пока он ел мясо, без всякой собачьей преданности ко мне, не признавая во мне своего хозяина, как это читается во взглядах собак, я решил, что пора возвращаться. Больше здесь делать нечего: Главный мёртв, я не спас его жизнь, и потому моя жизнь изменилась, мне нужно думать о Маугли, теперь я его вожак, он – моя стая.