Читать книгу "Снег. или соло, мой друг"

Киллер

– Опаньки! Ты откуда такой нарисовался? – индеец вышел мне навстречу, за его спиной ярко горел костёр.

– Из Снега, – ответил я.

– Вышел что ли?

– Как из могилы. Не прямо сейчас. Главное – живой.

– Неужели? – немного иронично спросил индеец.

– Ну, вот же – живой, – почему-то настаивал я.

– Уверен?

Он смутил меня своим вопросом. Я сам не понимал, почему именно это меня уязвило. Сам сказал, что живой, и самому больше всех захотелось это доказать каждому встречному. Может это от одиночества и долгого пребывания в Снегу?

– Конечно. Ты не видишь сам, что ли?

– Знаешь, чем я занимаюсь? – спросил индеец.

Я пожал плечами, предчувствуя, что его ответ мне не понравится.

– Разговариваю с духами.

– Зачем?

– А зачем человек живёт?

Я молчал.

– Идём к огню, – пригласил меня индеец.

Его лицо покрывали татуировки, чёрные изогнутые линии на скулах, прямые лучи со стрелками вверх от переносицы по всему лбу и чёрные ромбы под глазами. Индеец взял трубку с камня, он её отложил, когда поднялся навстречу мне, раскурил её, затянулся и медленно выпустил дым из ноздрей и полуоткрытого рта и впал в оцепенение.

– Говори! – вдруг приказал он мне. – Рассказывай, откуда пришёл и куда идёшь!

– Дай мне тоже подышать этим дымом, – попросил я, я курил в прежней жизни.

Индеец, словно ждал этой просьбы, встал на колени и стал рыть ножом ямку. На ноже были изображены рыбы с открытыми ртами. Вырыв ямку, он снова затянулся дымом из трубки и выдохнул его в ямку, тут же накрыл приготовленным куском дёрна и уступил мне место. Я встал на колени перед ямкой, быстро снял дёрн и прижался лицом к земле, засунув нос в ямку, вдыхая дым, у которого не было вкуса.

Когда я встал, я думал только об одном, что мне надо идти, и сказал индейцу:

– Мне надо идти.

Тот пребывал в странном состоянии, он попеременно медленно задрёмывал и резко пробуждался.

Идти было легко, я шёл по смёрзшемуся тонкому снегу и внутри себя был уверен, что поступаю, как надо. Через какое-то время я заметил, что индеец следует за мной. Голова его была запрокинута назад и руки сложены на груди. Я остановился, индеец догнал меня и тоже остановился:

– Что с тобой? – спросил я его.

– Что с тобой? – спросил он меня.

– Со мной? Я иду… – тут я осёкся, я не знал, куда я иду, я только знал, что иду правильно.

Индеец вытащил нож и стал резать им воздух вокруг меня. Я стал пятится, потом развернулся и пошёл вперёд. Так мы шли весь день, не встретив ни одной живой души, по голой заледеневшей земле, на которой не росло ни крошечного деревца, ни травинки, ни одно живое существо не нашло здесь для себя места. Когда стемнело, индеец снова стал резать ножом воздух вокруг меня, пока я не остановился, и тогда он развёл огонь, не знаю, как и из чего, но на земле появился костёр, вокруг которого мы сели. Индеец лёг на землю и уснул, а я продолжал бодрствовать.

– Вот ты где, – послышался голос из темноты.

Я обернулся и увидел длинноволосого высокого блондина с белой, как снег, кожей, за спиной у него был колчан со стрелами и лук цвета белого золота.

– И проводник здесь, – заметил блондин индейца.

Он сел напротив меня, и, при свете костра, я смог рассмотреть его детское лицо и даже небольшую родинку слева над губой.

– Он тебе сказал, кто ты? – спросил блондин.

Я молчал, мне было страшно слышать, что индеец, попросту – незнакомец, может рассказать обо мне что-то, тем более о том, кто я.

– Он тебе сказал, что ты приходишь за своими, как я за своими? – спросил блондин.

– Какими своими?

– За мёртвыми.

Я его не понимал.

– Ты знаешь, кто я?

– Нет.

– Я – ангел любви, Амур Онищенко. Раню людей в сердце, чтобы они познали друг друга. А ты забираешь жизни, потому что всему своё время.

– Нет. Я не такой.

– Он тебя привёл, – Амур кивнул на индейца, лежавшего не земле, – он видит нас.

– Но у меня даже нет… – я хотел сказать «оружия» и развёл руки в стороны, чтобы показать, что я чист, и вдруг признался сам себе, что я и есть оружие убийства.

Я как будто вспомнил, зачем я шёл и откуда. Вспомнил, что пришёл не из Снега, а от человека, который замёрз там, и как превратился в этого человека. Стал им. Взял его душу и нёс на Весы.

– Почему я забыл, кто я? – спросил я у Амура.

Тот пожал плечами:

– Я тоже бывает попадаю не в то сердце. Вокруг слишком много хаоса. Господи, когда это закончится?

– Меня ждут, – сказал я Амуру и встал, готовый идти по лестнице вверх.

Я всё вспомнил, лестница находилась совсем рядом.

– И мне пора, – сказал, поднимаясь, Амур.

Индеец проснулся ранним утром, когда полоска рассвета над горизонтом стала широкой и яркой. Костёр потух, и индеец продрог в предрассветной синеве, очень быстро ставшей прозрачной. Никого вокруг не было, всё осталось в снах, как и всегда.

Двое на плечах

Дверь в кабинет была закрыта на замок. И никто из трёх мужчин, находившихся в нём, не собирался открывать её. Ни раздетый по пояс высокий брюнет, швырнувший телефон внутренней связи в стену, с криком:

– Я же сказал! ни-ко-го!!!

Ни сидевший на красивом стуле испуганный молодой мужчина, словно загипнотизированный татуировкой с изображением оскалившегося тигра на груди Брюнета. Брюнет бил его по лицу, в грудь, по голове, и молодой мужчина покорно сносил удары, всхлипывал, и капли крови пятнами растекались по белой рубашке, галстук, наполовину разорванный, больно стягивал узлом худую шею.

Ни третий мужчина, как ни в чём не бывало наблюдавший за избиением и, кажется, даже дремавший, по крайней мере, такой у него был вид.

Наконец, он сказал:

– Напрасно всё это, Слава.

Брюнет посмотрел на лысого мужчину колючим взглядом.

– Чем хочешь поклянусь, он выйдет отсюда инвалидом без пособия! Сто семнадцать миллионов! Решил рискнуть? – и Брюнет с проседью в волосах обхватил голову Молодого руками и ударил коленом в лицо.

Молодой вскрикнул и повалился на пол, на ковёр зелёного цвета.

– Не он – причина, Слава, – сказал третий мужчина и погладил бритую белую кожу на голове, словно успокаивал себя.

– А кто – дух, что ли?

Мы переглянулись с Ангелом. Всегда смешно слушать, как люди подвергали сомнению наше существование, всегда они говорили о нас в последнюю очередь и в такой уничижительной форме.

– Какая-то сила существует, Слава, как не крути. По всем раскладам тут никто не виноват. Это что-то извне. Вот я верю в это.

Брюнет, словно не обратил внимания на эти слова:

– Подъём! – приказал он Молодому таким голосом, словно сам служил в армии сержантом. – Конец тебе, волосатик! Дух, значит!

Я вошёл в Молодого и увидел, что он крепок и вынослив, несмотря на тщедушный вид. Всё, чего ему не хватало – это набраться духа, то есть меня. Молодой всё ещё выбирал людей, через которых мог переступить, и чаще его подталкивали к этому обстоятельства и инерция, чтобы не свалиться, теряя положение, самому, а Брюнет давно понял, что власть покрывает многие поступки.

На массивном столе Брюнета стоял письменный прибор в виде Эйфелевой башни из толстого стекла с серебрением. Я взял одну из чернильниц, тяжёлую, с острыми углами, и бросил её в Брюнета, она с глухим звуком ударилась ему в грудь, в татуировку тигра, разевающего пасть, бросил с таким остервенением, что Брюнет вскрикнул от боли, а преобразившийся Молодой бросился на него, как лев, уронил на пол и стал душить. И тогда Третий вскочил со стула и стал их разнимать:

– Стойте! Прекратите вы! – он схватил Молодого за руки. – С ума сошли! Стойте! Давайте… поговорим, наконец!

Я вышел из Молодого, и он тут же отпустил шею Брюнета, обессиленный, лёг рядом и никак не мог отдышаться. Брюнет тоже лежал и не двигался, лишь потирал то место на шее, которое сдавливала мгновение назад моя сила. Они все очень долго молчали, пока Брюнет вдруг не сказал:

– У меня аж писька встала, – и засмеялся, один в тишине.

Ангел уже вошёл в него. Брюнет встал с мягкого ковра, поднял стул, который, падая, уронил Молодой и уселся на него, и снова потёр больное место на шее.

– Деньги уходят и приходят, в конце концов, – сказал он рассудительно, – но, Глеб, их было так много… Как мы умудрились все так глупо просрать?

– Вячеслав Викторович, – Глеб поднялся с пола, – я сам не знаю. Это было безупречное вложение. Ноль целых ноль десятых риска, хоть такого и не бывает.

– Грёбаная экономика! Как хорошо было раньше, Сеня, а?

– Слава, хуже, когда грёбанными становимся мы. Когда мы окончательно станем грёбанными, тогда и наступит конец света.

– Ты опять про своих духов, Сеня?

– Опять, потому что есть какая-то сила, хоть я и неверующий, а в это верю. Она нам мешает и помогает, я это чувствую.

– А как же законы экономики? – спросил Глеб.

– Так же как и другие законы, – ответил Третий, – роман в стихах про не знаем что. И дай нам Бог понять, хотя бы некоторые строки из этой неизвестности, потому что тогда все деньги будут нашими.

Они засмеялись, словно это была самая смешная шутка за их короткие жизни. Я их не трогал, я ждал, когда из них выйдет Ангел.

Демон

И тогда король выехал на поле битвы и сказал, что один будет биться за всех. А его войско, согласившееся сдаться в плен минуту назад, теперь молчало, решив, что король сошёл с ума и такая смерть для него даже лучше. Они не знали, что это я вошёл в короля и потому он такой. Они не знали этого наслаждения – входить в людей, в их тёплую плоть, словно продевать руки в рукава рубашки и чувствовать, как живая душа трепещет внутри моей природы. И один раз попробовав, уже не можешь забыть этого, всё время ждёшь, когда снова войдёшь в человека, в его ум и чувствуешь миллионы нервных клеток, как кружащееся множество юл, и ты, словно ловец, собирающий солнечные блики на волнах в пригоршню. И, по-человечески, это как будто бы ты ешь полную ладошку спелой земляники, так сладко становишься властен над человеком. А человек никогда не властен над собой. Всегда его растаскивают на кусочки, а он не замечает. Но сегодня король всецело мой. Я вижу его глазами тысяч людей, ничтожных творений, которые много говорят о достоинстве, но мало чего достойны, верят, что мир был создан для них, но не знают, какому богу поклоняются. Большинство чтут таких, как я. И поэтому король воодушевлён мной. Он чувствует себя героем. Не понимает, почему он должен бояться восставших против него? Он весь во власти моей воли. Она ведёт короля вперёд, к суетному величию. Для меня он – жалкий выскочка. Но не это главное в нём для меня. Я направляю короля в самую гущу копий и щитов, клинков и оскаленных лиц. Брошенное им копьё летит мимо. Восставшие набрасываются на короля, не дают вытащить меч, рубят его на части, как кусок мяса. Я выхожу из него, как всегда выходил из умирающих тел, мятущаяся душа, которой приписали несколько грамм веса материальной плоти и вечность. Король мёртв, но дух его жив – героический и безупречный. Я парю в воздухе, наслаждаясь его подвигом, греюсь и щурюсь в лучах его славы, мой дух сладко трепещет от его яркой смерти. Я победил! Как того самоубийцу, повесившегося в гостинице, известного поэта. Я так же вошёл в него и наслаждался, когда он писал кровью последние стихи и победил в нём жизнь, снова прикоснувшись к вечности.

Обрести покой

– Ты кто?

– Я – твой покой.

– Нет.

– Да.

– Мой покой – карлик, который прячется от меня. Ты слишком большой для него.

– Нет, я такой. Пришёл к тебе и не прячусь. Что ты от меня хочешь?

– Тебя. Я хочу тебя.

– Хорошо. Кем мне стать на этот раз? Женщину, едой, деньгами, другом, работой, наркотиком, религией?…

– Хватит! Всё это не то. И всего этого было мало. Может дело в количестве? Или всё дело в качестве?

– Может. Я не умею сравнивать. Я же покой.

– Рассказать тебе сон?

– Который я тоже видел? Ну, расскажи. Ты же по своему расскажешь.

– Это после сна я такой. И мне стало тебя не хватать. Я не нахожу тебя.

– Две комнаты?

– Да, мне приснились две комнаты. Сначала я жил в одной и долго, сидел за столом в компании людей, и мысли в голове были такие, что я сыт по горло этой жизнью и хочу уйти в другую – в светлую комнату, чтобы жить наоборот, чем в этой. Так и говорю сидящим за столом, что они ведут жизнь мертвецов и их называю мертвецами. И перехожу в чистую комнату. Чистую, потому что в первой комнате всегда был дым столбом, полумрак и грязно на столе, и в воздухе пахло алкоголем и анашой. И во второй комнате меня охватывает ещё большее отчаяние, я вдруг осознаю, что кроме этих двух комнат ничего больше нет. Но если в грязной комнате ещё была какая-то надежда, что существует другая жизнь, то в светлой комнате осталось лишь смотреть на стерильно белый потолок и гладкие стены. И ещё сидеть в углу и думать, что если я вернусь обратно в комнату к мертвецам, я изменю словам, которые сказал им, а значит себе. И потом жить с мыслью, что мне не вернуться в чистую комнату, и при этом ненавидеть злорадные морды, сидящих за столом в полумраке обитателей грязной комнаты. И я проснулся. И всё как будто бы встало на свои места. Ужас сна развеялся, но тебя больше нет.

– Тебе надо вернуться в первую комнату, пусть злорадствуют.

– Зачем? Не понимаю.

– Твоё место давно занято другими. Вернулся и вернулся. Так это воспримут.

– В чём же смысл?

– Ты не сможешь вернуться в эту комнату, вот в чём смысл, в ней как будто всё изменилось.

– Хочешь сказать, что я так и буду ходить в двух комнатах?

– Так устроен мир, он всякий раз нов.

– Ты меня не успокоил.

– Что ты ждёшь от карлика? Большего? Как странно счастливые молодые люди, откусившие от плитки шоколада с орехами?

– Может я настолько одинок?

– В этих комнатах нет меня, а ты меня там ищешь. Как не бывает снега в южной стране, и его там не ждут.

– Может мне умереть? Только я не хочу.

– Иди в одну комнату. Потом – в другую. И когда-нибудь ты окажешься сразу в двух комнатах одновременно, и они исчезнут.

– Я не понимаю. Кругом одни слова.

– Нет меня! Нет! Вот чего ты не понимаешь. Я – мираж над пустынным пейзажем. Там нет ничего нового, кроме меня, но я только кажусь новым. Как бы снюсь.

– Как всё безрадостно.

– Кто ты?

– Я пришёл в пустыню просить меня спасти. Сижу на песке и думаю, что молюсь. Днём солнце ко мне безжалостно. Ночью я думаю, как мне не поклоняться звёздам. Я – противоречивый дух.

Ошибаешься. Ты лежишь в ванной, с шарфом на шее, и тебя нет.

Знак

Мы ехали по Н – скому проспекту, и я снова увидел похожего на меня человека. Причём, если в двух предыдущих случаях мужчины были только чем-то похожи на меня, бросались в глаза и различия, то этот был похож так, что я испугался. И в первую секунду стал отрицать, что такое возможно. Уговаривал себя, что быть может разительное сходство получилось за счёт вечерней темноты, окрашенной жёлто-оранжевым светом фонарей, окон домов и огнями витрин.

Я видел его в профиль, мужчину пугающе похожего на меня. Мы двигались вместе в дорожной пробке, троллейбус по одной полосе, наш автомобиль по другой, чуть позади. Своего водителя я попросил, чтобы он не обгонял троллейбус и ехал с ним рядом. Тот молча кивнул и стал держать дистанцию, не обращая внимания на гудки автомобиля, ехавшего за нами. Для него, если Главный сказал, то это как закон.

Мужчина, управлявший троллейбусом, был моей копией. Я как будто видел себя со стороны, если бы только прожил его жизнь и к сорока годам сидел в кабине троллейбуса, суетливо крутил головой по сторонам, часто жал на тормоз, заметно нервничал и безостановочно сканировал дорогу испуганными, бегающими глазками. Это было невыносимо, видеть себя таким. Почему все мужчины похожие на меня такие? Все трое.

А с другой стороны, взять моего водителя, Михаила, он управляет автомобилем в той же дорожной пробке, со всех сторон автомобили, все хотят ехать быстрее, но он ведёт себя совсем иначе, в его движениях нет страха, он внимателен и спокоен, уверенно ведёт автомобиль и излучает силу. Ему ещё труднее, у него задача: ехать за троллейбусом. И он едет, зная, что водитель в автомобиле за нами, вот-вот вытащит из-под сидения бейсбольную биту, судя по злости, с которой он давит на клаксон.

И я не такой. Я иду вперёд и не оглядываюсь. Я иду и не боюсь. Когда я говорю, меня всегда слушают. Если я смеюсь, все тоже смеются. Я тоже везу людей, везу по жизни, потому что работа – это большая часть жизни каждого из нас. Сколько в салоне троллейбуса человек? Не больше сотни. А у меня в подчинении тысячи. И я веду их за собой, даю деньги и смысл. Вот почему я с ужасом смотрю на водителя троллейбуса. Я вижу, каким жалким я могу стать. И не могу позволить себе быть таким. Вот о чём я прошу в церкви.

Я не смотрел на него с превосходством ни одного мгновения. Я даже не думал сравнивать нас, водителя троллейбуса и себя – владельца крупнейшего предприятия. Что сравнивать? У него раздевалка в троллейбусном парке с голыми бабами на стенах, а у меня солидный кабинет с портретом президента. Хотя начинал с такого же шкафчика, переодеваясь в рабочую спецовку и разглядывая дверцу, обклеенную бывшим владельцем этикетками с алкогольных бутылок. Я вскорости покинул этот шкафчик, а водитель троллейбуса на этом и остановился.. А я не останавливался, я учился и пробивался. Впрочем, я не знал его истории. И кто-то должен водить и троллейбус. Нужно радоваться, если человек трудится на своём месте, что человек просто трудится. Плохо, что он так жалко выглядит.

Следом за троллейбусом мы повернули на У – ую набережную, там пробки уже не было. Вверх по ступенькам на набережную выбежал киллер, присел на одно колено, прицелился из гранатомёта, лежащего у него на плече, в наш автомобиль. Чёрный человек в маске вот-вот мог выстрелить. Я закричал водителю. Но он всё увидел раньше меня, когда-то он был на войне. Взвизгнули, словно тоже от ужаса, колёса. Автомобиль за секунду или две обогнал троллейбус, пересёк полосу, по которой он ехал и рванул дальше в сторону, через тротуар. Я только услышал взрыв за спиной, и как стали падать стёкла и кусочки металла на крышу нашего бронированного джипа.

Троллейбус отбросило в сторону. Он частично выгорел. Кабину, развороченную взрывом, как будто кто-то сплющил и прижал к асфальту. Мой двойник был изуродован и мёртв. И пять пассажиров вместе с ним. Я увидел это в новостях.

Журналисты нашли фотографию погибшего водителя троллейбуса в одной из социальных сетей. Наши имена совпадали, а фамилии – нет. На фотографии он стоял в костюме рыбака и держал перед собой огромную щуку. И был совсем на меня непохож. И казался старше. Сообщили, что у него остались жена и дети. Моя жена и дети остались со мной.

Утром я вызвал помощницу и попросил узнать об этой семье больше. В тот вечер это безусловно был знак. А я никогда не проношусь мимо знаков безоглядно, только если в меня целятся из «базуки». Вот и вся история.

Искупление

Я шёл по Городу, и мне вдруг стало всё ровно, угрожает мне кто-то или нет. Клянусь, найди меня в тот момент люди Слона или Лысого, или… я не стал бы спасаться, как это делал всегда, во что бы то не стало. Я бы остался. Остановился. А они не стали бы останавливаться. Остановка нужна была мне. Я выдохся. Энергия закончилась. Дорога тоже. Всё как будто закончилось. Дальше только глухая пустота.

Я бесцельно бродил по улицам Города, пока не увидел эту Церковь. Именно эту. Я был другого вероисповедания, но внутри можно было сесть на скамью, а не стоять, как в моей, в лучшем случае на коленях. Я мог сесть, но стоять на коленях не умел ни перед кем. А стоять на ногах в церкви было невыносимо.

Пахло свечами. По Церкви ходили туристы, их было больше верующих. Я сидел и наблюдал за происходящим вокруг довольно долго. Однажды высоко на холме, в похожей церкви, я слышал, как поют женщины – служительницы и этого, наверное, сейчас не хватало.

И в голову вдруг пришла странная мысль, пойти в исповедальню и снять камни с души. Я не знал, сколько их. Только чувствовал их тяжесть. Может за этим я и пришёл, сам того не подозревая.

Я зашёл за шторку и сел. И долго так сидел. Внутри было не то, чтобы темно, но, если вспомнить, где я так сидел и ждал, в голову приходил только туалет.

Я вряд ли достоин называться верующим человеком, мои поступки слишком ужасны. И моя принадлежность к определённой конфессии обусловлена только местом рождения. Разве что этим.

Здесь тоже пахло свечами и ещё ладаном. Я поздоровался на языке этого Города и вдруг услышал ответ. Вряд ли я сумел толком объяснить, что почти не знаю их язык и поэтому буду говорить на своём. И когда из-за перегородки, сидевший там, что-то сказал мне в ответ, я не стал ждать, когда он замолчит и начал свою исповедь.

Вы слышали, что исповедь – это тайна? Про тайну исповеди слышали? Я этого немного не понимаю. Если это было моей тайной, и я её рассказал Богу, я же Богу рассказывал, то разве это уже тайна? По моему, нет.