Читать книгу "Снег. или соло, мой друг"

Феллини

Кто я?… Сколько дней прошло с тех пор, как я задавал себе этот вопрос? или часов? Я спрашиваю себя: кто я? кто я был? кто я есть? кем я буду? Не устаю спрашивать себя. Может быть это дорога извела меня, низвела… а может возвысила до единственного вопроса? Дорога, которая никогда не закончится. Бесконечность не может закончится, в ней всё заканчивается; капли высыхают на солнце, солнце остывает и исчезает, а бесконечность будет всегда. Я устал смотреть на горизонт, думать, бояться и вскидывать в сторону опасности автомат. Я иду по голой земле и только спрашиваю себя, как в бреду, песок скрипит на зубах: кто я?

Есть люди, были… и может ещё будут, злые, добрые (имеет ли значение?), они отразились в кривых зеркалах времён, как эхо от гор, и звучат до сих пор, словно след на прибрежном песке или в граните, и именам некоторых уже не затеряться, они остались с нами. Я точно знаю, я не из таких людей. Я иду прочь, не щадя на этом пути никого, но я – не герой. И даже зло, которое я совершаю, не преодолеет забвение бесконечности. Я, как крошечная шестерёнка по неведомой причине отвалившаяся от механизма, качусь в сторону, пока инерция движет мной. И моё отсутствие не остановит его ход, механизм останется работоспособным, а потом механик заменит пустующую брешь новой шестерёнкой, когда я уже остановлюсь где-то, внезапно, потому что всё, что я есть, я взял от механизма. И обездвиженный я, возможно, увижу кем буду. Как увидел Феллини.

Это был не тот Феллини – итальянский кинорежиссёр, но его так стали звать, потому что он сказал о себе в одном интервью: «Феллини – мой учитель, а значит я тоже Феллини». И очень многие были недовольны его словами, а ему только это и надо было. Этот человек умел извращать смысл. И когда я увидел его мёртвое тело на полу Лохо-центра, то почувствовал, как прыгнуло в груди сердце, потому что я увидел самого Феллини, близко-близко, и ни о каком другом Феллини я не думал. Это был тот самый всесильный и ненавистный Феллини. Единственный раз в жизни я столкнулся лицом к лицу с великим, пусть и злодеем, но великим, и он был мёртв.

Феллини придумал мерзость – политтехнологию, она и раньше приходила в головы людей, но не было таких технологий, а была одна политика, – все эти монархии, демократии, тоталитарные режимы. И её внушали избирателям при помощи разных психологических штучек, звёзд шоу-бизнеса и коммерческого спорта, чтобы они выбрали то, что им нужно. Несчётное множество заметных и незаметных движений лепили лицо большой политики, кто-то месил раствор, носил его по дощатым ступеням строительных лесов, а кто-то кисточкой правил тени на скулах. Это лицо было видимо и невидимо. Дела ускользали, слова вбивали в головы, как гвозди, вызывая нужные чувства. И перед глазами, на всех передатчиках информации, периодически сменяя друг друга, говорили медиумы большой политики. И плох тот медиум, кто покинет добровольно игровой стол. Медиумы вызывали духов большой политики, каждый выбирал своего. А кто такие духи, как не бывшие медиумы, и неважно, что их нет, важно, чтобы был результат, и самые последние достижения шли в ход и дорого продавались. Несколько новых движений лица, и целые народы погружались в забытьё. Но ненадолго.

А потом Феллини придумал политическую пластику – политтехнологию. Но никто об этом не знал. Как хорошо я помню те кадры, из Голубого Дворца, они были запредельно жестокими, но их, несмотря на формат +21, показывали в дневное время все главные телеканалы: испачканное кровью лицо президента и сзади разгорячённые бывшие сенаторы, вымещали на нём гнев народа самыми изощрёнными способами. Я не мог долго смотреть на это. Мне как будто показали слуг ада, которые такими вещами занимались каждый день, чтобы люди вечно расплачивались за свои грехи. Запомнилась фраза, брошенная кем-то: «Это тебе наше железное горлышко игристого».

На престол взошёл новый президент. И пока одни искали аргументы, чтобы оправдать эту жестокость, другие двигались в новую власть. В новую политику.

Нам бы знать, что лицо было то же, что бутылку из-под шампанского загоняли в анальное отверстие оппозиционному лидеру, что пластические хирурги поработали с ним, изменив его лицо, рост, тело. Потом показывали съёмки из бункера, где за столом с шампанским и фруктами Феллини разговаривает с главным от оппозиции:

– Власть дряхлая – это все понимают. Но все думают, что ими правят идиоты, и сильно ошибаются. Сверху народ, как на ладони, виден. Незачем опускаться до его уровня и слушать. А народ думает, если к нему не прислушиваются, значит пора делать революцию. А она никому не нужна, ни вам, ни нам. Не правда ли? Один геморрой от революций. Короче, план такой: мы меняем президента, но не выборным путём, а хирургическим, мы делаем тебя один в один похожим на президента, внешне, конечно же, а политику будешь двигать свою. Ты думаешь, он не устал? Он ещё пять лет назад хотел спрыгнуть, да, видишь ли, слишком хлопотное хозяйство наша страна, так просто не оставишь. Хоть и говорят, что власть просто так никто не отдаст, но когда-то и о покое надо задуматься. Президент к этому готов. А что скажешь ты, согласен?

Оппозиционер сомневался, он считал, что его хотят убить.

– А, что, мы никого не убили? Вы же сами нас обвиняли сколько раз? Но ты жив. Видишь. Собственно, это наше предложение. Ты ещё не понял? Тебе предлагают власть. Но немножко не так, как может быть, ты думал. Понимаю, несколько неожиданно. Думать много не дадим.

И оппозиционер стал президентом, его почти сразу самым изощрённым способом убили через то место, которое он забыл прикрыть, а действующий президент стал оппозиционером, тем же хирургическим путём. Политика переродилась в политтехнологию. Технология была безупречна, люди – нет. Человек смертен, а перед смертью немощен, и однажды он становится немощен настолько, что не помогут никакие инженеры-врачи. Бесконечная дорога жизни показала Феллини, что он лишь краткий её миг, а его политтехнология и того меньше, и с чего всё начиналось давным-давно, с выбора своего человека из народа, к тому всё и пришло, когда президент умер. Нашли, конечно, другого, но он ошибочно решил, что в качестве президента может стать выше и политтехнологии. Глупо, конечно, как можно быть над тем, что привело тебя к власти и стало природой твоего могущества. На середине четвёртого срока он плевался кровью в объективы ненасытных цифровых телекамер, хрипел, пока вышедшие на свободу политзаключённые орудовали ломом в его заднице.

Как записано в одной древней книге, всё тайное когда-нибудь станет явным. Это записано людьми, но не ими сказано. И опять началась откровенная ложь, операции прикрытия, скандалы и разоблачения. Старая песня про то, что политтехнология – это, конечно, плохо, но лучшего человечество ещё не придумало. И принесённый в жертву политик – это ещё один шаг прогрессивного человечества к новым горизонтам жизни и так будет лучше всем, потому что на смену старому всегда приходит новое и идти против этого закона жизни – тщета человеческая.

Осколки стекла хрустели под подошвами моих армейских ботинок. Феллини выбили выстрелом глаз, вместо глаза я видел кровь и пустоту. Другой же глаз был открыт и так же пуст. Феллини убил Родик, теперь Родик курил внизу, на улице.

– Ты хоть знаешь, кого убил? – спросил я его.

– По барабану.

– Понял.

Кто теперь Феллини? Мертвец. Очевидно. Я вижу его труп. Меня это радует? Наверное. Я знаю, кем он был. Быть может это уже другой Феллини, политтехнология оставляет только крошечный выступ для человека. И мы летим с него, мы…

Кто мы? Песок скрипит на зубах. Я сам песок. Я вижу мёртвое тело Феллини. Вот к чему ты шёл, Феллини. Как и все. Я читал, ты любил повторять, что лучше несколько лет прожить украшая много красных икринок жизни чёрными. А мне плевать! Я – живой пёс, волочу свой хвост по бесконечной пыльной дороге. А он – мёртвый лев. Феллини тоже шёл из Снега. В его кармане я нашёл стихи. Может он сам их сочинил. Феллини везучий, не многие находили из Снега выход, а он нашёл. Но пуля Родика его остановила. Но дело даже не в этом. Я ношу с собой этот клочок бумаги и не могу принять, что это его стихи:

 
на снегу так много белых пятен,
падая на землю многократен,
примерзает крыльями к земле
снег
 
 
обновляет путь свой человек,
странной власти замедляя бег,
созданный как будто для игры,
снег
 
 
в тёплой парандже тела скрываем,
открываем снегу только лица,
белое окно, и мне не спится
от того, что снег
 
 
ноября прошли черные дни,
стали праздничными тусклые огни,
под ногами белое, крыши тоже белые,
всюду снег
 

Смертник

На столе стоял большая коробка, дорогая по виду, тёмно-красная, деревянная, крышка откинута, внутри, в специальных ячейках из чёрного бархата, стеклянные ампулы.

– Боюсь ошибиться, сколько это стоит, – сказал Е. Философу. – Здесь очень – очень много наших зарплат, – он взял одну из ампул и ещё раз прочитал надпись, уже вслух. – Вколол и никакого рака, – резюмировал Е. и посмотрел на труп мужчины, лежавший на полу, распластавший руки, лицом вниз, испачканный кровью. – Но в итоге получается всегда, что от одного вроде гарантированно застраховался, а другое неминуемо настигло.

Е. посмотрел на юношу в чёрной одежде, руки за спиной в наручниках, посаженного на стул.

– Можете тоже меня убить! – периодически с пафосом заявлял он. – Смерть – ничто!

– Не боишься? – вспылил Е. и засунул дуло пистолета юноше в рот. – Вышибу сейчас из твоей головы всю дурь, посмотрю, как не боишься, – посмотрел на Философа и спросил. – Точно тебе нужно связываться с таким дерьмом.

Тот кивнул.

– Но ты имей ввиду, – предупредил Е. – я очень сильно рискую.

Он крепко схватил за руки юношу, заставил его подняться и повёл в соседнюю комнату. Там их ждали ассистенты Философа с оборудованием. Е. подвёл юношу к горизонтально расположенному металлическому диску с зубцами по кругу на специальной подставке. Философ принёс высокий стул и на него усадили фанатика-убийцу.

– Неужели пришьёте обратно? – удивился Е., разглядывая нехитрое оборудование.

– Не сомневайся. Здесь тоже очень-очень много наших годовых зарплат, – сказал Философ про оборудование. – Технологии не стоят на месте.

– А стоит, – Е. кивнул на фанатика – убийцу, – вот этот, таких трат?

– Он не стоит, – сказал Философ, приготовляясь к операции вместе с ассистентами, – а для науки стоит.

– Меня одно успокаивает, – признался Е. – что он так просто не отделается. Помучается.

– Это не главное.

Фанатик – убийца, догадываясь, что с ним произойдёт, побледнел и снова выкрикнул, что они победят и про своё презрение к смерти, и стал заунывно молиться.

– Молись – молись, – зло посмотрел на него Е. и вышел из комнаты.

За стеной совсем негромко заработала пила, Е. не хотел думать, что там происходит. Посмотрел на ящик с ампулами и стал выбирать препараты, предназначение которых знал, и прятать в карман. Каждая ампула помогала от одного заболевания, снижала вероятность его возникновения до нуля. То есть, принимая препарат из ампулы, можно было долго жить без болезней.

Прошло около двух часов. Запас по времени ещё был, а потом необходимо было сообщить об убийстве, о трупе в богатой квартире. Философ с ассистентами, как и оговаривалось, справились вовремя. Вынесли юношу, запакованным в большой чёрный полиэтиленовый пакет, вниз, погрузили в машину, потом быстро загрузили в фургон оборудование, компактное, из тяжёлого только специальная циркулярная пила. Философ притянул руку Е., сообщил, прощаясь:

– Будем наблюдать его около трёх недель, потом выпустим.

– И станет другим?

– Может и не станет. Тогда снова пройдёт эту процедуру.

– А если и тогда?

– В науке всё решает эксперимент, а не предположения. Теория говорит об обратном, теперь настало время проверить её на практике.

Юношу звали Корней. И он снова вернулся в подвал, правда, в некотором смятении от происшедшего с ним. Увидев свежий шрам на шее юноши, словно окольцевавший его, бригадир провозгласил Корнея жертвенным во второй раз. Но в тот же день Корнея схватили на пустынной улице двое в масках, затолкали в фургон и увезли в неизвестном направлении. Впрочем, когда с головы юноши сняли мешок, он оказался в той же белой комнате, где провёл три недели, пока заживали швы на шее.

Процедура повторилась. Его посадили на стул так, что он не мог пошевелиться. Круглый диск пилы раскрутился до нескольких тысяч оборотов, негромко жужжа, закручивая воздух и направляя его в сторону юноши. Язык предварительно замораживали, он лежал во рту бесполезным куском, и Корней не мог даже замычать от страха. Снова предстояло пережить прикосновение адски вращающегося диска.

Пришёл в сознание он в тот же день. Лежал на кровати и смотрел в потолок. Тело его не слушалось. Он обещал братьям умереть. И как будто не обманул, умер даже дважды. Но не это его смущало. Не страх смерти. Не ужасная пила, отрезавшая голову снова. И даже не главный, которого все звали Философ, вернувший ему жизнь, словно поиграв с его жертвенной смертью, как кошка с мышкой. Его смущал опыт. Он увидел смерть другой, какую не знал за все двадцать своих лет. И ему захотелось жить. Жить тоже как-то по другому. Но это ещё предстояло узнать.

На террасе кафе за столиками сидели люди. Е. вышел из машины, достал из-за пояса пистолет. Слышался смех и разговоры, звенела посуда; за спиной проезжали автомобили. Свет витрин и фонарей освещал улицу жёлтым. Е. вытянул руку с пистолетом, прицеливаясь в первого попавшегося посетителя, и стал стрелять.

Когда кончились патроны, вдруг навалилась усталость. Е. тяжело опустился на стул, положил руку на столик, на котором валялись куски еды и разбитая выстрелами посуда, и весь он был залит водой и вином; рядом слышались стоны раненых и крики. Нужно было вколоть содержимое ещё одной ампулы, и Е. полез за ней и за шприцем в карман куртки.

Реальность

– Принесла? – спросил Мстислав свою бабу, когда она вошла в квартиру с вместительной хозяйственной сумкой.

– Нет, просто так ходила, – огрызнулась баба, поставила сумку на кухонный стол и стала снимать куртку и платок.

Мстислав с сыном сидели в комнате за пустым столом, накрытым скатертью, друг напротив друга.

– Всё купила? – спросил свою бабу Мстислав.

– Всё, – ответила баба, но не сразу, а выждав несколько томительных секунд, словно вымещала на своём мужике давние, не забытые обиды.

– Сколько взяла?

– Сколько было, столько и взяла.

– Я просил поллитровку.

– Поллитровок не было, – баба снова замолчала.

– А сколько было? – не выдержал Мстислав.

– Литр взяла вам! Ещё очередь пришлось отстоять! – неожиданно сорвалась на крик баба.

Мстислав не ответил, по обыкновению, криком на её крик, а повеселел и с удовольствием посмотрел на сына и оставшийся день.

– И колбасы купила? – спросил Мстислав.

– И колбасы, – ответила баба и голос её потеплел, – нашей не было, взяла докторской.

– Докторской? – переспросил зачем-то Мстислав. – А ливерная была?

– Была, – словно защищаясь, зло ответила баба.

– Её надо было, – спокойно сказал Мстислав.

– Поберёг бы парня, родная кровь всё-таки.

– Лучше пусть сразу всё узнает. Зато потом легче будет.

– Да с чего легче? – разозлилась баба. – От этого никогда не легче! Вам лишь бы головы себе и другим задурить! По мне, так лучше бы он вообще не пробовал.

– По тебе бы, – серьёзно посмотрел на свою бабу Мстислав, – а потом попробует и, считай, потеряли мы сына.

Баба ничего не ответила.

– Ну, чего там? – Мстислав посмотрел на хозяйственную сумку, а потом на свою бабу. – Неси сюда!

Баба вытащила из сумки литровую бутылку и кусок докторской колбасы в полиэтиленовой плёнке и принесла им на стол. Потом вытащила из серванта две стопки и поставила перед каждым.

– И что ты поставила? – остановил её Мстислав, потому что его баба собиралась принести тарелки и вилки.

– Что? – посмотрела она на своего мужика с непониманием.

– Стаканы неси, вот что! – сказал Мстислав и передразнил свою бабу. – Что!

– Да куда ему стакан?

– Стакан сыну и стакан мне! – понизив голос и медленно, но так получилось убедительнее, чем если бы он крикнул, сказал Мстислав.

Баба молча убрала стопки в сервант и принесла из кухни два гранёных стакана. Демонстративно поставила мужу и с сожалением перед сыном.

– Твоя стопка – ни о чём, – сказал Мстислав своей бабе, почувствовав, что необходимо объяснить свою политику, чтобы она не подумала, будто он чёрствый и ничего не понимает. – Вино своё смакуйте из чего хотите. Сказки все эти, мечты свои розовые. Для всего своя посуда создана. Реальность пьют стаканами, сынок, – обратился он в последней фразе к своему отпрыску, такому же здоровому и с вечным детским лицом, как и Мстислав.

Мстислав взял со стола бутылку из прозрачного стекла, и такая же прозрачная была в ней жидкость.

– На воду похожа, – сказал Гавриил, так Мстислав со своей бабой решили назвать сына. Девочкам имён не давали, не принято было у них.

– На водку, сынок, на водку это похоже, – объяснил ему Мстислав.

– Водка противная, резкая.

– А реальность ещё жёстче, сынок. Её охлаждай, не охлаждай – мало не покажется с непривычки. Поэтому пей её залпом, рот пошире раскрой и разом в себя, как водку. Водка ближе всего к реальности по вкусу. Так вот, сынок, как выпьешь, сразу колбасой заедай. Без колбасы пока не надо её пить. Не слушай всех этих хвастунов, кто говорит, после первой не закусываю – это у них не первая. Без колбасы реальность такая, сынок, что жить не хочется. Колбаса – она всё сглаживает. Тем более докторская. С этой мало чего заметишь. Но для первого раза нормально.

Мстислав налил по полному стакану реальности себе и Гавриилу. Поставил бутылку на стол, в ней осталась ровно половина жидкости. Взял колбасу, снял с неё полиэтиленовую плёнку и отрезал на доске ножом несколько толстых кусков. Один кусок проткнул вилкой и на вилке протянул Гавриилу:

– Держи, сынок. Лучше сразу приготовиться, а то, как навалится, с непривычки, не сможешь и до колбасы дотянуться. Мы-то с мамкой бывалые, знаем, если есть колбаса, то уже хорошо. А у тебя такие мысли могут появиться, далеко идущие, потом с властями проблем не оберёшься.

Гавриил взял вилку с кругляшом колбасы на ней из отцовской руки, с опаской поднял стакан с реальностью.

– Ну! – с сахарком в голосе сказал Мстислав, чтобы сын не сильно трусил. – За всё существующее в действительности! – и посмотрел на Гавриила, как он начнёт пить.

Гавриил немного замешкался, он не был вполне готов выпить стакан реальности, но отец смотрел и надо было начинать. Глубоко вдохнув и решительно выдохнув, Гавриил опрокинул стакан в себя, но так, как у взрослых, выпить не получилось, и он немного вылил на себя и едва не захлебнулся. Но всё-таки выпил весь стакан. Мать настороженно следила за ним из кухни.

– Колбасу! Колбасу в рот! – Мстислав протянул руку и помог сыну, забывшему про колбасу, направить вилку в рот. – Всю! Всю целиком ешь!

Гавриил, едва держась на стуле, не чувствуя вкуса, отчаянно жевал колбасу и проглатывал большими кусками, из глаз текли слёзы. Как отец и говорил, темнота отступила. Тьма боялась колбасы, десяти заповедей и если любил своих ближних. Колбасы боялась меньше всего. Но колбасу легче всего было достать. И ещё с каждым разом реальность всё сильнее хотелось попробовать.

Племя

Я назвал их племенем, хотя у них не было вождя, а жили вместе около десятка семей в деревянных домах и вели натуральное хозяйство. Я назвал их племенем, потому что меня удивила их вера. И опять же, я называя это верой условно, потому что формально – это никакая не вера, а заблуждение, подобное лжи во спасение. Если бы не было таких людей, то я бы шёл прямой дорогой, не сбиваясь с пути, и вряд ли дошёл бы до маяка, а была бы у меня одна дорога, одно слово, прямая.

Сразу нужно рассказать ещё вот что: война была похожа на аномалию и многое изменила, например, языки. Все вдруг стали понимать друг друга, какой национальность кто не был. Поэтому эта война не похожа на другие войны. У этой войны странные цели: каждый сражается до тех пор, пока не поймёт, кто его враг.

Я зашёл в это небольшое поселение с оружием и спрятал часть своего вооружения, убедившись, что никто не причинит мне вреда. Был рабочий день, почти все дома были пусты, только возле одного дома сидел пожилой мужчина и кормил мальчика, который мог лишь шевелить головой, из тарелки пловом. Я поздоровался и сел рядом. Мужчина предложил еду и мне. Я не стал отказываться и в ответ сказал, что могу за еду оставить ему гранату.

– Нам это ни к чему, – сказал мужчина, продолжая кормить мальчика, – мы не воюем.

– А если придут и будут насиловать ваших женщин?

– Ну, вы же пришли и никого не насилуете. Думаете, вы первый?

– Дело ваше.

От мужчины и, правда, исходила сила, которую я назвал покоем. Он так кормил мальчика, разговаривал с ним, смотрел с таким миролюбием, что всё это заставило меня забыть о дремлющих неглубоко, выработанных войной, поведении и реакции завоевателя. И когда вернулись из леса женщины, ни одну из них не захотелось затащить в дом и насладиться её телом, даже в мыслях. А ведь я был не таким, не проходил мимо трофеев, если ими можно было попользоваться. На войне все меняются, по крайней мере большинство, и близость смерти или оружия, или близость поверженного врага вырабатывают другие привычки и правила, которые сильнее прежних. Ты уже не человек мирной профессии, ты – воин, охотник, безжалостный убийца, храбрец и трус, сентиментальный преступник и благородный защитник, неистово верящий в приметы и высшие силы, не доверяющий ни одному шороху.

– Ваш мальчик? – спросил я мужчину и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Не повезло вам – это мучение, когда рождаются такие дети. Разве кому-то хочется, чтобы его ребёнок был настолько беспомощен? Уж лучше бы таких сразу убивали.

Мужчина посмотрел на меня, словно я заговорил с ним на незнакомом языке.

– Мальчик не мой сын. Но он чей-то сын. Мы находим таких детей в лесу.

– В лесу? Их, что, бросают там всякие?… – и я назвал этих женщин грубым словом.

– Не думаю. Дети попадают в капкан.

– В капкан? В охотничий капкан?

Мужчина пожал плечами:

– Кто-то расставляет в лесу капканы, и дети в них попадают. Расставляют не люди – невидимые существа. Если бы мы знали, как освободить их из капкана, мы бы освободили. Но мы не знаем секрета капканов.

– А если не узнаете никогда? Это же всю жизнь всем мучение.

Мужчина опять меня не понял.

– Ну, кто-то хоть раз освободился из капкана? Может не нужно тратить время?

– Время? Мы кормим их, выносим погулять на улицу, ухаживаем за ними, помогаем жить, потом укладываем спать. Причём здесь время?

Теперь я его не понимал.

– Жизнь проходит, вот причём здесь время. Это же нужно всего себя посвятить таким, иначе не получится.

– Но он же в капкане? Как иначе? Если бы я попал в капкан, он помогал бы мне.

– Да он мало что понимает.

– А кто здесь много что понимает?

Я улыбнулся и в этот самый момент решил не говорить больше ни слова старику, а направить на слабоумного паралитика ствол автомата и выстрелить в голову. Старик вряд ли поймёт мой поступок, но, когда пройдёт время, и все остынут от эмоций, он, пусть втайне, признается себе, что я спас его жизнь. Я так решил.

Мужчина закончил кормить мальчика, встал со стула и ушёл в дом с пустой тарелкой. Я тоже встал, мне пора было уходить, и выстрел в мальчика казался мне своего рода благодарностью за гостеприимство, благодарностью на прощание. И это даже к лучшему, подумал в тот момент я, что мужчина ушёл. Я посмотрел на мальчика, голова его была запрокинута, он смотрел вверх, не на меня, трудно было угадать по его взгляду, думает ли он о чём-то, но я увидел, что он и, правда, попал в капкан. Невидимые существа расставили его в лесу, и мальчик попался в защёлкнувшуюся на теле конструкцию, оно перестало слушаться, а разум зыбко мерцал. Мальчика принесли сюда, в капкане, потому что ничего лучше это племя не могло сделать для него. Невидимое существо почему-то не могло его убить, оно только ловило людей в капканы, и, чего хотело дальше, мы – люди – можем только догадываться. Я сам могу попасть в подобный капкан, ведь я на войне, могу лежать никому не нужным калекой и ждать, как ждёт невидимое существо чего-то. Может оно ждёт, когда другой человек направит на меня ствол и выстрелит. А я буду ждать людей. Возможно. Из такого племени.