Читать книгу "Снег. или соло, мой друг"

Боевые очки

Оптик шлифовал свои стёкла в полуподвальной мастерской, в левом крыле дворца, пока не собрал боевые очки.

Сначала он продемонстрировал их Начальнику Охраны, а тот, желая удивить диковиной, показал их Управляющему Городом. На того волшебные очки произвели колоссальное впечатление, весь день он сидел в них у раскрытого окна в своём рабочем кабинете, и на расстоянии щёлкал по носу торговцев, задирал платья проходящим женщинам и веселил себя разными другими проказами.

– Как это получается? – давясь от смеха, спрашивал он у Оптика, впрочем, не ожидая понять ответ, а просто выражая таким образом восторг. – Не понимаю!

А Оптик пытался объяснить, но с каждым разом всё более углублялся в дебри своей науки:

– Очки построены на принципе неопределённости, за счёт этого свойства частиц они способны приблизить любой предмет или живое существо… данный, пробный экземпляр ограничен пока пятистами метрами.

– Засекретить! – приказал Управляющий Городом Начальнику Охраны, повернувшись к нему в боевых очках. Они были похожи на бинокль удерживаемый на лице дужками. Не удержавшись, Управляющий Городом щёлкнул Начальника Охраны по носу и весело рассмеялся. – Больше никаких экземпляров! – Строго сказал он Оптику. – Ты ведь говоришь, что и эта нуждается в доработке?

– Так точно, сыровата.

– Ага, вот и подсушим, – Управляющий Городом повернулся к окну и столкнул с прилавка Виноторговца бутыль с вином на землю.

С тех пор Оптика переселили в главный корпус, там ему выделили большое помещение под лабораторию, и немедленно Управляющий Городом приблизил его к себе.

Как-то Управляющий Городом, по обыкновению, покуражившись в боевых очках над людьми на главной площади, спросил Оптика:

– А можешь сделать такие же очки, только наоборот, чтобы они не приближали, а удаляли?

– Удаляли? – не вполне понял идеи Управляющего Городом Оптик.

– Да, удаляли. Я бы мог тогда не только приближать людей, но и отдалять их. Приближённые, отдаленные – понимаешь мою мысль? – и Управляющий Городом довольный засмеялся.

Оптик задумался.

– Но это значит, – наконец сказал он, – что боевые очки должны быть не на вас, а на других. Ведь приближаете вы, а отдаление должны видеть они.

– Да? – ответ Оптика озадачил Управляющего Городом, и он недоверчиво посмотрел на него.

– Другого решения я не вижу.

– Но это возможно?

– Возможно, если люди не будут знать, что на них одеты боевые очки.

– Нет, они должны знать. В этом суть власти, что одних она приближает, и они это осознают и чувствуют себя обязанными, а других отдаляет, и им тоже должно быть это ясно со всей очевидностью. А иных власть посылает совсем подальше, откуда не возвращаются, – и Управляющий Городом опасно развеселился.

– А разве эти очки не надеты на всех нас? – спросил Оптик, чтобы не вызвать сомнений в своей верности.

– С такими всегда проще, но ни про кого нельзя сказать определённо. Я решил, что для каждого буду подбирать очки. Это же новый способ управлять горожанами. Мне не нужны сила и правила, не нужна вся эта политика, дорогие советники, бла-бла-бла говорильня – только боевые очки. Ведь я стану недосягаем с их помощью. Неуязвим. А, представь, если мы наденем боевые очки на управляющих других городов?

– Тогда вы станете властелином мира, в конце концов, – догадался Оптик.

– Вот! Вот тогда они и станут по настоящему боевыми очками, – Управляющий Городом помахал ими в воздухе, подчеркивая этим движением важность своей идеи.

Когда Оптик ушёл, Управляющий Городом вызвал Начальника Охраны:

– Глаз с него не спускай, пусть работает. А если захочет сам воспользоваться, то…

Начальник Охраны быстро кивнул, не дожидаясь подсказки, что понимает свои дальнейшие действия, он тоже хотел эти очки, если их сконструирует Оптик, поэтому Управляющий Городом одел приближающие очки и перестал подшучивать над горожанами.

Дом

Помнишь, как у нас появился свой дом? Всё ровно, что оказаться в чужеземном городе на другом конце света, куда не мечтал никогда попасть, но вот ты стоишь на его главной площади, чувствуя через тонкую подошву обуви неровные камни; вокруг тебя люди, из уст которых не понимаешь ни слова, голову печёт солнце, как адская печка, – и это новая жизнь.

Ты была счастлива. Я же и в самый счастливый момент думал: всё пройдёт и это пройдёт. И ты не любила моего дружка Борова, потому что он называл человека животным, которое привыкает к любому свинству и удовольствию.

Я помню первый вечер в нашем новом доме, я сидел на диване, смотрел на потолок, стены, на нашу мебель и не был уверен, что завтра нас не попросят покинуть его, не скажут, что произошла ошибка, и мы не имеем никакого права здесь жить, в нашем доме. И когда открывал дверь в наш дом, всё время извинялся перед старыми хозяевами за то, что теперь здесь живём мы. Хотя после ремонта всё изменилось, и это был уже не тот дом, когда мы его только увидели. Кое-что из сделанного в доме старыми владельцами мы оставили, и какое-то время эти вещи хранили им верность. Но где-то через год дом стал нашим полностью.

Однажды я менял перегоревшую лампочку в подвесном потолке, выкрутил её и заглянул в отверстие. Над подвесным потолком, примерно в метре, я увидел другой потолок, старый, грязный, облупившийся и в коричневых потёках. Потолок старых владельцев производил удручающее впечатлением, в отличии от нашего, подвесного. Я вкрутил новую лампочку и снова стало хорошо, и как будто я ничего и не видел. Но забыть я не смог. Все последующие дни старый потолок не давал мне покоя. Мой дом уже не казался мне безупречным. Во время ремонта мы обошлись малыми силами, закрыли настоящий потолок фальшивым, вместо того, чтобы исправить, понимая, что на большее, в тот момент, у нас нет ни времени, ни достаточных средств. Но теперь я думал иначе. Невозможно быть благополучным, зная, что над тобой, совсем близко, над гладкой чистой пластмассовой поверхностью, нависли отсыревшие плиты, поражённые грибком.

И я разобрал подвесной потолок, пока тебя и детей не было дома. А когда вы пришли, то тоже пришли в ужас от старого потолка, и я вам сказал, что нам непременно нужно это исправить. И вы согласились со мной.

С тех пор мы стали исправлять наш дом, находя новые и новые недостатки. Мы не стали от этого менее счастливой семьёй, совсем наоборот, мы всё больше гордились и радовались, что в наш дом приходит наш порядок. И та новогодняя ночь, на шестой год нашей жизни здесь, была непохожей на всё, что было прежде. Мы сидели за столом, и я не мог насмотреться на тебя – свою жену, такой красивой ты была рядом с нашими детьми. Казалось, о таких, как мы, люди только мечтают за просмотром рождественских фильмов и рекламы. Всё было красиво в ту ночь, каждое движение и каждый звук, как порядок слов в предложении, отточенный мастером до совершенства. Я даже свет видел золотым, как у бокала с шампанским.

На следующий день, было светло, я вышел из дома на улицу и увидел соседа, пьяного, идущего мимо. Прямо напротив нашей калитки он вдруг остановился, слегка наклонился вперёд и громко высморкался, зажав пальцем сначала одну ноздрю, а потом – другую. Я видел, как большие сгустки слизи полетели на снег, и в довершении к этому сосед шумно харкнул себе под ноги. Я окликнул его, поздравил с наступившим годом и попросил больше не делать этого возле моего дома:

– На это очень неприятно смотреть, сосед.

Я вернулся в дом и вспомнил про мёртвую собаку, мимо которой ходил несколько месяцев в школу. Собаку оставили на обочине, её сбил автомобиль, проезжавший мимо, и она лежала с разорванным боком, мёртвая, и никто её не убирал, пока она не сгнила до костей. Надо же, думал я теперь, столько времени ходил мимо, знал, где она лежит, старался не смотреть в её сторону, когда подходил, но никому из взрослых не приходило в голову убрать мертвичину, они ведь тоже ходили по той дороге.

На следующий день я услышал, как сосед громко ругается с женой, это происходило очень часто, но только теперь я понял, что соседи ничем не отличаются от безобразного потолка в моём доме, оставшегося от старых владельцев, что они тоже мой дом, а сейчас я построил фальшивую коробку и прячусь в ней вместе с семьёй от реальности, поражённой разрушающим грибком.

Я пришёл к соседям и поставил им ультиматум, что либо им придётся жить, как живут все нормальные люди, либо у них нет вариантов. Они не захотели, попытались жить по старому, решили, что могут противопоставить что-то существенное человеку, который построил идеальное бомбоубежище. Они не знают, что когда ты не боишься бомб сверху, то людей на земле и подавно.

Мы не оставили соседа лежать на обочине, как мёртвую собаку с разорванным боком. Удивительно, как много нас сразу стало. Ты стояла вся в чёрном и верила мне, потому что тоже видела золотой свет в ту новогоднюю ночь. И сейчас он был над сентябрьской листвой, над нашими детьми, над всеми остальными – лучшими людьми города, не по положению, а потому что появилась общая цель: построить большой дом, где все будут счастливы и безупречны.

Мы больше не станем прятаться за фальшивыми фасадами ресторанов, обманывать себя красивой жизнью на клочке земли, поднимать тонированные стёкла, прятаться за спинами охранников и набирать номер полиции в случае опасности. Всё ненадёжно, тонкие истины рвутся. В старину говорили: ремонт – это развод, развод – это война. Война так война. Пока не останутся лучшие.

Слабость

Я назвал его Микки, потому что мышонком он уже был. Мышонок бегал в темноте, беспокоил мой сон. Много раз среди ночи я осторожно поднимался с постели, опускал ноги на пол, и Микки тут же исчезал. Но ненадолго. Был период, когда я решил поймать его во что бы то ни стало и устроил настоящую охоту, расставил примитивные ловушки из коробок, заткнул все щели, через которые он мог попасть в комнату, тряпками, но мышонок и здесь оказался хитрее меня, продолжая безнаказанно бегать по комнате в поисках еды, оставляя после себя белые мучные следы, россыпи крошек, мелкий мусор и дыры.

А потом вдруг, прекрасным солнечным утром, он появился у меня на столе, глаза в глаза, как будто тоже устал от одиночества. Я положил перед ним кусок лепёшки, которую приготовил на раскалённом в огне камне. Он немного погрыз её и снова стал смотреть на меня. А я рассматривал его, как он шевелил усиками, как блестели его глаза-бусинки, как он стоял на задних лапках и как будто что-то мне хотел сказать. Так мы познакомились, поначалу совсем не понимая друг друга.

Я почти сразу стал обращаться к нему – Микки, потому что он был похож на Микки. Он приходил, когда я завтракал, садился на задние лапы, близко-близко к тарелке, потешно шевелил усиками, складывал вместе передние лапки, тёр ими мордочку и потом смотрел на меня.

Постепенно мы стали понимать друг друга, но это пришло не сразу. Поначалу я удивлялся, почему он всё время как будто что-то грызёт, мелко и быстро, я даже думал, что он грызёт воздух. Я не понимал, что Микки давно пытается заговорить со мной. А я молчал. Не понимал, думал: что это за мышиная возня?

Я жил на маяке. Ловил рыбу, готовил себе еду, стирал одежду, подметал винтовую лестницу маяка и пол в комнате, лежал на пирсе и слушал море с закрытыми глазами, мёрз по ночам и записывал в тетрадь воспоминания о мире, который стал войной.

В Микки я нашёл слушателя, которого едва различал в тёмном безмолвии, читал ему то, что написал, и наблюдал за реакцией. Когда ему нравилось, он переставал шевелиться, стоял на задних лапках и бусинки глаз будто стекленели. Микки вытягивал вверх своё тельце, задирал мордочку, как будто удовольствие распирало его и тихо попискивал. Я наслаждался такими моментами, иногда приходилось даже легонько толкать Микки пальцем в тёплое нежное брюшко, чтобы оцепенение не отобрало у меня внимательного слушателя. Но были и неудачи, тогда Микки часто-часто шевелил усами, не смотрел на меня и всем видом показывал, что ему неинтересно. Теперь я думаю, что зря к нему тогда прислушивался и уничтожил столько хороших текстов. Мне они нравились, но я доверял Микки, я тогда считал, что не могу объективно относится к написанному мной.

Постепенно пришли сомнения. Однажды я написал пять или шесть текстов, по ощущению, как если бы в бумагу завернули жирную рыбу, и она её пропитала насквозь, – так сочились смыслы, их аромат заполнил всю комнату и некуда было деться от этого огненного духа. Я еле-еле дотерпел до утра. Но вместо признания встретил отчуждение Микки, в какой-то момент, он даже повернулся ко мне спиной. Меня такая реакция лишила веры в свой дар. Я зачем-то попытался спорить, стал расспрашивать его, но он сравнил мои тексты с бомж-пакетами, вермишелью быстрого приготовления, которую разбавляют кипятком; он назвал их дешёвой пищей. И как я ему не доказывал, что он неправ, что если бы он был электриком, то в какой-то момент ему бы наскучило вкручивать лампочки, а захотелось чего-то большего, что хочется двигаться дальше. Микки был непреклонен: от добра добра не ищут.

– Я умею вкручивать лампочки, Микки, – стал доказывать ему я, – я мог бы с лёгкостью написать весь этот мусор в мягких обложках, который забывают на сидениях электричек, но мне это неинтересно!

Он не соглашался со мной и говорил, что интересно должно быть ему, а не мне, он не верил, что я могу сочинять и по другому. Микки считал, что я исписался. Так и сказал.

И с того момента Микки стал высмеивать меня, всё обиднее и обиднее, считая, что мои рассказы – бессмыслица, что слова я научился составлять, но скрывать пустоту не умею, что мои мысли не новы, и что я и раньше не мог ничего толкового сочинить, только подавал некие надежды, а теперь и этого нет. Я перестал ему читать, но и тогда он не успокоился. И мои настоятельные просьбы, не приходить больше за стол, нагло игнорировал.

Маленький, злобный, серый зверёк, мелкими и быстрыми движениями жующий пустой воздух, как будто пересчитывающий передними лапками невидимые барыши.

Я расплющил его тщедушное тельце ударом кулака. Одним ударом, в одно мгновение, выбил из него жизнь так, что он вряд ли что-то почувствовал, в отличие от меня.

Боль грызёт меня и не даёт покоя. Кто я? Может Микки был прав? Тогда зачем я смотрю с маяка на море, сижу за столом и не могу ничего записать с тех пор. Я как будто опустел, и все точки на бумаге от ненаписанных слов похожи на капельки крови Микки Mouse.

Теперь я больше всего хочу, чтобы меня тоже размазали ударом кулака. Но ведь не размазывают.

Серебристые рыбки выпрыгивают из воды, чтобы сверкать на солнце. Они никогда не ловились на удочку, сколько бы я не сидел на пирсе.

Гестерны

Сколько помню отца, он всё время говорил об угрозе пришлых из бедных земель:

– Допусти одного, и они, как тараканы заполонят здесь всё, расплодятся, а плодятся они, как кошки или кролики, как сорняки, которые давят цвет, если их не выдирать с корнем. Неприхотливые твари! Посмотри, они спят, где работают, они едят, где спят, они спят вдесятером в одной комнате. Почему я должен с ними жить и работать? Верить, что их дети будут другими. А будем ли мы в те благословенные времена свидетелями этому? – с иронией спрашивал отец. – Не верю. Они нас вытеснят отовсюду, мы не сможем противопоставить свою цену против их низких запросов. И они разрушат наш мир, если правительство вовремя не примет меры, потому что они – варвары, потому что они разорили свои страны и теперь бегут к нам, делать тоже.

Но отец был неправ, беженцы демпинговали на рынке труда, но не смогли вытеснить со своих рабочих мест таких, как он. Неконкурентноспособен он оказался против машин, которым не нужно было времени даже на сон.

Всю жизнь отец работал на кране в порту. Однажды нему в кабину посадили для обучения настоящего робота. Сам робот обучаться не мог, этим занимался инженер Рутиний, он был наладчиком таких машин, отдалённо похожих на живых существ. Отец подружился с инженером, и наши семьи часто отмечали вместе праздники. Было весело. Вечерами бывало отец рассказывал, как они вместе доводят робота до ума, так выражался отец. Его приводило в восторг, как у них получается вместе работать:

– Представляете, он сам поднял десятитонный груз и перенёс на площадку! Внизу стоял другой робот и отдавал ему команды. Вот чего достигла техника! Чудеса, да и только!

Но однажды отца вызвали в отдел кадров и предложили ознакомиться с бумагой. В бумаге было написано, что отца предупреждают о скором увольнении, что ему выплатят все полагающиеся компенсационные выплаты и всё, что он заработал, но ему следует позаботится о себе и начать поиски новой работы. В порту начала действовать программа роботизации.

– Скоро всюду будут роботы! – сказал в сердцах отец женщине из отдела кадров, – и вместо вас будут роботы! Уже завтра!

Женщина пожала плечами, она не верила, что робот сможет распознать любой текст; и заложенные в него алгоритмы, надеялась она, не помогут роботам справиться с нестандартными поручениями начальства.

– Он разговаривает как человек, – убеждал зачем-то нас отец, – я с ним разговаривал, как с Рутинием. Просто я знал, что он – робот.

Рутиний холодно отреагировал на увольнение отца.

– Всё к этому шло, – просто сказал он.

– Конечно, шло! – разозлился отец. – Это ведь ты настраивал его, чтобы он лишил меня работы!

– Это бизнес, – пожал плечами Рутиний, – так было всегда, одни профессии умирают, другие появляются, в этом смысл конкуренции.

– Ага! Ты-то спокоен за свою гнилую работёнку!

– Ну, почему гнилую? Просто она востребована сейчас. Тебе же предлагают переучиться.

– Ага! Быть обслугой у этих железяк! Деньги – это ещё не всё, Рутиний! Есть ещё люди! Человек! Об этом тоже надо иногда думать. Не будет людей, не будет и жизни.

– Я не знаю, что тебе ответить на это, – Рутиний часто пожимал плечами в разговоре, – нас наняли, чтобы мы хорошо выполняли свою работу. Когда мы помогаем большим людям зарабатывать большие деньги, они платят нам достойную зарплату. Но как только они видят, что можно заработать деньги с другими, они нас увольняют. Не хочешь этого, сам становись хозяином.

– Я покажу! – взорвался отец. – Я покажу, как без нас можно заработать!

И мой отец стал луддитом, это я его так назвал. Я прочитал, что подобное уже случалось в прошлом и то, что стал делать отец, похоже на войну с машинами луддитов в Англии.

В тот день, когда отец подписал бумагу о своём увольнении, он вышел из административного здания, поднялся в кабину крана и стал крушить обучаемого робота с помощью огромного разводного ключа, а потом бросился в бега. Но отца поймали. И был суд, который обязал его выплатить огромную сумму денег.

– Человек бесценен, – говорил в последнем слове отец, – а ваша железка, как портовая проститутка, стоит всего лишь денег, сколько бы их не было!

Нас выселили из дома, работы у отца не было, мать сидела дома с того дня, как родила нас с братом. На следующий день после суда мы прокрались в порт и разбили ещё трёх роботов. Отец хотел, чтобы и мы с братом участвовали в этом, мы по очереди били тяжёлым разводным ключом роботов, но получалось у нас не очень, а отец злился и оскорблял нас:

– Тряпки! Держите ключ крепче! Мужики вы или железяки?! Бейте по нему сильнее!

После этого случая отца посадили в тюрьму, а мы стали жить в специальном доме для тех, у кого не было работы и средств к существованию.

Через полгода отца освободили, и он стал ещё большим противником роботов. В тюрьме он познакомился с Лео Кирхом – парнем, который хорошо знал психологию машин (так он сам о себе говорил) и не терпел ни одно известное государственное устройство. Лео знал, как с помощью слов сломать робота. Это было непросто, потому что инженеры вроде Рутиния усложняли защиту искусственного интеллекта и узнавали наши словесные конструкции, выводящие роботов из строя.

Мы всё время скрывались от властей, но нас становилось всё больше, потому что число безработных росло. И многие уставали от бесконечных дискуссий политиков и бизнесменов по поводу вариантов выхода из сложившейся ситуации.

– Они замусорили голову своими сказочками и пустым трёпом! – жаловались нам неофиты. – А я просто хочу работать! У меня есть специальность! Я ничего не украл и никого не убил! Так почему мне стыдно смотреть в глаза своим детям!?

Мы учили их «конструкциям», рассказывали, как отличить одного робота от другого. И в какой-то момент сначала бизнес, а потом власти, потому что бизнес надавил на власть, решили, что мы опасны. И всерьёз взялись за нас. Первое, что они сделали, ужесточили законы относительно нашей деятельности и выделили много денег на поимку главарей, среди которых был и мой отец.

Мы называли себя гестернами, так захотел отец. Он говорил, что ему нравится немецкий порядок, каким он был раньше.

Перед казнью отец расхохотался, потому что казнил его робот. За стеклом за казнью следили люди, которых отец не мог видеть из-за того, что стекло пропускало свет только в их сторону, но, возможно, среди присутствующих был и инженер Рутиний.

– Дайте человека! – кричал отец. – Я прошу! Вы же люди, нельзя до такой степени измываться над себе подобными! Над своим ближним! Всему есть предел!

Но отца никто не слушал. Наши друзья были на той казни, потому что мы с братом попросили их это сделать, чтобы мы знали, как всё было.

И отец прочитал конструкцию, которую с тех пор читали все гестерны перед казнью:

жер – жир – жар кровь – овалом – ато месяц – мрак – итак алость – хрип – выпуклая вделась – весёлость – ап ахруэт – ахруя – их

Робот замер и сломался. Эту словесную конструкцию смогли нейтрализовать только через год. Отца уже не было в живых, но для нас он остаётся по прежнему в строю. С той же непримиримостью борется с роботами и с людьми, которые с ними заодно и против нас.