Читать книгу "Снег. или соло, мой друг"

Где-то через полчаса они решились отодвинуть стеллаж и выглянуть в коридор. Коридор был разрушен и в нём, среди мусора, лежали чьи-то тела. Дверь в кабинет напротив висела на нижней петле. В кабинете на полу лежал бородатый мужчина в камуфляже, гранатомёт лежал рядом, на мужчине сидело странное существо похожее на тритона и вынимало из груди окровавленное сердце.

– Ужас! – поморщилась врач-офтальмолог Сущевская.

Существо посмотрело на них, и интерну Прохору Мазаеву показалось, что весело и вроде даже подмигнуло, и как будто бы сказало:

– Не боись, своих не трогаем.

Но потом оказалось, что всё это говорил ушастый Карлик.

– Братка, – сказал мужчина, появившийся откуда-то из-за спины интерна, – нам пора, пока Шамиль далеко не ушёл.

– Эй! – позвал Карлик странное существо, поедающее сердце бородача. Существо, к удивлению Прохора, послушалось его голоса и быстро, словно ящерица, пробежало по полу, взобралось на плечо и заинтересованно посмотрело на интерна Мазаева с офтальмологом Сущевской, крепко сжимая в зубах сердце бородача.

– Это вам на хранение, – торжественно сказал Брат и протянул врачу-офтальмологу Сущевской златокудрого младенца с луком и стрелами в правой руке.

– Мне? – испугалась Сущевская.

– Мы не можем, – виновато посмотрел на неё Карлик с похожим на тритона существом на плече, – Шамиль убежал. Он может вернуться.

Интерн Прохор Мазаев скорее взял младенца на руки от жуткого страха и такого же острого желания, чтобы эти ужасные люди скорее ушли, и подумал, что сценаристы их не убьют.

– Его зовут Амур Онищенко, – сказал Брат, – запомните – Амур Онищенко.

Шамиль прятался в большом алюминиевом баке подписанном «Для пищевых отходов». Он осторожно снял крышку, стал вставать, услышал тонкий звон спущенной тетивы и почти сразу почувствовал, как золочёная стрела пробила бронежилет и вонзилась в сердце.

«Сердцу не прикажешь, – подумал Шамиль и покачнулся, – над ним властвуют лишь меткие стрелы Амура или острые зубы дракона-крокодила».

– Всё. Больше не могу.

– Как не можешь? Дальше давай!

– Всё, значит всё.

– Почему?

– Если б я знал.

– И что же делать?

– Не знаю. Ждать, пока снова появится.

– Что появится?

– Не знаю. Ничего не знаю, понимаешь?

– Ты обещал про зомби?

– Я?

– Да.

– Про зомби – это роман.

Очередь

Встать в очередь – важнейший этап обряда. Всё детство стоишь рядом с родителями, двигаешься вместе с ними в очереди, взрослые возвышаются над тобой, ты слушаешь, как они разговаривают друг с другом, а сам имеешь право только держаться за руку, занимать место, которое принадлежит не тебе, а тому тебе, который станет взрослым.

Очередь напоминает змея, голова которого теряется в самой цели стояния. Пока мал, стоишь и чувствуешь себя песчинкой, прилипшей к чешуистой коже. А потом наступает момент, когда ты уже по праву занимаешь своё место в очереди. Стоишь среди таких же новичков, как и сам, и вместе со всеми гадаешь, что же нас ждёт впереди. Маленьким тебя не пускали в здание, сами родители, говорили строго: «Стой тут и никуда не уходи! Там и без тебя хватает народу».

Как всё выглядит? Сначала долго стоишь на месте и ждёшь, когда откроется, потом очередь медленно начинает продвигаться и чем дальше двигаешься, тем нетерпеливее становишься, смотришь на впереди стоящих, как они поворачивают за угол, через какое-то время сам оказываешься там, всё ближе и ближе продвигаешься к дверям, идёшь по длинному коридору, вверх по лестнице, по светло-голубому этажу, у рамки встречают представительный мужчина в очках и маленького роста женщина, они предупреждают:

– Встаёте и не двигаетесь! Или мы живо вас выкинем из очереди!

И через мгновение уже командуют:

– Отходим! Не мешаем следующим!

И уходишь немного обманутым, не почувствовав ничего торжественного и значимого. Свершилось, но без обещанного преображения. Может вечером за столом, с родителями, появляется такое настроение и уже после понимаешь, что с самого рождения стоял в очереди, только понарошку, не всерьёз. И тогда меня никто не замечал, что я стоял в очереди, а теперь меня все видят, принимают всерьёз и приходится бороться за своё место.

Когда женился, я же не первым стоял в очереди, не один толкался возле. Но любовь творит чудеса. Любовь остановилась на мне.

На работе тоже очередь, очень странная очередь, поначалу быстро-быстро двигалась, а потом – бац! – и замерла. На многие годы. Как будто с раннего утра занимаешь первым очередь у дверей, ещё в темноте, а когда рассвело, видишь перед собой реку, скованную льдом, и множество людей на другом берегу в очереди, и понимаешь, что ты хоть и первый на этом берегу, но на другом, в очереди, последний человек удачливее тебя. И долго ждёшь и уже смиряешься со своим положением, и вдруг – после стольких унизительных разочарований – оказываешься на заветном берегу.

Узнаёшь, конечно, что никакой справедливой очереди нет и чуть ли не ежедневно сталкиваешься с тем, что кого-то проводят свои люди или кто-то с деньгами встал в ускоренную очередь, а её диспетчеры пропускают сначала, что есть множество всяких хитрых очередей. В какой-то момент надоедает разговаривать об устройстве справедливой очереди, как она должна выглядеть и почему у нас её нет.

В молодости, конечно, много дерёшься за то, чтобы твоя очередь двигалась, а потом становится жаль тратить на это время, понимаешь, что сдвинулся на чуть-чуть, а усилий на шесть очередей. Больше начинаешь верить в случай, что где бы я в очереди не находился, это всегда к лучшему.

Вспоминаешь детство, как стоял в лучах солнца, и голова была свободна и не напоминала логистический центр. Получается, что жизнь в ожидании очереди – это и была лучшая жизнь. Только это другое ожидание, чем сейчас, когда не нужно выковыривать чип из запястья, стирать штрих-код на груди, блокировать защитную нанограмму на пятке. Можно всё это сделать, но вряд ли вернёшься в детство. А потеряешь всё. И начнёшь жить очень странной жизнью. По мне, ничего хорошего в такой жизни нет.

Двигаться в очереди – это же не преступление, не измена себе. Так устроена жизнь. Жизнь взрослого человека. С минусами и с плюсами. Иногда мечтаешь, что хорошо было бы увидеть жизнь устроенную как-то иначе. Без очереди. В мире, которого нет.

Имитация

Неужели мы такие же тёмные? Только я не знаю для кого. И они не знают. Если бы они знали. Если бы мы знали. Час назад толпа ворвалась во дворец и выволокла Данного на площадь. Дорогостоящая имитация по их образу и подобию, настолько точно сделанная, что отличить почти невозможно, даже зелёная защитная жидкость хлестала из ран так, как это свойственно, по их представлениям, высшим существам. Но сегодня они рвали его особенно сильно. Было решено отпугнуть толпу облаком пыли, которое они считают коконом смерти, иначе восстановить куклу за три дня мы не смогли бы. Скрываясь в облаке пыли, бойцы спецподразделения затянули растерзанного Данного в бот и доставили на корабль в цех. И всё для того, чтобы через три дня Данный с отрезанной головой в руках пришёл на площадь, и все содрогнулись от ужаса и в покорности упали на колени, как в прошлые разы. И подчинились ему. То есть нам.

Но почему это не срабатывает надолго? Почему это не срабатывает с нами? И нам тоже нужен новый Данный – цифры на счётчике, которым мы подчиняемся. И отступаем в сторону. И живём спокойно какое-то время, а потом выходим на главную площадь, хотя знаем, что увидим всё тот же циферблат.

Несправедливость

Все их называют собаками, но какие это собаки? Самое большое сходство с собаками – это то, что они лают. Громко, остервенело, когда готовятся к броску.

У них тоже есть лапы, хвост, уши, шерсть, но не такие, как у собак. Наверное, потому, что они ни на кого не похожи больше, их называют собаками.

Главное в них – это, конечно, слюна. Укусами собак здесь лечатся все поголовно. Очень болезненная процедура и опасная, но зато сразу выздоравливаешь. Поэтому местные, когда желают здоровья, говорят: пусть тебя укусит собака. Бывало, что люди умирали после укусов, но может быть и не от укусов они умирали.

Собаки для местных сродни священным животным. Собаки бродят стаями по городу и если не шуметь, не провоцировать их, то они ведут себя так, словно тебя и нет. Поэтому больные дразнят собак, пиная пустую консервную банку, привязанную к верёвке, стараются попасть в них банкой. Обычно местные злят собаку пустыми жестяными банками. Их продают уличные торговцы и называют таблетками. И ещё больные носят с собой специальную палку, палки тоже продают торговцы. Палка самая обычная, деревянная, но к её концу прикреплена ампула с каплей одеколона «Саша», его здесь делают по древним советским рецептам. Ампулу разбивают о землю и тычут палкой собаке в нос, собаки ненавидят этот запах. Ещё говорят, что после укусов можно услышать, о чём говорят собаки между собой. Есть такие любители, выдерживающие множество укусов. Они ходят к собакам без палок, в толстом ватном комбинезоне, который так сшит, что ягодицы остаются голыми. Примерно после двадцати укусов они начинают слышать собак. Собаки много не кусают местных, больше лают, как будто, правда, лечат и знают, сколько раз надо. Людей, которые слышат собак, называют грелками. Я слышал от одного такого человека пересказ разговора собак. Якобы одна из них стала говорить другой:

– Странные мы стали, бросаемся на любой шум. Всюду нам слышится несправедливость. А стоит оглянуться – позади один звон пустых банок, всё смешалось в этот шум. Я деда своего вспоминаю, вспоминаю в какие времена он жил, как реагировал на всё. Молодым его посадили в лесу на цепь только за то, что он не так залаял. А дед просто шутил. Сломали ему жизнь, десять лет грыз кору с деревьев для фармацевтической фабрики, да слюну сдавал. И я спрашиваю себя, какая у деда должна была быть сильная ненависть к тем, кто его посадил, что они украли у него молодость, силу, считай, всё. Если нашими чувствами это мерять, он должен был сгореть дотла от ненависти. А дед не такой был, ему словно всё нипочём было. Вот что страшно, что мы другие.

Космический дневник Коли Гусева

 
я родился на космическом корабле,
потому что в космосе грустно,
мама с папой нашли меня в хозблоке
среди кочанов капусты.
 
 
мы летим к звезде в созвездии Жирафа,
целый день я играю с говорящим шкафом,
а когда мама с папой возвращаются в каюту,
сразу становится хорошо и уютно.
 
 
механик корабля
всё время говорит: «бля! бля! бля!»
я не знаю, что это такое,
но думаю, что-то плохое.
 
 
капитана все боятся,
в его рубку заходят притихшими,
только роботы его не боятся,
всех роботов зовут Мишами.
 
 
у астронавтов усы и бороды,
в космосе запрещено бриться.
ещё астронавты носят длинные волосы,
только химик лысый.
 
 
мы очень быстро летим в космосе,
папа говорит, как свет,
вечерами мы смотрим новости
с задержкой в 46 лет.
 
 
целый день я хочу спросить,
но Мишам вопросы задавать скучно,
а с папой и мамой не успеваю поговорить,
потому что уже поздно.
 
 
когда я вырасту, стану пилотом
или изобретателем, ещё не решил,
хочу придумать, как обходится без роботов
и чтобы сразу всему научиться.
 
 
сегодня у нас сломался двигатель,
и нам пришлось остановиться,
оказалось космос пустой и чёрный,
погас и перестал светиться.
 
 
в космосе есть планеты,
но они не похожи на Землю,
на Земле я никогда не был
и на планетах тоже.
 
 
я очень люблю петь
и бегать по коридору,
однажды на корабле отключили
гравитационное поле,
и я стал летать,
но ногами вверх,
а потом полетел,
головой вниз.
 
 
все упали, все пропали,
всех искали, не всех нашли,
от утраты все рыдали,
а теперь нас в памяти ищи
 

Рейтинг

Нет ничего лучше вечера пятницы. Больше никогда не чувствуешь себя таким свободным. Про работу забываешь, идёшь по улице тупой и счастливый. Впереди суббота, утро воскресенья. На всё получается смотреть беззаботно из пятничного вечера. Как будто кокаиновая активность в тебе. И понедельник никогда не наступит. Никаких параноидальных мыслей, даже намёка. Мир прекрасен вечером в пятницу и по новогоднему добр.

Страх просыпается к середине субботы, но едва уловимый, его как будто бы нет, но он есть, где-то очень далеко, на периферии сознания, легко нейтрализуемый мантрой «ещё только суббота». Но к вечеру, перед самым сном, беспокойство нарастает и начинаешь думать о неизбежности наступления понедельника. Утром в воскресенье уже нет субботней беспечности. Просыпаешься, ощутимо нервничая, словно у тебя закончился волшебный порошок, а на новую порцию ещё нескоро заработаешь, и невольно строишь планы на рабочую неделю, вспоминаешь прежние свои ошибки, просчёты, настраиваешь себя, как перед битвой. Весь вечер воскресенья наполнен этими тревогами. Они мучительнее всего. Тебя как будто вытолкнули на порог, и ты никак не можешь вернуться в дом пятничного кайфа, кроме как через пять дней.

Всю ночь кое-как спишь, прокручиваешь в голове сценарии утра понедельника и получается, что каждый новый ужаснее предыдущего. Нормально не выспавшись, идёшь на работу, нервничаешь, но уже не так, – всё реально и неизбежно. Даже равнодушие наблюдаешь в себе или безволие, типа, что случится, то случится. И вместе с тем думаешь про себя, что до работы ещё целый час, и радуешься этой мысли, она прямо греет. А время – нет, в таких обстоятельствах оно наоборот, слишком торопится, утрачивает способность тянуться, наступает без промедления. И большие стеклянные двери главного корпуса появляются быстрее, чем хочешь. А за ними…

Перед «линейкой» очередь. «Линейка» представляет из себя узкую прямоугольную панель белого цвета, к которой встаёшь вплотную. Со встроенного в тело чипа считывается информация, зрительно видишь, как она перетекает наверх, ждёшь, когда загорится зелёный свет и, стараясь не показать видом, в каком ты напряжении находишься, смотришь в окуляры перископа на своё место в рейтинге и где тебе определили место работы на всю неделю. Сразу можно понять по тому, кто сколько времени стоит, прижимаясь лицом к овальному окуляру с мягкими чёрными краями, понизился его рейтинг, не изменился или взмыл к первой тысяче. Винеры долго не стоят, они сразу сильно возбуждёнными становятся, громко отрицая недавние страхи. Лузеры же стоят, как вкопанные, растерянно смотрят на цифры, вцепившись руками в чёрные ручки, словно не верят и как будто от долгого стояния их рейтинг повысится, и заметно, как жалко опускаются их плечи.

После этого идёшь к ячейкам, берёшь из своей оранжевый ящик и заходишь в лифт. Никогда такого не было, чтобы я опускался на лифте вниз. Всегда поднимался. Один раз только был на грани, но удержался на первом этаже и потом поднялся на три тысячи пятьдесят девятое место в рейтинге, на восьмой этаж.

В первую десятку попасть невозможно, и никто об этом и не мечтает. Мечта – закрепится в пятой сотне. В первой десятке только высшие руководители – топы. Им, собственно, эти места в рейтинге не нужны, но чтобы показать, что мы вместе делаем общее дело, они тоже участвуют. Если опустится в рейтинге ниже первого этажа, подняться очень трудно. Только если ты новичок. А так могут и уволить. На новичков смотреть забавно, они наивны, строят планы, как взлететь в первую сотню. Но есть и такие, кто точно взлетит, потому что чувствует, что надо народу.

Когда я попал в четвёртую сотню, то даже немного загордился, потерял чувство реальности и стал подумывать об аренде новой квартиры, но меня быстро вернули на пятый этаж, потому что так не бывает – пробиться наверх без стратегии, а лишь случайно ткнув пальцем в небо. Совсем немногие способны твёрдо идти к своей цели. Все хотят, но хотеть мало и старания мало. В первой десятке вообще могут неделями ничего не делать для рейтинга. Могут показывать всю неделю, как у них отрастает ноготь на большом пальце левой ноги и комментировать, типа, смотрите, как странно растёт. А новички на минус десятом этаже в это время будут выпрыгивать из штанов и выдавать что-то запредельное. Но парадокс в том, что запредельное нужно только им самим и кучке таких же, как они, а тот, у кого есть стратегия, знает не про себя, а про то, как двигаться к пятой сотне, и если он не видит движения, то меняет стратегию. Впрочем, и этого мало. Не только я понимаю этот механизм, понимать мало и уметь мало – надо иметь что-то такое, о чём я не знаю. Поэтому топов так же мало, как гениальных.

Наверное, надо смириться со своим местом. Мы часто про это говорим между собой. Всюду теперь рейтинги. Всюду одно и то же. И никуда от этого не деться – система.

У нас рейтинги каждую неделю, а у школьного дружка на предприятии раз в полгода. И те же этажи, неприкосновенная десятка, только страх начинается не с субботы, а за две недели.

Если кто-то из первой десятки слетает, значит он перешёл в другую корпорацию, и там он так же взлетит в рейтинге. Нам всем это крепко вбили в головы, не может у руководителя рейтинг быть ниже подчинённых. И тот же принцип действует по нисходящей. Может быть видимость честной борьбы есть среди нас – простых, да и то не всегда.

Так почему я так боюсь понедельника? боюсь увидеть низкое место в рейтинге?

А для чего я тогда живу?

Порыв ветра…

…подхватил бумажки. Я увидел краем глаза. Присмотрелся. Нефтедоллары катились по асфальту наперерез мне и прохожим, идущим рядом со мной.

У меня есть деньги. Достаточно. А кому-то они нужнее. Я не бросился их подбирать, как другие. Глупость или щедрость с моей стороны? Деньги не мои, не я их заработал. Внутри меня презрение к другим и сомнение, вдруг это не настоящие деньги, а кто-то в шутку напечатал похожие бумажки и теперь наслаждается зрелищем, как люди катятся следом. Хотя нефтедоллары трудно с чем-то спутать.

Когда-то мне очень нужны были деньги, и я их нигде не находил. Один раз нашёл на земле и поднял. Не помню на что их потратил.

Справа, на проезжей части, ещё больше людей суетятся вокруг перевёрнутого бронеавтомобиля. Двери его распахнуты. На асфальте рассыпаны нефтедоллары, и ветер разносит их по улице. Прохожие хватают деньги и набивают ими карманы, сумки и даже шапки. Возле автомобиля сидит водитель, прямо на земле, его голова разбита в кровь, и он мало понимает в происходящем.

Нефтедолларов так много, что несколько бумажек летит прямо к моим ногам. Я слышу голос отца, как он учил: никогда не бери чужого, научись жить на то, что заработал сам. Но я его не слушался.

Очень быстро появляются полицейские, начинают хватать людей и заталкивать в полицейские фургоны. Меня тоже задерживают. Нефтедолларов у меня нет, только бивалюта. Офицера смущает это обстоятельство, он не верит и предлагает подчинённым обыскать меня снова. Один даже ударил пару раз, подозревая, что я спрятал валюту где-то на улице. Они не знают о моей привычке, не держать при себе нефтедоллары.

Однажды я смутил этим грабителей, когда они напали на меня возле дома, и я безропотно выложил перед ними всю бивалютную наличность. Преступники называют бивалюту «пидорскими» и, по их правилам, её нельзя брать в руки. И торговцы не любят иметь с ней дело, потому что бояться потерять прибыль на быстро меняющемся курсе. Но мне всё ровно, пусть тех, кто расплачивается нефтедолларами облизывают, а ко мне относятся презрительно. Я знаю, когда нужно расплачиваться энерговалютой. Нет необходимости пускать пыль в глаза и кичиться своим богатством. В каком-то смысле оно – порыв ветра. Как бронеавтомобиль, который вёз мои нефтедоллары и перевернулся. Мне рассказал об этом помощник, позвонив из далёкой прекрасной страны.

Зеркало

Конечно же, я заказала зеркало через сеть. Ни за что бы не пошла покупать сама. Долго искала его, выбирала форму и чтобы по размеру подошло, искала ему место в доме и всё думала со стыдом, что соглашаюсь на что-то запретное. Но совсем от жизни не скрыться.

Зеркало привезли и установили рабочие – молодые мужчины, очень деликатные. Так унизительно было, что лучше бы это были старики. Ведь я знала, что это за зеркало, и они знали, что это за зеркало и зачем его покупают женщины.

Утром, пока их ждала, нацепила маску красоты, посмотрела на себя и самой стало смешно: ну, разве этой маской обманешь кого-то? Они посмотрят на руки, на кожу, на волосы, как я хожу, разговариваю, и поймут, какая я на самом деле.

Рабочие настраивали зеркало и всё спрашивали, нравится мне моё отражение или надо ещё подстроить. А я совершенно потерялась от стыда, от мыслей, что они знают обо мне то, что я хотела бы скрыть даже от себя.

Разговаривала с ними, и как будто это не я говорю, а другой человек. Смотрю со стороны на всё это и вижу женщину в возрасте среди молодых мужчин, но такая я в обычном зеркале. В новом же, я молодая. Даже лучше, чем в молодости, потому что нет разницы между той, какую себя ты представляешь и той, которую видишь в зеркале. В молодости многое хотелось в себе изменить, повзрослеть, стать опытнее.

Зеркало – обман. Да. В старом я видела старое тело, а сердце не соглашалось; как будто должна быть вечная молодость, как я чувствую, а не вижу. В новом же я вижу себя такой, какой никогда не была и уже никогда не стану. Сердце довольно.