Читать книгу "Коснуться мира твоего"

Глава 16
Кирк

Оказалось, что на этом наши беды не закончились. Те двое, что оставались на корабле, починили изнутри все, что могли, но теперь мы уже знали, насколько агрессивны речные мутанты. Назад с такими повреждениями мы можем и не доплыть. Вода, кишащая крокодилами, не давала никакой возможности, чтобы кренговать или попытаться вплавь добраться с наружной стороны.

Отправляться на таком судне – это значило рискнуть жизнями всех без исключения. Инженер заверил, что если мы не вернем на место часть оторванной внешней обшивки, то при малейшем ударе в это место у корабля не будет ни единого шанса добраться до берега. Саму часть мы могли полностью соорудить на палубе и спустить на веревках вниз, но кто-то должен был ее прибить скобами. Для этого требовалось минимум три человека, которым придется нырнуть под воду, а потом мы их вытащим на тросах.

Сначала мы подготовили обшивку, а сразу после завершения этой работы Рору предстояло очередное сложное решение:

– Я буду одним из ныряльщиков, но нужны еще двое. Я не могу сам назначить тех, кто туда спустится со мной, поэтому предлагаю кинуть жребий – пусть случай определит «счастливчиков». Все согласны?

– Тогда уж пусть всех троих определит жребий, – предложил Чак.

С этим решением все согласились, а общая атмосфера была крайне угнетенной. Тара, которая до сих пор окончательно не пришла в себя, вдруг вставила:

– Мы и так многих потеряли. Предлагаю вычеркнуть из жребия тех, у кого есть здоровые дети. Их смерть – это больше, чем потеря одного человека.

Матерей среди нас не было – это и понятно, у них другие заботы, поэтому в этот список могли попасть только мужчины, способные к зачатию. Я и еще несколько человек – всего семь, если не ошибаюсь. Тоже поняв это, Хани посмотрела на меня – ничего не выражающий взгляд, в котором не отразилось ни радости, ни возмущения несправедливостью. И это предложение тоже было одобрено – даже спорить невозможно. Каждый из семерых лет с пятнадцати знал, что на нас лежит дополнительная ответственность. Остается только удивляться, что нас вообще выпустили в такую опасную экспедицию. Когда нас останется совсем мало, то, наверное, будут держать на привязи в подвалах – матушка уже нечто подобное предлагала. Но теперь выходило так, что Хани может попасть в это число, а я – нет. Меня эта мысль потрясла своей несуразностью, но я не сразу понял, что это интуиция долбит череп изнутри. Это она орала, визжала, призывала что-то придумать, пока не поздно, чтобы остановить… и замолчала, когда Хани вытащила из руки Рора сломанную спичку.

– Я пойду вместо нее, – даже удивился, насколько спокоен мой голос.

– Нет, Кирк, – а вот у Рора голос был взвинченным. – Каждый из нас знал, что рискует жизнью, направляясь сюда. Твоя женщина тоже. И ты об этом знал, когда брал ее.

Сама Хани заметно побледнела, но кивнула и подошла к двум другим. Я закрыл глаза. Я пожалел обо всех своих решениях. Но когда открыл через мгновение, заставил себя двигаться – сейчас не время быть жалким. А из меня арбалетчик получше, чем многие.

Хани, Лика и Кая обматывали тросами поперек талии. Тара предложила надеть им снизу спальные мешки, набитые одеждой и другими мягкими вещами – хоть какая-то защита от крокодильих зубов. Все с радостью принялись реализовывать ее идею, успокаивая себя этим. На самом деле, каждый знал, что крокодил тащит жертву под воду и держит там, пока она не задохнется. Наша защита в этом случае никак не поможет.

Я подошел к ней и поцеловал, потом посмотрел внимательно в глаза. Она мелко тряслась, но старалась держаться уверенно.

– Ты только вернись, Кханника.

Она даже улыбнулась нервно:

– И что будет, если я вернусь?

В груди сосало так больно, что хотелось согнуться, но я тоже улыбнулся:

– Отдам тебе Шо, хочешь? Или говори, чего хочешь.

Она положила руки поверх моих ладоней, сжимавших ее лицо:

– Кирк, а ты никогда не хотел создать семью?

Я об этом даже не задумывался. Семья – это нецелесообразное сожительство двух людей, которые даже других сексуальных связей избегают. В случае, если один из партнеров бесплоден, так еще и социального вреда больше, чем если бы мы все сейчас дружно бросились к крокодилам прямо с борта. Люди не могут принадлежать друг другу, как скот или рабы, – это противоестественно! А именно так и выглядела семья в моем понимании, исходя из того, что я слышал от читателей или самой Хани. Нет ни одного аргумента в пользу семейственности – зато куча неприятных последствий. Конечно, я о такой белиберде никогда не думал – я же не идиот!

– Только вернись – и мы с тобой создадим семью.

Она потянулась к моим губам – а такое могло означать только то, что сама она очень сомневается в собственном возвращении.

– Я под водой подумаю над твоим предложением. И если мне там не попадется крокодил посимпатичнее тебя.

– Только не целуйся с ним – я не переживу.

– Ла-а-адно.

Я и не предполагал, что может быть так тяжело. Что в груди может давить настолько сильно, что даже – нет, не дышать – жить больно.

Меня и четырнадцать других арбалетчиков тоже спустили на веревках вниз, но не до самой воды, а так, чтобы у нас было больше шансов. Точнее, чтобы у ныряльщиков было больше шансов. Мы упирались ногами в борт, стараясь держаться параллельно воде. Еще пятеро курсировали на лодках. Убить крокодила одним выстрелом практически невозможно, но боль их отпугивает. А туши мертвых тут же идут ко дну.

Ныряльщики, задержав дыхание, скрылись под водой вслед за обшивкой, приготовив в руках инструменты. Я выстрелил в голову подплывающему крокодилу, но их появлялось все больше. Каждое мгновение превратилось в бесконечность. Мешки мы снабдили грузами, поэтому им не надо было прилагать дополнительных усилий, чтобы спускаться, но наверху контролировали и только ждали сигнала, когда они дернут, чтобы вытащить. Первая дернула Хани, но едва ее голова оказалась на поверхности, она отдышалась и крикнула: «Еще не все». Два арбалетных болта крокодилу – в шею и голову. Еще через секунду я стрелял почти без остановки, только успевая перезаряжать.

– Готово! – это Лик.

А за ним практически сразу Кай:

– Готово!

Их потащили вверх, и все остальные арбалетчики сосредоточились только на одном месте. Слишком долго. Веревка затряслась, натянулась – сама Хани с такой силой дергать бы не смогла. Мы могли отстреливать только тех крокодилов, что были сверху, а в глубине… Вода качалась в этом месте, тряслась, выпуская наверх пузыри воздуха. Наши тащили трос, и я закричал неконтролируемо, когда ее голова показалась на поверхности – она кашляла, задыхалась, но была жива. Нас тоже сразу начали поднимать, но я не сводил с нее взгляда. Ее снова дернуло вниз и потом сразу отпустило, поэтому теперь ее тело легко выдернули из воды целиком. Тарины мешки сработали! Крокодил уцепился в мягкое и стащил. Я видел, что на воду капает красное, но все равно был счастлив от того, что она жива.

Травмы можно было рассмотреть только на палубе – обе ноги Хани были ободраны, а одна еще и сломана в лодыжке. Сама она была в сознании, но плакала от боли. Бормотала, что прибила только две скобы вместо четырех. Все дружно решили, что больше никем рисковать не станем – обшивка должна выдержать, потому что Хани прибивала по центру. Ей дали антибиотики и обезболивающее, но она все стонала, даже когда теряла сознание. Боль должна была быть невыносимой, раз она даже не отреагировала на то, что ей срезают штанины, чтобы лучше обработать раны.

– Ничего, Кирк, ничего. – Тара похлопала меня по спине. – Чак хорошо накладывает шины – кость срастется, а шрамы останутся – эти шрамы уже сделали ее одной из нас, теперь никто не посмеет упрекнуть ее в происхождении. Не плачь, мальчик…

Я с удивлением провел пальцами по щеке – действительно, мокро. А ведь даже и не заметил. Слезы, огромные мутанты, бьющее в дно и ревущие от того, что добыча снова уходит из их пастей, смертельная усталость – это все такие мелочи, которые легко выпустить из внимания. А это человечество имеет право на жизнь, раз среди нас есть такие, как Тара, – нашла в себе слова утешения, хотя моя Хани спит у меня на руках в то время, как ее Сай похоронен в чужой земле.

Судя по местности, где мы высадились, путь до Города Травы займет два-три дня – даже лучше, чем мы ожидали. Корабль потом придется тащить обратно по воде, но пока мы просто оставили его тут. Хани уже чаще была в сознании, но ее постоянно морозило, поэтому на носилках она лежала завернутой в одеяло.

– Кирк…

Я посмотрел на ее белые губы.

– Помнишь, ты обещал отдать мне Шо?

До сих пор она каждый раз, когда просыпалась, спрашивала только: «Мы уже дома?».

– А помнишь, ты обещала не целоваться с крокодилами?

– Но он был так настойчив.

Додж, увидев, что ее глаза открыты, тут же подбежал и протянул ей горсть ягод:

– Они кислые. Но очень полезны после потери крови.

Она морщилась, но ела – все, как обычно. Мне не нравилось, что ее бледность так и не проходит, но я уже давно не волновался – пусть ей и больно, пусть она заметно сдерживается, чтобы не начать плакать или жаловаться, – это все ерунда. Раны заживут, возможно, хромота останется, а шрамы… Она ни разу до сих пор и не надевала платьев, так что ее внешний вид не сильно пострадает. Ну а танцы… в крайнем случае, обойдемся без танцев.

В Городе Травы знахари сказали, что больше делать ничего и не нужно – теперь только ждать. Нам лучше остаться с ней тут на месяц или больше, но до зимы мы сможем вернуться в Город Солнца. Попрощались со всеми друзьями, которые возвращались домой, а Тара клятвенно пообещала, что успокоит мою матушку и остановит ее от военного похода на Город Травы, чтобы вернули ей ее сыночка из заложников. Если уж положить руку на сердце, то я и не спешил возвращаться, подозревая, что мне там предстоит сразу целая тирада о совести и генофонде от Главы Совета.

Изо дня в день Хани чувствовала себя все лучше. Она уже могла передвигаться сама, опираясь на палку и испытывая боль и слабость в ногах – пока поврежденные мышцы не восстановятся полностью, так и будет.

Весь день я был чем-то занят – тут, как и у нас, всегда находилось занятие для свободной рабочей силы. По пути домой я заходил к Лао – он настоял на том, чтобы мы или оба приходили на ужин к нему, или я хотя бы брал приготовленную еду с собой. Хани отказывалась, чтобы я нес ее на руках по улице, поэтому пока приходилось пользоваться вторым вариантом. Она лежала на кровати и читала книгу, которую ей тут одолжили на время болезни. Шо, как обычно, сидел рядом, пытаясь подоткнуть свою огромную голову ей под руку, чтобы погладила.

– Ну-ка, брысь отсюда, гаденыш.

Псина нехотя поплелся в прихожую. Неровен час, так он скоро и рычать на меня начнет.

После того, как мы поужинали, я отнес ее на кровать – она еще заметно уставала даже после непродолжительной ходьбы.

– Дай, я посмотрю, как заживает. – На самом деле раны меня уже не беспокоили, я больше волновался о сухожилиях и кости.

Но Хани неожиданно резко откинула мою руку, не давая притронуться к одеялу.

– Кханника, – я говорил устало, но постарался вложить в интонацию ощутимую строгость. – Я видел твои ноги уже раз сто.

– Я знаю. Но мне… как-то неудобно. – Она потянула меня за плечо к себе, заставляя улечься рядом. – Там все так уродливо. Я понимаю, что ты видел, когда все было гораздо хуже – так что это не тебе, а мне неприятно.

Я повиновался и погладил ее по волосам.

– Нельзя же быть такой глупой, Хани.

Она улыбнулась:

– Почему? У вас есть закон, запрещающий людям быть глупыми?

Мне очень нравилось, когда она в таком настроении. Я не стал настаивать на своем, а просунул руку ей под голову и придвинулся ближе, чтобы ей было удобно устроиться.

– Так что, мы теперь семья? – мы об этом так и не разговаривали с тех пор – а теперь я почувствовал, что самое время.

– А ты не передумал? – Ей повезло, что теперь я не мог видеть ее глаза. – Я освобождаю тебя от этого обещания.

Я даже рассмеялся:

– Спасибо, дорогая, что ты освобождаешь меня от моих же слов! Какое облегчение, что ты считаешь себя вправе делать это. – И физически ощутил, как она насупилась. – Расскажи лучше, что надо делать, чтобы… эта самая семья началась?

Она вздохнула – так всегда бывало, когда ей приходилось вспоминать родной дом:

– Вообще-то нужно принести клятвы перед священником. Но у вас нет священника, поэтому можно это сделать без него, а свидетелем будет сам Отец. – Она задумалась. – Еще мы должны обменяться кольцами.

– Кольцами? Завтра я принесу тебе с рынка все, которые у них есть – выберешь себе. Или я тоже должен носить кольцо?

Она тихо рассмеялась:

– Ладно, ты можешь не носить.

А вот это, на самом деле, хорошо, потому что надо мной бы подшучивали все кому не лень. Мужчина с украшениями у нас совсем непривычно выглядит. Да и на ее Закари я никаких побрякушек не наблюдал – так что в этом наши традиции, похоже, совпадают.

– Договорились. Теперь давай про клятвы – что я должен пообещать? Или лучше начни ты, а я соображу.

– Сейчас?! – Она подняла голову и посмотрела на меня удивленно. – Прямо сейчас?

Я сел, чтобы придать моменту хоть какую-то торжественность.

– Сейчас. А чего тянуть? Или нужны еще какие-то обязательные церемонии?

Она была озадачена, задумчиво посмотрела в сторону, но потом снова повернулась ко мне:

– Да нет. Церемонии не важны. Ладно. – Она выпрямила спину, трижды вдохнула и выдохнула, собираясь с мыслями, а потом заговорила громче: – Кирк, десятый ребенок Второй Матери Города Солнца, я хочу создать с тобой семью. Обещаю быть верной тебе, поддерживать в трудностях и радоваться твоим победам, пока Отец не заберет тебя или меня к себе. От тебя прошу только того же.

Я попытался повторить с максимальной точностью:

– Кханника, дочь Таисии, я хочу создать с тобой семью. Обещаю… хм… ладно, обещаю быть верным тебе, даже если матушка начнет выедать мой мозг чайной ложкой, обещаю поддерживать в трудностях и радоваться твоим победам, пока Отец или очередной крокодил не заберет тебя у меня. Но даже в том случае я всегда буду помнить, что ты – моя единственная семья.

Она заулыбалась, зарделась и кивнула.

– Теперь мы можем поцеловаться, чтобы закрепить наши обещания.

Ну, наконец-то! Я притянул ее к себе, а она даже забралась ко мне на колени, чтобы крепче обнимать. Если бы знал о таких бонусах, давно бы уже создал эту самую семью!

– Хани. – Я не отпускал ее, а рассматривал, будто вижу впервые. Заправил прядь волос за ухо. – А семья случайно не обязует нас заниматься любовью?

Она смутилась, но в таком положении даже взгляд спрятать не могла.

– Вообще-то, семьи, которые не занимаются «этим», гораздо прочнее! Их связывает уважение и преданность, а не гормоны и инстинкты!

– Понятно, – меня почему-то рассмешила эта информация. – Вернемся к этому вопросу, когда ты будешь окончательно здорова.

Она все же нехотя выдавила из себя вопрос, потому что любопытства в ней всегда было чуть больше, чем стеснительности:

– А ты… хочешь, да?

Я разинул рот от изумления. Как можно быть настолько слепой?! Да каждый встречный видит, как сильно я ее хочу, только для нее это остается тайной, что ли?

– Я пока не решил. До твоего полного выздоровления у меня есть время подумать.

Через пару дней нас разбудил незваный гость – мальчишка лет пятнадцати, который строил себе дом по соседству. У них тоже не было принято стучать, поэтому он, как положено, сначала вошел в прихожую, ойкнул при виде Шо, громко позвал: «Хани!», а уже потом прошел в комнату. И несмотря на то, что я вроде как находился с ней рядом под одним и тем же одеялом, обратился сразу к ней, при этом ничуть не тушуясь – таких женщины любят, далеко пойдет:

– Хани! Когда ты покинешь дом Кирка, я предлагаю тебе свой дом! Ты сможешь уйти из него в любой момент. Я не стану держать обиду, если ты не станешь матерью, а ты не станешь держать обиду, если я не смогу подарить тебе ребенка. Если я попрошу тебя уйти – ты уйдешь. Ты останешься свободной, как и я останусь свободным. Пока ты живешь в моем доме, ты будешь моей женщиной, как я буду твоим мужчиной. Но потребую только одного – уважать мою мать, как и я стану уважать твою.

Я пожалел, что среди нас было очень мало художников – людей, которые с точностью умели воспроизводить то, что видят. Я бы многое отдал за портрет Хани в этот момент – странно, что парнишку ее вытягивающееся личико не рассмешило. Предлагать девушке свой дом, пока она еще живет в другом, было неприлично, но допускалось в тех случаях, когда женщина жила в другом Городе – она должна знать о предложении, когда уйдет отсюда, чтобы потом обдумать его. Поэтому я даже швырнуть в него чем-нибудь тяжелым не имел права. Но поскольку сама Хани дар речи потеряла, пришлось отвечать мне – к тому же я с нашими традициями знаком лучше, чем она:

– Пошел вон отсюда, придурочный, а то я тебе шею сверну!

Он наконец-то соизволил заметить и мое присутствие:

– Кирк, я не делаю ничего такого, чтобы ты так реагировал!

Может, он и прав.

– Как тебя там звать? Неважно. Пошел вон, я сказал. У нас с Хани семья, между прочим.

– Что у вас? – он, конечно, не понял.

Но я нашел в себе силы для просветительской речи – ну до чего народ темный пошел!

– Хани мне… эта? – Она заторможено подсказала слово. – Пара! В смысле, не просто пара, а вообще совсем пара… – я и сам немного подзапутался в формулировках. – Короче, она никогда не уйдет из моего дома, ясно?

По его медленно удалявшейся спине было понятно, что не совсем. Даже интересно, что он своим друзьям начнет рассказывать о нашем диалоге. Я, смеясь, обнимал ее, вдруг впервые за эти дни почувствовав, что на самом деле рад. И что буду просто счастлив, когда и она с той же уверенностью заявит на меня свои права. Возможно, принадлежать кому-то – это не так уж и ужасно.

Глава 17
Кханника

Конечно, я понимала, что решение не обдумано. Тогда, на корабле, я перепугалась до мельтешения перед глазами, а в критической ситуации человек мыслит иначе – наверное, мое подсознание решило для себя, что когда тебя ждет кто-то, кто может называться семьей, то и шансы на возвращение увеличиваются. Потому что уже не только ты внутреннее взываешь к Отцу, но и каждый твой близкий. Я не собиралась говорить с Кирком о семье и никогда бы не собралась, если бы не момент слабости.

В итоге получилось то, что я и не намеревалась планировать. А Кирк… Теперь, когда он так спонтанно стал моей семьей, я начала еще тщательнее обдумывать его отношение ко мне. Его всегда привлекала моя немного экзотическая для этих мест внешность – это никогда и не было для меня тайной. Кирк смотрел на меня всегда пристально, внимательно, не выражая особых эмоций, но сама пристальность этих взглядов и выдавала интерес. Когда мне обрезали волосы, сделав меня этим менее женственной, его взгляд не изменился. Когда мои ноги изуродовал крокодил – его взгляд не изменился. В нем даже жалости не появилось – нет, продолжал смотреть точно с тем же вниманием на мою хромоту, как и раньше смотрел на то, как я танцую или бегу рядом с Шо по тропе. Наверное, так чувствует себя подопытное животное под наблюдением ученого – интерес ко всем проявлениям или изменениям, но я отчего-то смутно радовалась тому, что больше он ни на кого так не смотрит.

Если его мысли мне были по большей части непонятны, то в своих я запуталась окончательно. Я любила, когда он меня целует, когда рассказывает о чем-то, когда подходит в любой ситуации, словно только рядом со мной его место, но вряд ли я любила его самого. Нельзя по-настоящему любить того, кого так плохо понимаешь. Но не может ли быть такого, что там, на корабле, в момент серьезного потрясения я была на самом деле честна? Вот именно так – неосознаваемо честна перед самой собой, когда любая рациональность и логика не учитываются, а остается только что-то, неподвластное разумным аргументам. Ответа на этот вопрос я не знала. Я просто была безотчетно счастлива, не предполагая, насколько сильно ошиблась. Что граница между нашими мирами – это не просто мелочи, которые можно преодолеть или к которым можно привыкнуть, а что она – нерушима. Как железные двери бункера, отделяющие мой и его миры.

Тогда я этого не понимала, поэтому думала о вещах насущных. Например, о том, что не стоит открыто рассказывать о нашей договоренности другим – это вызовет только агрессивные атаки. Я могу просто жить в доме Кирка – и если мы сами не передумаем, остальные со временем привыкнут. Некоторые войны выигрываются тем, что противник долгое время и не догадывается, что с ним воюют.

Только после того, как я создала семью с Кирком, я поняла, что именно с ним и следовало создавать семью. Вот такой парадокс. Он и раньше был нежным и внимательным, но теперь мне самой стало проще – говорить о чем угодно, открываться, спрашивать его… бросаться ему на шею в любой момент, когда мне этого захочется. Он скрывал свою реакцию на мои эмоциональные всплески, но я успевала заметить тень улыбки. Его поведение абсолютно не изменилось, зато когда изменилось мое, нам обоим стало легче. Я не думала о том, что любила его… но была уверена, что хочу провести рядом с ним всю жизнь – в гораздо большей степени, чем когда-то с Зельминой. Странное ощущение. Наверное, мне просто импонировала его извечная спокойная сосредоточенность – с таким человеком не надо прилагать усилий, чтобы ужиться.

Осень, по рассказам Лао и его женщины, выдалась особенно дождливой, поэтому я даже не удивилась, когда Кирк однажды вечером сказал:

– Нам нужно или прямо сейчас возвращаться в Город Солнца, или оставаться тут на зиму. Дорога уже уютной не покажется, но дальше будет только хуже.

Я уверенно выбрала «прямо сейчас», понимая, что он вряд ли мечтает оказаться вдали от дома так надолго. Да и матушка его вряд ли будет довольна. А сам он будто предоставил мне полную свободу выбора в этом вопросе. Идти пешком я не смогу, но у нас есть счастливый от начавшейся предпоходной суеты Шо.

– Давай останемся до весны, Хани. Погода совсем невеселая.

Я восприняла этот вопрос, как проверку моей уверенности, поэтому снова отказалась.

Мы отправлялись налегке, почти все теплые вещи надели на себя под защитные плащи. Дожди осенью оказались с изюминкой – в проливном ливне заодно и падали капли кислоты. Все такие же редкие и сильно разбавленные, но без плаща в такую погоду на улице делать нечего.

Несмотря на меховые штаны и жилет, я мерзла – как в самые первые дни, когда оказалась на поверхности, а потом еще сильнее. Мы оба ехали на Шо, чтобы сократить время, а близость Кирка уже стала совершенно привычной, даже уютной. Нам приходилось останавливаться, ставить палатку, но когда дождь вообще зарядил непрерывно, то у нас уже даже не получалось ни охотиться, ни развести костер. Кирк предложил вернуться – до Города Травы все еще было ближе, но я посчитала, что не могу стать для него такой обузой, из-за которой он даже домой не может попасть.

Я все могла вынести: вяленое мясо трижды в день и боль в ноге от бесконечной тряски – мы старались делать переходы максимально длинными, пока сам Шо не выбивался из сил. Я безропотно терпела все, но только не бесконечный холод. Кирк заставлял меня раздеваться в палатке до нижних рубахи и штанов, обнимал, прижимал к себе на ночь – в первые дни это помогало хотя бы выспаться в тепле. Но потом я вообще перестала согреваться – от влажного воздуха вся одежда словно пропиталась водой. Мороз пробирал до самых костей – и я больше ни о чем не могла думать. Кажется, я уже не тряслась или перестала это замечать. Мысли уносило в туман – такого же цвета, как все вокруг. Глаза закрывались сами собой, а из носа текло почти непрерывно.

– Просыпайся, Хани!

Самое худшее, что мне приходилось слышать от него.

– Что, уже утро? – Я кое-как продрала глаза.

– Нет. – Кирк хмурился. – Давай поедем пораньше сегодня. До Города дня два осталось. Ты простыла. Ничего страшного, но тебе просто надо отлежаться в тепле, – он обозначил то, что я и без него понимала.

– Но Шо и так слишком устает! – Я нашла в себе силы вспомнить и о бедном псе. Это была правда – он уже и бежал медленнее, и на ночлег приходилось останавливаться раньше. Тот ритм, к которому Кирк его принуждал, был слишком интенсивным даже для большого и сильного Шо.

– Да, но если запустить, то могут быть проблемы… Я как-то не учел, что у тебя иммунитет еще не восстановился, да и вообще ты к таким температурам не привыкла. Вот знал же, что не надо ехать! – он уже цедил сквозь зубы. – Зеленых ящериц мне…

– Не ругайся. – Я притянула его голову к себе и крепко обняла. Мне сильно не понравилось, что он ругает себя за мой выбор.

И тут только появилась мысль. Он ведь сказал – примерно два дня? Точно ведь! Мы как раз остановились за тем самым ручьем. В дожде сложно ориентироваться, но я могу попытаться.

– Кирк, я расскажу тебе кое-что, но ты должен обещать, что это останется между нами!

Он посмотрел на меня с некоторым удивлением, но ответил неожиданное:

– И что мне за это будет?

– Я согреюсь.

– Договорились.

Пришлось показать ему убежище охотников – то самое, в котором мы с Закари должны будем потом оставлять сообщения для своих. Советник по защите объяснил нам каждую мельчайшую примету, поэтому даже в этой грязево-водяной каше я обнаружила вход. Мы можем отсидеться тут, отдохнуть, согреться, а Шо дождей не боится – он-то за пару дней точно от воспаления легких не умрет.

Кирк открыл замаскированный искусственной травой люк, и я полезла первой по небольшой металлической лестнице. И еще до того, как мои ноги коснулись пола, поняла, что внизу кто-то есть – уловила слабый свет от фонаря. Возвращаться было поздно, потому что мое появление не могли не заметить.

– Не стреляйте! – Я подняла обе руки и повернулась.

Двое мужчин, которых я знала. Правда, не по именам, поскольку они жили в другой зоне.

– Ты?! – Тот, что пониже ростом, опустил нож. – Ты же та самая девчонка, которую убили обезьяны?

Интересная формулировка. И кстати, об обезьянах…

– Что за… – Второй тут же кинулся вперед, но размеры убежища не позволяли ему с легкостью миновать меня.

– Стойте, стойте! – Мне кое-как удалось их удержать. Резать меня явно не входило в их намерения, поэтому они не стали кидаться вперед с ножом.

Через полчаса мучительной беседы, состоящей, в основном, из междометий, мне удалось убедить их оставаться в разных частях небольшого помещения. Сама так и продолжала стоять в центре. Конечно, вкратце рассказала свою историю после того, как мы назвали друг другу свои имена. Кирк просто уселся на полу возле лестницы и не произнес ни слова.

– Откуда ты знаешь про это место, Кханника? – хмуро спросил Хоакин.

Я не могла рассказать о задании Тайкенена, поэтому пришлось соврать:

– Мне Закари сказал.

Весть о том, что Закари, которого они, конечно, отлично знали, жив, да еще и поселился в городе обезьян, потрясла их больше всего остального. Они долго качали головами, переспрашивали, а потом махнули приглашающе в сторону стола и протянули мне кусок хлеба:

– Голодная?

Я не удивилась – как бы там ни было, но для них я оставалась своей. С благодарностью приняла предложенное, но обернулась на Кирка – кажется, он вообще уснул сидя.

Орин старался говорить теперь спокойно, хотя до сих пор напоминал пороховую бочку:

– Говоришь, что он – твоя семья? – я в очередной раз кивнула. – Да как же ты могла, девочка… Если силой, так мы его сейчас…

Был риск, что он снова закипит, поэтому я затараторила:

– Нет, вы не понимаете! У нас настоящая семья… Послушайте, я вам расскажу о них, – я не спросила разрешения у Кирка на то, чтобы открывать своим тайны его народа, но посчитала, что момент оправдан. – Они очень странные, но люди. Со своими законами и правилами, которые поначалу трудно понять… В Городах у них есть Советы Матерей…

– Кханника, – Хоакин был более серьезным и менее вспыльчивым, поэтому я осеклась, когда он меня перебил: – Давай сначала я тебе кое-что расскажу.

Я, конечно, была готова слушать. Он вздохнул и говорил, глядя мимо меня в стену:

– Ты знала Константина из шестой зоны? – он даже не ждал моего ответа. – Мы всю школу просидели с ним за одной партой. О, Отец, в какие только неприятности мы не вляпывались… всегда вместе. Лучший друг – если ты на самом деле можешь представить, что это значит. Он был настолько умен, что без труда сдал экзамены в медицинскую школу, – я не понимала, к чему он ведет, но была впечатлена и услышанным, и какой-то появившейся легкостью в тоне его голоса. – А потом он передумал. Он вообще был… каждый день что-то новое! Мы вместе стали охотниками. Когда мы нашли его тело весной… у него были выжжены глаза, вырван язык… – голос дрогнул, – я даже описать тебе всего не могу… Константин был моей семьей, понимаешь? Моей единственной семьей на всю жизнь. Мы не приходим в их Города, в их дома, я за всю жизнь не убил ни одной обезьяны, как и большинство из нас – да и если такое случалось, то только защищаясь. А теперь расскажи мне, как живут эти люди? Мне страшно интересно.

Я отвела взгляд. Слишком большая пропасть между нами. И возможно, прямо сейчас отряд из какого-нибудь Города Лета идет по следу наших охотников, которые выходят на поверхность только за ресурсами. И кто из них прав? Вражда настолько непримирима, что не оставляет никаких надежд даже на диалог. Надо было сказать хоть что-то:

– Им нужны лекарства…

– Да, Кханника, им нужны лекарства, – ответил он совсем равнодушно.

И больше ничего не требовалось говорить – без того понятно, что у Константина и десятков других охотников забрали не только аптечку. Обезьяны отличались неоправданной жестокостью – и считали себя вправе делать это. Ненависть непреодолима, и с каждой стороны для нее заложен нерушимый фундамент. Раздавшийся за спиной голос обдал холодом:

– Надо заметить, что Константин твой умер довольно быстро. Похоже, сердечко слабое. А Шестнадцатая Мать мне до сих пор присылает пироги в знак благодарности.

Эта фраза даже меня заставила подскочить на ноги. Кирк был там? Одним из тех чудовищ? Да о чем это я – разве я раньше не знала, что он этим занимается?

Орин зарычал, отшвыривая меня в сторону. Хоакин стоял бледный, как полотно.

– Да что же ты делаешь, Кирк?! – орала я, пытаясь обхватить Орина.

Кирк тоже поднялся на ноги.

– И что, крысоед? – он скинул арбалет с плеча на пол и говорил таким ровным голосом, что даже Орин притормозил. – Вот он я – весь ваш. Хотели отомстить – получайте. Или вам сначала надо лекцию прочитать, как допрашивать, чтобы я не слишком быстро умер?

– Ублюдок… – Орин дышал тяжело. – Мы не такие звери, как вы! Но убить тебя у меня рука не дрогнет!