Текст книги "Голубиная книга анархиста"
![](/books_files/covers/thumbs_240/golubinaya-kniga-anarhista-161105.jpg)
Автор книги: Олег Ермаков
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Все эти побеги, страхи, схватки, – в них что-то блаженное, кайфовое, потому что небо нирванически синее, воздух чист, краски счастливые.
«Не стреляйте… не стреляйте…»
И они не стреляют, горные альпийские стрелки.
Вале снился ужасный сон.
В деревянных купальнях для детей возился крокодил, слышны были вопли, визг, животное хватало детей, изворачивалось, мелькал его бледный живот в крапинках, лапы бороздили воду. А потом на полу в комнатке диванный валик в целлофане внезапно ожил, и целлофан обернулся кожей, а сам валик – акулой, она разинула пасть, пытаясь схватить летающую черепаху…
Вася проснулся, полежал в темноте. Что-то его беспокоило. Он приподнялся, вгляделся. Валя была на месте. Попытался уснуть, но почувствовал, что надо выйти. Слишком много чая выпил на ночь. Позевывая и почесываясь, он вышел, накинув пальто. В туалет решил не идти, а отлить неподалеку на землю. Земля уже оттаяла и быстро все впитывала. Ферма тонула во мгле. Но что-то как будто мелькало, двигалось. Словно земля ходуном ходила. И – снег, что ли успел выпасть? Светлые пятна лежали там-сям… И они двигались… Вася протер глаза. Вдруг что-то ткнулось в его голую ногу, мягкое и холодное. Вася вздрогнул. Это отскочило, зашлепало по грязи. Так и забыв помочиться, Вася кинулся в вагончик. Зажег лампу и выскочил на улицу, пошел, озираясь. И в круг света вскоре попал – кролик, новозеландец, красный. Потом другой, третий. Кролики разбегались от человека с лампой. Попадались среди них и белые. Белые занимали один шед. А сейчас и они, и новозеландцы бегали по ферме. У Васи голова закружилась. Ему почудилось, что он так и не проснулся. Пытаясь выругаться, он закашлялся и вдруг вместо обычного своего ругательства вымолвил в невольном восхищении:
– Крласотааа! – И засмеялся. – Хыхыхыхыыы!.. Хыхыхы…
Васю била лихорадка. Он побежал к шедам. Двери были распахнуты. И из дверей выбегали все новые и новые кролики. Тут же он хотел закрыть двери, но передумал. Хотел побежать будить Эдика, но вдруг увидел выходящего из крайнего шеда человека. Вася поднял лампу. Круг света не доставал. Вася готов был крикнуть, но внезапно узнал эти очертания… И он пошел навстречу и уже высветил Валю, это была она, с растрепанными волосами, улыбающаяся.
– Вальчонок?! – сдавленно воскликнул Вася.
Та молча смотрела на него.
– Но я же видел, что ты спишь… – уже робея, пролепетал Вася.
Она помотала головой.
– Не-а!.. Ухугуу! Не-а!
– Так это ты их выпускаешь? Ты что?
– Пусть бегут! – ответила радостно Валя. – Пусть, все, все.
Вася разглядел в ее руках новозеландца.
– А этот?
– Это Бернард, – сказала она ласково.
– Черлт, – пробормотал завороженно Вася, трясясь в одних трусах, хотя и в накинутом пальто. – Здорово! Хыхыыхы!.. – И тут же он оборвал смех. – Так. Значит, решено. Пошли.
– Куда? Куда, Фасечка? – спрашивала Валя.
– Скорее, – торопил Вася.
Они вернулись в вагончик, распугивая кроликов. Вася поставил лампу на стол, достал мобильник.
– Два часа. Быстро собираемся и отчаливаем. Где рюкзак? Одеяла забираем. Оставим по сотне, больше они не стоят. – Вася хватал одеяла и запихивал их в рюкзак. – Тут я купил и пленку. Но бумагу возьмем, под себя постелим. Давай, давай, не стой соляным столпом.
– Ой, Фасечка! – воскликнула испуганно Валя и перекрестилась.
– Не лезет уже в рюкзак ничего. Тогда так. Бумагу и лампу ты понесешь. Я все остальное.
Они еще возились в вагончике, собираясь. Наконец вышли. Впереди шел Вася с рюкзаком и баулом, за ним Валя с горящей лампой и кулем из бумаги и одеял.
– Да погаси ты! – прикрикнул Вася и тут же спохватился. – А керосин там в бутыли? Забыли?
Валя дунула в лампу, оставила свой тюк, пошла обратно и вскоре вернулась с большой бутылью. Они продолжили путь к реке. То и дело из-под ног шарахались кролики. Белые кролики плавали льдинками или снеговыми шапками всюду в ночи.
– Хыхы, – задушенно смеялся Вася.
И вот они притащились к разлившейся черной реке. Вася озирался, перенес баул с лодкой под взгорок и велел Вале зажечь лампу, а сам стал разбирать лодку.
– Так, так… дерьмо… зараза… – бормотал он. – Где насос? А? Вот, вот… Ну, молись, чтоб успели. А то с нас спустит шкуру Эдик. Да и Борис Юрьевич по головке не погладит. Наделала ты делов, Вальчонок!
И Валя и вправду стала молиться:
– Ай, должны мы Богу молиться, / Христа милости просить / За Васильево здоровье, / Да за военного человека. / Когда наделяет его сам Господь Бог / Умом, разумом, здоровьем, / Всякой Божьей благодатью, / Да сам Христос Бог Царь Небесный, / Мать Пречистая Царица да Богородица…
Вася под ее пение накачивал лодку, остро пахнувшую резиной, медленно округлявшуюся. В воду что-то бултыхалось. Вася оборачивался, шмыгал носом, утирал мокрое лицо рукавом пальто.
Вдруг позади на ферме залаял Джерри. Лай у него был громовой. Вася замер, обернувшись. Замолчала и Валя.
– А топор мы взяли? – спохватился Вася. – Поищи-ка там…
Валя принялась копаться в вещах. Лай смолк. Может, на крыльцо кто-то вышел, осмотрелся и, ничего не заметив, ушел, успокоив пса. Но ведь новозеландцы и белые прыгали кругом, разбегались во все стороны.
– Да спаси, Господи, да помилуй / Всей от скорби, от болезни, / Да от лихова человека, / Да от невернова языка, / Все от слезнева рыданья / Да святым ангелам на радость. / Телесам, рабам на радость… – продолжала Валя.
И лодка была готова. Вася переводил дыхание. Вставил в пластмассовые уключины весла. Потащил лодку к воде.
– Иди держи, а я буду вещи носить, – сипло сказал он.
И Валя придерживала спущенную на воду лодку, а Вася таскал вещи, укладывал в лодку.
– Все? – спросил он.
Валя молчала.
– Так… Так… А топор? Топор-то нашла?
– Нет, Фасечка.
– Проклятье, зараза. Придется идти.
– Не ходи, Фасечка! Не надо! Не надо! Так будем с Божией помощью.
– Ну да. А костер? Или жердей срубить? Пойду, – сказал он решительно.
И только направился назад, как вновь залаял Джерри, да уже лаял беспрестанно, не умолкая, чего обычно за ним не водилось. Может, кролики уже бегали перед его носом, и он просто не мог вытерпеть такой наглости. Вася остановился. Послушал и вернулся к реке.
– Давай, садись.
– Ой!..
Валя оступилась и одной ногой ушла в воду.
– Ну, проклятье! Садись же!..
Она снова попыталась занять место в лодке и ушла под воду и второй ногой.
– Ох, ой, Фасечка…
– Ну!
Он подтащил лодку. И Валя наконец уселась. Вася с натугой принялся спихивать лодку и от напряжения пукнул, засмеялся зло. И вот лодка была на воде. Вася занес одну ногу, встал на резиновое дно, потом занес и другую, плюхнулся на деревянное сиденье, схватился за весла и начал грести. На ферме все не унимался пес.
Лодка уходила в черную воду
Лодка уходила в черную воду, Вася греб неумело, плескался, но весеннее течение уже подхватило их и понесло, не очень быстро, но повелительно. Они и не заметили, как лай отдалился, остался в стороне… позади. Вася греб и греб. По берегам вставали куртины кустов, отдельные деревья. Река хлюпала и будто дышала глубоко и тянула, тянула лодку за собой. Дальше, дальше. И вдруг Вася перестал грести. Лай уже раздавался далеко где-то в ночи, в полях апрельских, по которым разбегались новозеландцы.
Вася переводил дыхание, шмыгал носом. Валя молчала затаенно.
– Что мы наделали… – пробормотал Вася.
– И ничего, Фасечка, – отозвалась Валя.
– Как ничего, – возразил Вася. – Пустили мужиков по миру.
– Там есть и крольчихи с крольчатами, – ответила Валя.
– Чего?.. Я говорю про фермеров, – ответил Вася.
– И-и, хорошо, хорошо сделали, Фасечка, – сказала Валя певуче. – Ты же сам все про свободу да волю. Вот и у нас, и у новозеландцев волюшка.
– Хых, хы-хы… А фермерам? Борису Юрьевичу? Да и Эдику с Васильевной? Это же полное разорение. Ты понимаешь?
– Понимаю, понимаю, Фасечка. Да только они все одно погорят.
– Как это?
– Так, в огне. Я видела. Огненного мальчика видела в окне.
– В каком окне?
– В таком. Вместе с девочкой. А это к диву. То и будет им диво. Это точно, я знаю, Фасечка… Огненный мальчик…
Васю передернуло.
– Помолчи уж, – потребовал он и снова взялся за весла. – Уноси, уноси нас, река.
И она их уносила.
А вскоре, оглянувшись, они увидели в ночи сполохи, как будто где-то там приземлилась летающая тарелка и стала шарить прожекторами. Это были лучи фар. Что это было, кто знает. Может, какие-то охотники на джипах куда-то ехали, а может, на ферме поднялась тревога. И Вася налег с новой силой на весла. Валя посмотрела вверх и указала рукой на прорвавшуюся сквозь облака звезду. Вася тоже задрал голову. И Валя тихонько запела:
– У раю пресветлого / Пролегала путь-дороженька. / Шли-пошли два ангеля, / За собой ведут душу грешную, беззаконную…
Вася шмыгнул носом.
– А мне и снились два таких джентльмена в костюмах, при галстуках, сопровождали меня в полете.
– Денноет ангиль проглаголовал: «Что же ты, душа, мимо раю прошла, / Да во рай не зашла? / Али ты, душа, за скупостью, / Али за глупостью, / Али за спесью, душа, / Али за гордостью?» – напевала Валя.
– Ну, ну, давай, пой дальше-то. Бурлаки на Волге чего пели? Чтоб легче было. Пой, Вальчонок. Ученые доказали, что песня нейтрализует страх. И точно… хых… По лесу идешь и насвистываешь.
И Валя напевала под плеск весел:
– Ничего-то душа не ответила, / Денноет ангиль проглаголовал: / «У нас во раю хорошо житье, / Хорошо житье, житье доброе: / Травы-те растут шелковые, / Цветы-то цветут лазоревые; / У раю стоят древа кипаристовые, / На древах-то…»
Что-то бултыхнулось в черную воду, и Валя замолчала. Вася перестал грести. Слушали. Вода тихонько плескалась у лодки. Вася вытер лицо рукавом, скинул пальто и взялся за весла.
– …На древах-то сидят птицы райские / И поют стихи херувимские; / Во когтях-то держат дела добрые, книги златые, / Читают оне страсти-ужасы.
– Хичкок какой-то! – выпалил Вася возбужденно.
– В раю душенька взвеселилася, / Со… с женихом обручалася, / Золотым венцом венчалася.
Вася снова перестал грести.
– Как же это? Там же в начале про душу грешную? Беззаконную? И в рай?
– Да, – ответила Валя.
– Где логика?
– Там все не так, все по-другому, – сказала Валя.
– Бессмысленно как-то, – пробормотал Вася и налег на весла. – По Бакунину, короче, христианство есть безусловное нарушение здравого смысла…
Черная река уносила их в неведомую ночь. Иногда Вася переставал грести и прислушивался. Уже нельзя было различить лая. И никаких иных звуков не слышно было, кроме плеска и дыхания реки. Вася снова греб, молотил пластмассовыми лопастями по воде. Они долго плыли. И уже ночь начала таять, тьма редела. Проступали очертания берегов. И тут Вася увидел на коленях Вали кролика.
– Вот дерьмо-то! – воскликнул он. – Вальчонок, откуда это?
– Я взяла, – сказала Валя. – За пазухой несла.
– Зараза, да на кой черлт он нам? Это же обуза!
– Это Бернард, Фасечка, – ответила Валя.
– Берлнарлд? Хыхыхы, – просмеялся Вася. – Откуда ты знаешь?
– Из сна. Мне приснилось.
– Это же имя какое-то… ну, католическое, из враждебного лагеря. Антиправославное. Бернард у ваших конкурентов числится в святых. Да, кажется, породу собак в его честь и назвали: сенбернар. Ну, святой Бернар. Спасители. Выкапывают заблудившихся из-под снега. Хыхыхы… А у нас святой кролик? Хыхыхыхыыы, – смеялся Вася. – Хыхыхы… Спасатель на водах.
Валя, глядя на него, тоже начала хихикать. Таково было обычное воздействие Васиного смеха.
– Но как такое могло тебе присниться-то? Ты же православная? Или какая? Какая у тебя слава? Правая или какая?
Валя перекрестилась и ответила:
– Такая.
– А католики по-другому крестятся? Одним пальцем, что ли? Или наоборот, как в зеркале?
– Не знаю, Фасечка… – Голос Вали дрожал.
– Ты все еще боишься? – спросил Вася.
– Замерзла я очень, Фасечка, – сказала она.
– Так надень мой лапсердак.
– У меня ноги, ляжки, жопа замерзла, – сказала Валя.
– А, ты же промокла, черлт, проклятье, дерьмо, зараза… Надо подальше уйти. Могут гнаться по берегу на машине.
– Да мы на другом берегу будем, – возразила Валя.
– Хых, хы, у Эдика есть лодка с мотором, – вспомнил Вася. – Ну потерпи еще.
И он снова греб и греб, пока уже совсем не рассвело и стали хорошо видны грязные берега в жухлой траве, кусты, деревья, обрывы. Вася озирался, подняв весла, лодку поворачивало в разные стороны, вода из черной стала бурой. Там-сям несло клочья грязной пены, ветки, кору. Вася смотрел на Валю, набросившую его пальто, на темного кролика, сидевшего с прижатыми ушами на ее коленях, на керосиновую лампу слева от нее, на рюкзак позади нее. Океанского одиночки из него не получится. Низко нависали серые небеса. Вася собирался с силами. Сейчас он в полной мере почувствовал, как устал – зверски устал, вымотался. И то, что он видел, казалось ему странно знакомым. Эта мутная холодная вода, грязные берега, небеса, лодка, лампа, дурочка. Это все совпадало с чем-то – когда-то виденным или кем-то задуманным. Наверное, в этом направлении и шла Васина жизнь. То есть – в правильном, раз было ощущение этого совпадения. Наверное, это и есть то, что называется судьбой. Это бегство по России от Обло-Лайя, кроличья свобода, река… Сейчас Вася был уверен, что Обло-Лаяй и есть Россия. Другой России не было никогда и не будет. И он мечтал только об одном: вырваться из ее тисков, перестать чувствовать на спине ее горячее дыхание, смыть ее песьи слюни. Хотя встреча с фермером и была каким-то прорывом, буквально прорехой света, которая однажды ему снилась. С кем-то вырыли яму, очень глубокую. Кажется, не просто копали, а что-то расчищали, искали, но так ничего и не нашли. Все поднялись по веревке, а он остался, сидел, оглядывался… и вдруг начал стучать в одну стенку, земля обваливалась, он взялся снова за лопату, решив углубиться в сторону, – и обнаружил небольшую камеру. Стены там были покрыты мозаикой. И ни окна, ни выхода… Внезапно что-то сверкнуло в стенке. Первая мысль: золото!.. Приблизился, наклонился. Это был свет, крошечная дырочка, прореха с игольное ушко, очень яркая.
И сейчас ему почудилось, что в это игольное ушко ярчайшего света и можно куда-то проникнуть!
Вася сидел сгорбившись, пытаясь разобраться в этих чувствах. Это было каким-то озарением… Или результатом гонки, страха, бессонницы, усталости…
Но здесь был какой-то поворот.
Где?
Вася оглядывался.
Нет, конечно. Наваждение. Бежать, бежать без оглядки. Ну а пока схорониться. Отлежаться. Вася высматривал лес. Но вокруг простирались поля. И только где-то далеко чернели щетиной леса. Встряхнувшись, Вася взялся за весла. А грести не было никаких сил. Но он греб. И река ему помогала все-таки. Весеннее течение было сильным. Мимо проплыло дерево. Вася греб и греб, тупо, усердно, не чуя уже рук. Болела спина, плечи выворачивались как будто. Шею сковало. Вася уже и не глядел вокруг… и увидел вдруг сполохи серебра и черни, разогнул спину, вытянул шею. Впереди прямо из воды вырастала березовая роща. Он направил лодку прямо туда. Лишь бы дотянуть. Вася уже не завидовал океанским одиночкам, безумным мореплавателям. Он был сыт по горло этой романтикой плаваний.
Лодка достигла рощи, сначала той, что отражалась в воде, и серебро это все заволновалось, закачалось. А потом уже лодка вошла и в настоящую рощу, поплыла прямо между берез, ткнулась в сук, затем напоролась на корягу, но – обошлось, вода не хлынула в лодку. Вася лавировал среди берез, отталкивался рукой от стволов, ломал ветки, Валя пригибалась, подавленно молча. Это было похоже на блуждание в лабиринте. Только лабиринт был березовый. Вася ненароком вспомнил крестики тех мужиков, про которых рассказывал фермер… Бедняга фермер. Его все прижимали и обдирали. А окончательно разорили те, кого он приютил. Как же так вышло?.. Вася и сам не знал. Да что уж теперь… Как говорится, снявши голову, о волосах не плачут. Или – плачут, но лишь здесь, в этих березовых лабиринтах.
Вася оглянулся назад, чтобы проверить, видна ли река. И не увидел большой воды. Так куда он пробирается? Может, кружит на месте. Где земля, где река?
И в этот миг раздалось грубое: «Кракх!» В вышине замелькали черные крылья, будто чернь берез собралась и сорвалась птицей. Это был ворон. Он летел над кронами.
– Вот дерьмо-то, – бормотал Вася. – Где суша? Должна же эта вода кончиться?
Он вытащил одно весло из уключины и попытался измерить глубину, но не смог достать дна.
– Все, – сказал Вася, – я больше не могу.
Он вогнал лодку между двух берез, покачал ее, проверяя, крепко ли она застряла, и сказал, что они будут ночевать прямо здесь, на воде, то есть дневать, ну, отдыхать. Валя чуть слышно спросила, а как же костер? Ей нужно высушить обувь, носки, штаны… Вася велел ей снять все мокрое и завернуться в одеяло, постелив бумагу.
– Ой, нет, – пролепетала Валя, – а как же наша поэма?
– Какая, прлоклятье, еще поэма? – спросил Вася.
– Бумага размокнет, – ответила Валя.
– Она проклеена пленкой… Ладно, постелим на дно целлофан.
Так они и поступили. И на целлофан положили бумагу. Валя стащила обувь, носки, штаны, хотела снять и трусики, но Вася остановил ее, сказав, что они на ней и просохнут. Валя завернулась в одеяло. Вася укрыл ее и вторым.
– Ну, – спросил Вася, – тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, крласавица?
– Еще нет, Ф-Фасечка, – ответила она.
Губы ее прыгали, плечи тряслись.
– По тексту не так, – сказал Вася. – А вот как: не видишь, старый хрыч, совсем продрогла? Дерьмо, зараза.
– К-какой же ты старый, – возразила Валя.
– Ты что, «Морозко» не смотрела? – спросил Вася.
– С-смотрела… – отвечала, трясясь, Валя.
– Эх, – посетовал Вася. – Надо было купить этого дерльма, водки, зараза. Сейчас бы согрелись. Или там бренди, рома, спирта, что пили эти морские волки… Хотя, какие мы волки? Хых, ха-ха…
Валя молча глядела из своего кокона на Васю, понемногу согреваясь и переставая трястись. Вскоре она уже глубоко спала, разомкнув полные губы. Вася смотрел на нее, озирался по сторонам, прислушивался. Лодку слегка покачивало, слышно было, как она трется о колени берез, шуршит. Вася никак не мог заснуть. Припоминал подробности бегства и восхищенно открывал глаза, а потом покаянно качал головой.
В саду полугнилые яблоки, но все равно одно срываю и ем. Потом набираю дров и отношу в дом. Зажигаю в печке огонь. Сижу, смотрю… Слышу, что кто-то прошел в комнату из кухни. Иду. Вижу: две курицы. Прогоняю их. Кыш! Выхожу из дома. Какой-то человек, заговариваем с ним, косить уже или не косить, подождать? Вода в озере чистая. Широкая гладь. А тут кто-то говорит, что в дом вошла странница, что в дом вошла странница, что в дом вошла странница. И тут же возле дома две умершие бабушки: баба Катя из Птахино и баба Варя из Пересны. И они знают, кто вошел в этот дом. Знают. А мне не говорят. Ну? Лица их настороженно радостные, благоговейные. Они боятся заглянуть в дом. Ждут. Говорят, что сейчас увидим… увидим… сияние. Сияние. Я поднимаю голову и вижу глубокое синее небо над озером и селом. Ах, увидеть бы ту странницу! Кто это? Мартыновна? Я приближаюсь к одному окошку. Прикладываю ладони к стеклу, чтобы не мешал внешний свет… Смотрю, смотрю… Вижу беленую печку, занавески над лежанкой, связки лука, золотистого, круглого. На луковицах-то и есть сияние. Крынки с молоком или так, пустые. Мешок картошки. Кошку. И шерсть ее сверкает. Ну где же, где же странница. Ой, как страшно и… хорошо… Хорошо… А она-то уже ушла, ушла куда-то… далеко…
Ворон снова летел над березами
Ворон снова летел над березами, каркал. Но уже и Вася его не слышал, спал.
Специальная служба, эти люди, офицер и рядовой преследуют меня. Причина мне известна: я умею летать. Скрываясь, бегу и ныряю в лабиринт. Дальше – в лабиринте, те – за мной. Вот более широкое место. Но здесь какие-то мастера. Что они делают? Сшивают некую сферу, как бы сами небеса. Хыхыхы!.. Надо вырваться, – начал разрывать ткань, временами впадая в экстаз от предчувствия неслыханной свободы; ткань утончилась – и тут я понял, что сверху воды и если я прорву пленку, то они хлынут. Что же предпринять? И эти из службы поимки таких, как я, тут как тут – цап! Ведут за руки по лабиринту. Но когда мы выходим, они смотрят куда-то в сторону, отпустив мои руки, и я – прыг! Побежал, за углом схватил сажу и вымазал ею лицо. И они пробегают мимо черной стены, в которую вжимаюсь я. Я почти свободен. Но еще в каком-то замкнутом пространстве. Из него надо выбираться. Как? Как?..
Иду дальше и натыкаюсь на старый стол без одной ножки, вместо ножки полено. И на этом столе среди всяких тряпок, каких-то обломков, перьев сумка матери. Точно, это ее сумка, привезенная из Болгарии, ярко-коричневого цвета. Она ездила в Болгарию по путевке, приперла оттуда палас, кучу кофточек себе и платок полоумной бабке, а мне подарила комбинезон с оторванными пуговицами, его она купила в комиссионном магазине. У нас такие не продаются, говорила она. Пуговицы пришила, срезав их с моего старого костюмчика. Бегемотиха. Моя мамаша – Бегемотиха. Неповоротливая, жадная, как и полоумная бабка, подарившая мне на день рождения пробки от шампанского. Изорвать, что ли, эту проклятую сумку? Или попытаться спрятаться в ней? Да в ней-то она и отнесет меня в службу поимки. И я слышу, как она приближается, сопит своими огромными ноздрями…
Вася и Валя спали полдня. Первым очнулся Вася и сразу увидел верхушки берез. Обвел взглядом свое ложе. Увидел Валю. Пошевелился, сел. Вода, березы. Или вода, березы. В глазах, а точнее в сознании у него двоилось. Может, действительно, березы, вода, лодка, эта девушка? И все остальное? Вася чихнул. Потом еще два раза. И разбудил Валю.
– Хорошо, что ты проснулась, – сказал он.
Валя хлопала глазами, наверное, тоже не в силах осознать в полной мере эту действительность.
– А то мне уже мерещится, что я это вижу во сне, – добавил Вася. – Но… чувствую уже зверский голод. Вот голода во сне я никогда не испытывал. Это один мой друг, Кирилл Дхарма, как-то заметил, что все, может, и в самом деле иллюзия, но вот голодный желудок – реальность. Он не дурак поесть, потому и позволяет себе такие выпады против учения. Ну, как некоторые мусульмане. Мол, пророк запретил пить пальмовое вино, а про водку ничего не говорил, ххыыы… И про анашу не говорил. Вот они и обдалбливаются. Ну, Вальчонок! Доброе утро! То есть день… Новый день после нашего потопа. Хы-ыы. Давай будем обедать уже.
– Здесь? – сипло спросила Валя.
– Ну. А что? Березовые хоромы. У китайцев красный терем, у нас – березовый. Чем плохо? Мне нравится. Только бы еще горелку, баллончик с газом. Вот что надо.
Валя зашевелилась, начала выбираться, зевая, отбрасывая пряди волос с лица. Вася просил ее достать из рюкзака хлеб, консервы, сыр. Валя послушно начала копаться в рюкзаке и вдруг испуганно посмотрела на Васю.
– Ой, а мне надо, Фасечка.
– Чего?
– Ну… поссать! – выпалила Валя.
– Как всегда, – посетовал Вася. – Где я тебе горшок возьму? Проклятье. Давай перекусим, и я погребу куда-нибудь. Должна же здесь быть земля. Не всемирный же это потоп, зараза.
– Но я уже не могу терпеть.
– Ну ты кувыркнешься в ледяную водичку! Или лодку затопишь… А где наш святой?
Валя тут же перекрестилась. В панике она посмотрела на Васю.
– Бернард, Бернард, – стала звать.
Кролика нигде не было видно.
– Бернард, Бернард, – все заунывнее и жалобнее звала Валя.
И кролик вдруг на самом деле вылез из вороха вещей. Валя схватила его и поцеловала между ушей. И снова поцеловала.
– Ты хотя бы элементарную гигиену соблюдай, а?
– Чего?
– Ну, может, у него глисты.
– Бернард чистый, – истово ответила Валя.
– Мол, у святых не бывает глистов?
Валя перекрестилась, прижимая другой рукой кролика, себя и кролика и перекрестила.
– Ну, в общем – защеми как-нибудь, – сказал Вася, отталкиваясь от берез.
Ему быстро удалось высвободить лодку, и он взялся за весла.
– Куда ж нам плыть?..
И он поплыл наугад. Лодка тыкалась в стволы берез, терлась о кору, цепляла и ломала сучья. Иногда брызги от весла долетали до лиц Вали и Васи. Валя только пыталась защитить от брызг Бернарда. Вася греб, а она все-таки достала хлеб, отломила корку и дала кролику. Тот, не мешкая, принялся уплетать корку, прижав уши.
– Я вижу, чужеродец этот тебе роднее соотечественников, – заметил Вася, сглатывая слюну.
Валя тут же отломила кусок хлеба и потянулась к Васе.
– Что ты, что ты, Фасечка, на, кушай.
Лодка качнулась.
– Эй, осторожнее! – крикнул Вася. – Корова!
Но Валя все-таки сумела дотянуться. И Вася вцепился зубами в кусок хлеба, потом перехватил его рукой, бросив весло, и начал уплетать. Валя улыбалась, глядя на него и кролика. Торопливо прожевав, Вася начал грести. И вдруг лодка уткнулась в упавшее дерево.
– О! – воскликнул Вася, работая одним веслом и причаливая к дереву боком, хватаясь за сук. – Давай вылезай и писай.
Валя оглянулась, надула губы, но начала выбираться из своего кокона. На ней была куртка. Валя осторожно выставила голую ногу, ступила. Дерево прочно держалось на воде, уйдя, видимо, сучьями в землю. Подобрав полы куртки, Валя спустила трусики и присела. Вася отвернулся. Вскоре послышалось звонкое журчание. Благополучно Валя вернулась в лодку.
– Ну вот! Теперь обедать! – воскликнул Вася. – Только отплывем чуток отсюда, – добавил он, потянув носом воздух.
И, отплыв немного в сторону, он открыл две банки шпрот. Нож был где-то в рюкзаке, и хлеб они ломали, куски макали в оливковое масло, цепляли бронзовые рыбинки пальцами, потому что и ложек пока не нашли.
– Хлеб и рыба, – бормотал Вася, – самая вкусная еда на свете.
– Семьдесят Второму спасибо.
– Кому? Опять какие-то твои фантазии? Кто это такой? Скажи уже. Ну? Чья кличка? Какой-нибудь нищеброд воротила вроде Мюсляя?
Валя не отвечала. Кролик тоже ел хлебные корки.
– Ты зря ему так много хлеба скармливаешь, – заметил Вася. – Ему надо вон коры надрать, пусть хрумкает. А то нам еще долго плыть. Как бы самого твоего Бернардика и не слопали.
Валя с ужасом взглянула на Васю.
– Что ты, Фасечка?!
– А что, ну съедим святого. Как будто вы не едите своего Христа. Ведь так? Как это называется-то по церковному? Вино, мол, кровь, хлеб – плоть. Лев Толстой был по жизни не людоед. Выступал против войны. А любая война и есть людожорство. И против этого вашего хлеба-вина на крови он тоже возражал. Что, мол, за дикое варварство? Пусть даже и символическое, мыслимое. А может, оно и хуже еще. Варварство-то в мыслях, зараза.
Поев, Вася окунул руки в воду и потер их, снова окунул, потом понюхал.
– Воняют. А мыло мы взяли? Ты взяла мыло? Там, возле умывальника? Нет?
Валя отрицательно крутила головой.
– Вот же проклятье, – бормотал Вася. – Мы превратимся в неандертальцев.
– Не превратимся, Фасечка, – отвечала Валя, – не-а.
– Ты-то хоть знаешь, о ком речь?
– О косматых из пещеры, – сказал Валя. – То неправда, Фасечка. Нас сразу сделали людьми.
– Чего? Хыхыы… Откуда ты знаешь?
– Мартыновна говорила.
– Верить певичке из сортира на Соборной горе?
– Еще отец Григорий говорил.
– Кто такой? Нищеброд или поп?
– Батюшка из сельского прихода. Он пешком в собор ходил. Всегда в пыли ряса да брюки, башмаки. Лик загорелый, волосы седые, грива, как у льва прям! Ух ты! И глаза синие-синие, как у тебя, Фасечка.
– Обрадовала. У меня поповские глаза?.. Да я с этими подхалимами Обло-Лаяй ничего общего не желаю иметь, даже глаз.
Валя перекрестилась. Вася уже налегал на весла, лодка пробиралась среди берез.
– Ой, Фасечка, не кротом же ты хочешь быть?
– Нет, конечно.
– Так вот мы и сотворены с глазами, с руками, с ногами. А этот… Обло?
– Это монстр, Вальчонок! – воскликнул Вася. – Как говаривал Петр Алексеевич, безымянный зверь о шестистах головах, превосходящий уже Людовика Одиннадцатого и нашего Грозного. То бишь Ваньку Кровавого. Но теперь мы знаем его имя: Обло-Лаяй из породы Баскервилей. Потому что англичане и все прочие шведы тоже хороши, блин. Вон, история Сноудена чего стоит… Или Буш, надувший весь мир со страшным оружием Хуссейна и смешавший Ирак с пылью и кровавым говном или расхерачивший Афган, целую страну, из-за двух своих вавилонских башен. Да их тайные тюрьмы для моджахедов, где их пытают, к примеру, тяжелым роком. Вот, черлт, выверты монструозного сознания! Мол, это же музыка, не гвозди. Но распять можно и музыкой. Или ихние полицейские чуть что фаршируют свинцом своих черных по малейшему подозрению. Это же параноики государства. Этому с удовольствием учатся наши бывшие менты, а сейчас тоже полицейские. Только у наших все черные. Но всякие анархисты, лимоновцы – чернее. Хотя лимоновцы скурвились. Ребята в тюряге, а писатель-лидер брызжет слюной восторга на лапы Обло-Лаяй.
Голос его повеселел после сна и трапезы.
– А Обло-Лаяй наш, ну, у него тоже глаза, кстати, – продолжал Вася. – И руки-ноги. Как говорится, и он по образу и подобию сделан. Но только монстр, не человек. Ибо человеческой природе противны его законы, его суды, палачи, войны, поборы, ложь. И он-то, Вальчонок, нас и гонит. И все эти попяры у него на службе. А еще свора цепных журналюг, ведущих, писак, ряженых в папахах, патриотов с оловянными осоловелыми от кваса глазами, бизнесменов с лоснящимися от нефти и природного газа ряшками. Да глупый народ. Ведь только дебил кличет на свою голову дубину. Народ и кличет Сталина! Еще вон и Грозного! Похлебаем лаптем щей с кровушкой, гы! Лишь бы всем насолить, показать кузькину мать, проклятье… Козью морду всем и кажем. Я и говорю тебе, Вальчонок, понимаешь ты или нет: наваждение, сон в березовом тереме.
– Со-о-о-н? – протяжно переспросила Валя.
– Ага. Значит, что? – спросил он, отталкиваясь веслом от дерева.
– Что?
– Во сне только и можно одолеть этот морок, – заключил Вася. – Кирилл Дхарма говорил, что у тибетцев есть такая практика: сновидческая работа. Ну, работа со снами.
– Соснами?
– Хы-хы… А знаешь, раньше был такой город в древней Руси: Снов. Стоял на речке Снов… Может, мы по ней и плывем?
Валя испуганно посмотрела на мутную воду в отражениях берез.
– Ой, Фасечка, – пролепетала она, – страшно-то… А куда ж мы? Куда, Фасечка?
И в это время лодка выскользнула из отражений берез на простор.
– Во! – воскликнул Вася. – Крласота!
Валя оглянулась.
– Ху-гуу! Ух ты! – воскликнула и она.
– Давай, спой чего-нибудь из репертуара своей Митрофановны.
И Валя на миг прикрыла глаза – и запела:
– Восходила туча сильная, грозная, / Выпадала книга Голубиная, / И не малая, не великая: / Долины книга сороку сажень, / Поперечины двадсяти сажень. / Ко той книге ко божественной / Соходилися, соезжалися…
Валя закашлялась.
Вася улыбался.
– Ну, то есть мы в той книге?
Валя пела:
– Читал сию книгу сам Исай-пророк, / Читал он книгу ровно три года, / Прочитал из книги ровно три листа.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?