Читать книгу "Карма фамильных бриллиантов"

Сергей Отрадов

Сергей проснулся от боли, это Авось, потягиваясь, вонзил в него свои когти. Скинув кота на пол, он полежал немного, чтобы пробудиться окончательно. Когда сна не осталось ни в одном глазу, Сергей встал. Натянув спортивные штаны, вышел из спальни.

В квартире стояла тишина. Сергей решил, что Аня ушла на работу (она собиралась сегодня заскочить в магазин), и направился в кухню, чтобы сварганить себе что-нибудь поесть. Кошки помчались следом, урча в предвкушении скорого пира, приотстал только Данилка, замешкавшись в прихожей, где находилось его любимое лакомство – хозяйкины тапки.

Когда Сергей вошел в кухню, то очень удивился, обнаружив там дочь. Аня, сгорбившись, сидела на высоком стуле и напоминала всем видом птичку на жердочке: то ли синичку, то ли воробушка. Перед ней стояла чашка с остывшим кофе, но она не пила его, а только помешивала, механически водя ложкой по кругу.

– Анюта, – окликнул ее Сергей. Но дочь не услышала, так была погружена в свои мысли. Пришлось подойти к ней вплотную и, положив руку на плечо, повторить: – Анюта, очнись.

Аня вздрогнула и подняла на отца огромные, полные невыплаканных слез глаза. Увидев ее несчастное личико, Сергей не на шутку встревожился.

– Что с тобой, дочка? – взволнованно спросил он, опускаясь перед ней на корточки и заглядывая в глаза, из которых начали капать крупные, как жемчужины, слезы. – Что случилось? Кто тебя так расстроил?

Она замотала головой – никто.

– Почему тогда ты плачешь?

– Я не плачу, – шмыгнула носом Аня и действительно перестала лить слезы. – Просто мне вдруг стало грустно… – Она вытерла нос рукавом и вымученно улыбнулась. – У меня все нормально, пап. Честно…

– Ну тогда давай покушаем. Я есть хочу. – Он поднялся, подошел к холодильнику и, открыв дверку, стал изучать его содержимое. – И что у нас есть поесть? Та-ак. Суп не хочу. Мясо не хочу. Рыбу хочу, но ее нет… Сбегать, что ли, в магазин? Или у кошек украсть? Ты вроде бы им минтай покупала…

– У меня будет ребенок, – услышал он тихий дочкин голос и не сразу понял, что она сказала, переспросил:

– Что ты сейчас?..

– Я беременна, пап.

Сергей выпустил дверку холодильника и под ее хлопок резко обернулся. Аня смотрела на него и робко улыбалась. Вид у нее при этом был гордый, но немного растерянный. Как у двоечника, получившего пятерку и не до конца понимающего, как это у него получилось…

– Анюта, это здорово! – вскричал Сергей, бросаясь к ней и подхватывая со стула, чтобы закружить по кухне. – Я так рад за тебя… За вас! Ну и за себя, конечно, – наконец я стану дедушкой! – Он усадил смеющуюся Аню на кухонный стул и, встав напротив, спросил: – Как прореагировал Петр?

– Он еще не знает, – ответила она, погрустнев. – Я хотела ему сказать, но он так торопился на работу…

– Ничего, скажешь вечером.

– У него деловой ужин, и он поздно вернется.

Сергей внимательно посмотрел на дочь и, заметив, что ее глаза опять наливаются слезами, сказал ласково:

– Не стоит расстраиваться из-за такой ерунды.

– Понимаю, но… – Она зажмурилась, и слезы потекли из-под опущенных ресниц. – Я боюсь, пап! Я так боюсь…

– Это естественно, все женщины боятся рожать…

– Рожать я как раз не боюсь, – мотнула головой Аня.

– Тогда чего же?

– Боюсь, что Петр меня разлюбит, – выпалила она. – Когда я стану толстой, неповоротливой. Когда мои черты расплывутся, а ноги отекут…

– Ну во-первых, не у всех лица расплываются, – начал протестовать Сергей, но она ему не дала договорить:

– Придет время, когда я не смогу заниматься с ним любовью, а Петр очень темпераментный мужчина и не сможет терпеть. Да и зачем? Если кругом столько красивых женщин: стройных и сексуальных, не то что его жена-моржиха…

– Остановись, Аня, – оборвал ее Сергей. – И послушай меня. – Он взял ее треугольное личико в ладони, приблизил его к себе так, что их носы соприкоснулись, и заговорил полушепотом: – Если он тебя любит, а он тебя любит, то не променяет ни на кого – ты, толстая, отекшая, с вздутыми венами на ногах, все равно останешься самой желанной женщиной на свете. Я говорю так уверенно, потому что знаю это на собственном опыте. – Он убрал руки от ее лица, сел на высокий стул и продолжил: – Ты знаешь из бабушкиных дневников, что мы с ней любили друг друга. Вернее, любил ее я, с детства и до старости, и смог этим своим чувством заразить и ее. Именно заразить, потому что его иначе как болезнью не назовешь. Если единокровные брат и сестра стали любовниками, уже противоестественно, а коль они решились завести ребенка – это просто тяжкий грех. Плодом нашего греха стала дочь Полина, которую ты могла видеть в Васильковском доме инвалидов. Девочка родилась абсолютно ненормальной, чего можно было ожидать, только мы с Линой надеялись на чудо и ждали появления ребенка с надеждой и радостью… – Сергей перевел взгляд с лица дочери на портрет Элеоноры и грустно улыбнулся. – Лина очень трудно переносила беременность. Она была уже не юной, к тому же ей приходилось скрывать свое положение от всех и вести привычный образ жизни. Она уставала, мучилась токсикозом и болями в спине. Когда срок был уже такой большой, что живот невозможно было замаскировать одеждой, мы с ней уехали под Рязань, где в глухой деревушке у нас была дачка. Там Элеонора провела два месяца перед родами (муж ее в это время был в загранкомандировке, а детей она отправила на все лето на юг). Выглядела она тогда не лучшим образом: ее разнесло, черты потеряли четкость, веки постоянно отекали, волосы потускнели, лицо покрыли пигментные пятна. Я знал, как трепетно Лина относится к своей красоте, поэтому, чтобы не расстраивать ее, выбросил все имеющиеся в доме зеркала, и о своей внешности она могла судить только по моим словам и глазам. Я твердил ей каждый день, какая она красивая, как идет ей полнота и как нежна стала ее кожа. И она верила мне, потому что мои глаза не лгали. Да, Аня, для меня она действительно оставалась прекрасной! И желанной. Я хотел только ее. А когда Лина перестала заниматься со мной сексом (а перестала она, будучи на пятом месяце), я не искал никого на стороне, хотя женщины меня всегда любили и найти себе любовницу я мог очень легко…

Аня слушала его с таким напряженным вниманием, что обкусала все губы. А когда он замолчал, чтобы перевести дух, она сказала с прежней грустью:

– Такой любви, какую ты испытывал к Элеоноре, сейчас не существует. Теперь другое время и другие мужчины.

– Ерунда! Мужчины всегда одинаковые: самовлюбленные скоты, и я не исключение. Но любовь нас возвышает и делает лучше… – Он крепко сжал ее холодные пальчики своими большими теплыми руками. – Не сомневайся в нем, Аня. Петр любит тебя по-настоящему и не причинит тебе боли…

– Спасибо, пап, – сказала она тихо и улыбнулась уже не так печально, как до этого. – Не знаю, что бы я без тебя делала…

Он ободряюще ей кивнул и поцеловал в лоб. Про себя же подумал, что у Ани есть основания для беспокойства. От Сергея не укрылась легкая прохладца в отношении зятя к дочери. Нет, Петр ее не разлюбил, но поостыл. Раньше, помнится, он смотрел на Аню с такой безграничной нежностью и обожанием, что Сергей умилялся, а теперь во взгляде Петра больше сосредоточенности, будто мысли его не здесь, а где-то далеко. Сергей хотел думать, что это связано с работой, но не мог отделаться от нехорошего предчувствия. Нутром бывалого бабника он чувствовал – мысли Петра занимает какая-то женщина, но он и представить не мог, что женщину эту зовут Ева Новицкая, а Аня ему об этом не намекнула.

Ева

С каменным лицом Петр подошел к машине и забрался в нее. Уселся, потянулся к дверке, чтобы ее закрыть, но тут перед ним возникла Ева и схватила его за руку.

– Петр Алексеевич, подождите! – взмолилась она, склоняясь к Моисееву и заглядывая ему в лицо. – Я хочу вам объяснить…

– Объяснять надо было раньше, – отрезал он. – Теперь поздно. Я отказываюсь от сотрудничества с вами, но, если желаете, порекомендую вам другого адвоката.

– Но у нас контракт, так нельзя!

– Я разрываю его. Аванс вам вернут.

– Да что вы так взбеленились? – Ева сорвалась на крик. – Я не обещала вам легкой работы, я сразу предупредила, что…

– Вы мне лгали, – чеканя каждое слово, сказал он.

– Я говорила вам правду. Я не убивала Дусика, клянусь.

Петр с силой выдохнул, растрепав свою аккуратно зачесанную набок челку, и стал похожим на мальчишку. Глядя на него, такого милого, непосредственного, Ева в который раз подумала – а может, он и стоит моей любви? Именно он?

– Ваши клятвы меня не волнуют, – бросил Петр холодно. – Я просил вас рассказать мне всю правду. Всю, Ева! Но вы намеренно скрыли от меня важнейшие факты…

– Вы о чем, Петр Алексеевич? Об отпечатках? Так я сама ничего не знала, мне отец сказал, но я не поверила… – Устав стоять наклонившись, она распахнула заднюю дверцу машины и плюхнулась на сиденье позади Петра. Найдя взглядом в салонном зеркале его лицо, она сказала: – Не знаю, где убийца раздобыл эту пушку. Я не помню, чтоб у кого-то из моих знакомых было оружие…

– Речь не об оружии, – перебил Петр. – А о том, что, когда вы вышли из лифта, Денис был еще жив.

– Откуда вы знаете? – изумилась Ева.

– Ага! Значит, это все-таки правда!

– Да, но…

– Почему же вы солгали? Сказали, что нашли его уже мертвым.

– А это имеет значение?

– Естественно.

– Но он умирал, и я ничем не могла ему помочь…

– Вы могли помочь себе, а теперь все ваши показания трещат по швам.

– Но откуда вам известно, что Дусик был жив? Из экспертизы, что ли?

– Нет, Ева, из показаний соседки.

– Какой еще соседки? Уж не генеральши ли Астаховой?

– Оставьте Астахову в покое, – отмахнулся он. – Кроме нее, в вашем подъезде проживает еще несколько женщин. И вот одна из них, гражданка Милавина с верхнего этажа, показала, что слышала, как вы разговаривали с братом.

– Как она могла слышать, у них дверь бронированная? Через нее ни звука не доносится.

– Она как раз вышла из квартиры – собралась к соседке в гости, но, услышав ваш голос, вернулась домой…

– К астаховскому внуку она собралась! Все в подъезде знают, что она в отсутствие супруга-банкира трахается с молодым консьержем. Пока старуха на посту, они в ее квартире кувыркаются и думают, что никто не знает… – Ева презрительно скривилась. – Вот поэтому она, услышав мой голос, и вернулась домой – чтоб я ее не засекла!

– Пусть так, но это не меняет дела. Вы говорили с братом до того, как он умер. Милавина слышала: вы обратились к нему с вопросом: «Какой Слава? Кто это?» – Петр сурово на нее посмотрел и требовательно спросил: – О каком Славе идет речь?

– Да не знаю я!

– Опять начинаете изворачиваться?

– Я правду говорю – не знаю, – горячо воскликнула Ева, подаваясь вперед. – Дусик, умирая, сказал: «Найди Славу». Я его и спросила, о каком Славе идет речь. Но он не успел ответить – скончался… – Ева уткнулась лбом в спинку сиденья и умоляюще прошептала: – Не бросайте меня, Петр Алексеевич… Пожалуйста, не бросайте…

Несколько секунд стояла гробовая тишина (что при этом делал Петр, Ева видеть не могла), но когда Моисеев заговорил, она услышала именно то, что ожидала:

– Ну хорошо, я буду вас защищать, только обещайте мне больше ничего не скрывать…

– Обещаю, – выдохнула она, поднимая лицо с влажными глазами. – Но я и так уже все вам рассказала…

– Точно? – сурово переспросил он.

– Точно.

– А где вы могли дотронуться до оружия, не представляете?

– Нет. Клянусь.

И, как истинный клятвопреступник, скрестила за спиной пальцы. Она хотела бы сказать правду, да не могла. Пока не могла! Сначала Ева должна сама во всем разобраться, а уж потом сдавать своего любовничка Батыра – ведь именно у него она видела пистолет. Видела и брала в руки, шутливо целясь в него во время любовной игры!

– И все же вы обязаны вспомнить, – продолжал настаивать Петр. – От этого зависит ваша судьба. «Браунинг» не зарегистрирован. Он куплен на черном рынке. А это значит, что его могли купить именно вы. И если мы не сможем доказать обратное, вас арестуют…

– А если я вспомню, то буду спасена?

– По крайней мере, это вам поможет. Даже если владелец «браунинга» будет все отрицать, милиция все равно должна проверить его показания, и, я надеюсь, они раскопают что-нибудь…

Он хотел еще что-то сказать, но затрезвонил Евин телефон, и Петр вынужден был умолкнуть. Вынув мобильник из кармана шубки, девушка посмотрела на экран и сообщила Моисееву:

– Это Гоша, мой продюсер. – После чего нажала сброс и невесело усмехнулась: – Замучил меня совсем! С этой подпиской о невыезде у нас гастроли горят, мы теряем большие суммы, а Гоша терять деньги не привык, вот и требует от меня чеса по московским клубам в новогоднюю ночь… – Она, поморщившись, потерла виски, будто у нее голова раскалывается, хотя, кроме как на усталость, ни на что пожаловаться не могла. – Петр Алексеевич, скажите, мне обязательно в Москве торчать? Меня тут папарацци одолевают, да и не привыкла я Новый год в России отмечать…

Петр резко развернулся и так строго уставился на Еву из-под затемненных очков, что она немного опешила.

– Не вздумайте нарушать подписку о невыезде, – отчеканил адвокат Моисеев. – И радуйтесь, что вас не заключили под стражу еще до суда!

Он отвернулся от нее и, потянувшись к ключу зажигания, сухо сказал:

– До свидания, Ева.

Та в ответ промычала нечто невразумительное и взялась за ручку, чтобы открыть дверь и выйти, но тут опять затрезвонил телефон, и ей пришлось ответить.

– Слушаю, – бросила она в трубку, а Петру шепнула «отец», поясняя, кто звонит.

– Как дела? – спросил у нее Вульф.

– Плохо. Ты был прав, пальчики на пушке мои.

– Я знаю.

– Тогда зачем звонишь?

– Хочу, чтобы ты была на погребении брата.

– Когда?

– Завтра.

– Почему так скоро? Похороны что, уже завтра?

– Да, Ева, – раздраженно сказал отец. – Денис умер вчера, а, как ты знаешь, по христианскому обычаю покойников принято хоронить на третий день.

– Но я думала, что он еще в милицейском морге пролежит…

– Я все уладил, – оборвал ее Вульф. – Похороны завтра. Приедешь?

– Да, конечно…

– И еще одно. – Вульф на мгновение замялся. – Хочу тебя предупредить, что «браунинг» принадлежит твоему любовнику.

– Какому? – тупо переспросила Ева.

– Батыру. Ведь ты не будешь отрицать, что спишь с ним?

– Буду.

– Ну это уж как хочешь! – усмехнулся Новицкий. – Только не забудь подготовить складную историю, как ты умудрилась облапать пистолет парня, которого, если верить твоему продюсеру, едва знаешь. А лучше сделайте это совместно, чтобы ваши показания не сильно отличались…

– Ты собираешься сказать Головину, что пистолет принадлежит Батыру?

– Думаю, что об этом должна ему сказать ты – ведь это тебя подозревают в убийстве. Или же поговори с Батыром, убеди его сходить в милицию и дать показания…

– Он может не согласиться!

– Он и не согласится, – подтвердил ее опасения Вульф. – Хотя бы потому, что оружием он владел незаконно, но если его хоть немного заботит твоя судьба…

– Я позвоню Батыру прямо сейчас, – поспешно выпалила Ева.

– Не трудись, его номер не отвечает. Я все утро пытался до него дозвониться, но Чен не берет трубку. А поскольку я тоже очень хочу с ним поговорить, то приказал найти его и привезти ко мне. – Отец усмехнулся: – Скоро он будет здесь.

– Можно и мне подъехать?

– Конечно.

– А моему адвокату?

Тут Вульф проявил чудеса осведомленности, спросив со своей вечной издевкой:

– Петру Алексеевичу-то? Ну конечно. Он же нам как-никак родственник! Кстати, дай ему трубочку.

Ева молча передала телефон Моисееву. Удивленно вскинув брови, он поднес трубку к уху и бросил: «Слушаю». Что говорил ему папашка, Ева не смогла расслышать, как ни старалась, но когда разговор завершился, Петр не задал ей ни одного вопроса. Он молча завел мотор и погнал машину, даже не сказав, куда.

Петр Моисеев

Когда они прибыли в офис Эдуарда Петровича, Батыр был уже там. Сидел на стуле напротив Новицкого, а по обе стороны от него стояли мальчики Вульфа, похожие своей неподвижностью и невозмутимостью на два монумента. Охраняемый ими парень от них тоже мало отличался: поза его была напряженной и застывшей, а по выражению красивого лица невозможно было прочитать, что он чувствует.

Когда Ева с Петром вошли в кабинет, Эдуард Петрович встал им навстречу, Батыр тоже сделал попытку приподняться, но его тут же усадили на место. А Вульф поприветствовал гостей (Моисеева рукопожатием, Еву небрежным кивком), усадил на диван, спросил, не желают ли они кофе. Оба от кофе отказались, а Батыр проворчал:

– Хоть бы мне для приличия предложили.

– Сначала ответишь на мои вопросы, а потом получишь, – отозвался Вульф.

– Ну так задавайте их побыстрее, а то я пить хочу.

Новицкий, услышав это, усмехнулся и спросил:

– Почему ты сразу не сказал мне, что именно ты дал Дусику «браунинг»?

– Потому что я ему ничего не давал. Он сам его украл.

– И зачем ты это скрыл?

– Я просто этого не знал. Пропажу обнаружили вы и ваши ребята. Я думал, пистолет все еще лежит на антресолях.

– А как же твои слова насчет того, что у Дусика появился пистолет, нужный ему, чтобы провернуть какое-то дельце?

– Все верно, он так и говорил. Но речь шла не о моем «браунинге». У Дусика был свой.

– Что за хрень? – нахмурилась Ева.

– Твой брат видел мой пистолет, расспрашивал меня о нем, и я очень Денису «браунинг» нахваливал, да и ему самому пистолет понравился… С эстетической точки зрения! Благородный, мощный и возбуждающий, так он сказал о нем… – Батыр глянул на Еву. – Прям как ты… У вас, видимо, это семейное – любовь к «браунингам». Помнится, я тогда выразил эту мысль вслух, а Дусик стал допытываться, что я имею в виду…

– И ты сказал? – сузив глаза, спросила Ева.

– Ну, извини, – смущенно ответил он. – Мы с ним были друзьями и кое-чем делились… Конечно, я не посвящал его в детали нашей сексуальной жизни, просто обмолвился о том, что ты любишь держать пистолет в руках, тогда как я сам давным-давно к нему не притрагивался, ты же всегда доставала его и убирала…

– Стоп! – перебил его Вульф. – То есть ты хочешь сказать, что, показывая Дусику пушку, не брал ее в руки?

– Нет, – качнул головой Батыр. – Я уже десять лет не беру в руки оружия. Увлекаюсь им, но… Будучи подростком, я по неосторожности ранил сестру… Тогда и дал себе зарок.

– Дусик, как я понимаю, тоже к пистолету не притронулся?

– Я предлагал ему подержать «браунинг» в руках, чтобы почувствовать его тяжесть… Это непередаваемое ощущение, знаете? – Вульф поморщился, оружия он не любил. – И Денис потянулся к пистолету, но почему-то не взял его…

– Видимо, после того, как услышал, что он побывал в Евиных руках, – хмыкнул Новицкий. – Если так, то мне все ясно!

И Петр, и Ева, и Батыр прореагировали на это заявление одинаково – изумленно уставились на Новицкого, и тот пояснил:

– Дусика убили из другого пистолета. Тоже «браунинга-стандарт», но не из того, который менты нашли в кадке.

– Как не из того? – переспросил Петр. – Экспертиза показала, что из него производился выстрел незадолго до обнаружения трупа, и в обойме не хватает как раз одного патрона…

– Ну и что? Из пистолета выпустили пулю и спрятали его в кадке с пальмой. Потом убийца взял другой «браунинг» и застрелил им Дусика.

– Два вопроса, – тут же подключился Петр. – Первый – как убийца проник в подъезд незамеченным? И второй – зачем такие сложности?

– Отвечаю. В подъезд он не проникал, а застрелил Дусика через окно на лестничной клетке. Ну а остальную кашу заварил для того, чтобы подставить Еву.

– Тогда кто засунул в кадку пистолет?

– Дусик.

– Ни черта не поняла! – воскликнула Ева. – Изложи свою версию подробнее и в доступной для средних умов форме.

– Излагаю, – кивнул Вульф. – Итак. У Дусика, как нам известно, был таинственный друг, которого все посчитали новым его любовником, хотя, на мой взгляд, это был скорее подельник. Вместе они собирались провернуть какое-то дело, сулящее огромные барыши. Для осуществления задуманного им пришлось бы кого-то убить. Когда Дусик узнал от Батыра о пистолете, на котором имеются твои отпечатки, мальчик смекнул, что может при его помощи отомстить тебе, убрав с дороги (продюсер Гоша успешно тебя раскручивал и в других подопечных не очень нуждался). Дусик взял «браунинг», сделал из него выстрел (в воздух или в человека – пока не знаю, но раз нет трупа, получается, что убить им кого-то не успели) и направился к тебе домой. Его впустили в подъезд. Подельник остался снаружи. Он обогнул дом с торца и встал под окнами подъезда, спрятавшись за мусорными баками. Дусик стал тебя ждать. Думаю, время поджимало, поэтому он и спрятал пистолет в пальму, однако, прежде чем уйти, решил посоветоваться с подельником, правильно ли он поступил. Для этого ему пришлось приоткрыть окно (телефона при нем не было) и высунуться наружу. Вот тут подельник его и застрелил. Не знаю, сразу ли он планировал убрать Дениску или это было спонтанное решение, никакой роли это не играет. Смертельный выстрел был сделан. Дусик покачнулся, схватился за ручку рамы, она поехала на него и захлопнулась. Денис упал на диван. Тут ты его и застала.

Вульф замолчал, ожидая реакции, которая последовала незамедлительно.

– Чушь какая-то! – бросила Ева. – Будь так, убийцу бы хоть кто-нибудь увидел – у нас оживленный двор. Да и выстрелов никаких не было!

– Пистолет был с глушителем, – пожал плечами Вульф. – А то место, где, по моему разумению, убийца стоял, со двора не просматривается – мешают мусорные бачки и башня детской площадки. Я проверил.

– Так вы с мордоворотами для этого двор утюжили?

– Вообще-то я искал гильзы, но убийца оказался не таким дураком, чтобы их оставить, – подобрал.

– А насчет того, кто он, этот убийца, версии есть?

– Нет, – кратко ответил Новицкий, но на Чена посмотрел совсем даже неоднозначно. – А у тебя? – спросил он у Евы.

Она пожала плечами, но тут к ней обратился Петр:

– Почему вы не скажете отцу о Славе?

Она вновь повела плечиком, давая понять, что красивая женщина имеет право на забывчивость, но Вульф заинтересовался:

– Что там со Славой?

– Денис, умирая, велел мне найти Славу, – ответила Ева небрежно.

– Как это звучало дословно?

– Так и звучало. Найди, говорит, Славу.

– Все?

– Да… То есть нет. Еще добавил, что настоящего… – Она нахмурила свои изящные брови. – А что Дусик имел в виду, я понятия не имею! Может, бредил…

– Да нет, не бредил, – сказал Вульф задумчиво. – И я, кажется, понимаю, что значат его слова… – Он покивал головой, будто соглашался сам с собой. – Надо найти настоящего Славу…

– Слава – это имя Денискиного подельника? – полюбопытствовала Ева.

– Нет.

– Нет? – изумилась она. – Но кто же он, этот мужик?

– Слава не мужчина.

Ева непонимающе посмотрела на отца, а он, вместо того чтобы пуститься в объяснения, вытащил из кармана пиджака фотографию и бросил ее на столешницу со словами:

– Вот он, Слава!

Петр посмотрел на снимок, и глаза его расширились от удивления. На фотографии была запечатлена женщина, которую он прекрасно знал.