Читать книгу "Пол и характер"

Глава VII Логика, этика, «Я»

…Основное различие между живым и мертвым заключается в том, что первое можно дифференцировать на неоднородные, тяготеющие друг к другу части, тогда как оформленный кристалл всегда однороден.

…Чувства и ощущения животного обладают, по всей вероятности, у каждого индивидуума особой окраской, особенным характером, присущими не только его классу, роду, виду, породе, семье, но и отличающими одно существо от всякого другого. Физический эквивалент этой специфичности ощущений и чувств каждого животного представляет собой идиоплазму. Соображения, приведшие к теории идиоплазмы, допускают возможность эмпирического характера и у животных. Охотник, имеющий дело с собаками, коннозаводчик, знающий лошадей, сторож, присматривающий за обезьянами, – все они признают не только особенности у каждого отдельного животного, но и постоянство в их поведении. Из этого можно вывести нечто большее, чем простое свидание «элементов».

Но далее если допустить психический коррелятор идиоплазмы животных, то это не имеет ничего общего с умопостигаемым характером, который мы предполагаем у человека. Тут молено провести следующую параллель: умопостигаемый характер человека так же относится к эмпирическому характеру, как память к узнаванию. Совпадение имеется и здесь: в обоих случаях в основе лежат структура, форма, закон, космос, равный себе при смене содержания.

Я вкратце изложу здесь соображения, благодаря которым можно предположить у человека существование такого нуменального трансэмпирического субъекта. Соображения эти вытекают из основ этики и логики.

В логике все сводится к отысканию истинного значения принципа тождества и противоречия; споры о преимуществе их друг перед другом, об истинной форме их выражения не имеют отношения к настоящему вопросу.

…Кто в законах тождества и противоречия видит бессодержательность, тот сам виноват, ибо искал в нем обогащения своего запаса положительных знаний, принцип же этот не дает познания, являясь мерилом мышления вообще. Это мерило само по себе не есть акт мышления, и норма мышления не может находиться в самом мышлении. Закон тождества не увеличивает запаса наших знаний, а впервые дает ему основу. Принцип тождества – это или все, или ничего.

…Чисто логического мышления без психологии не бывает: обратное почиталось бы чудом. Только божество, согласно нашему о нем представлению, может мыслить чисто логически. Человеческое мышление – одновременно логическое и психологическое, так как человек наделен не только разумом, но и чувственностью. Критерием психологических актов мышления является логичность. Обсуждая что-либо вдвоем, два человека имеют в виду понятие, а не те индивидуальные представления, которые различны у каждого индивидуума. Понятие – это ценность, посредством которой изменяются разнообразные индивидуальные понятия. Как именно психологически возникает общее представление – этот вопрос не имеет никакого отношения к природе самого понятия. Характер логичности приобретается понятием не благодаря опыту, ибо опыт в состоянии создать лишь неустойчивые образы и в лучшем случае – неопределенные представления. Самую специфичность понятия, не основанную на опыте, составляет абсолютное постоянство и абсолютная однозначность, сущность, как говорит «Критика чистого разума», и «того скрытого в тайниках человеческой души искусства, тайну которого мы едва ли выпытаем у природы. Но без всяких прикрытий поставим ее перед глазами человечества». Это абсолютное постоянство, эта однозначность не принадлежат к метафизическим сущностям, и нельзя назвать вещи постольку реальными, поскольку они являются содержанием понятия. Понятие – норма сущности, но не существования.

…Логические аксиомы – суть принципа всякой истины. Они основывают бытие, к которому направляются познания. Логика есть закон, которому надо подчиниться, и только тогда человек вполне логичен – он является самим собой. В познании он обретает самого себя.

Всякое заблуждение чувствуется как вина. Поэтому человек не должен заблуждаться. Он должен найти истину и может найти ее. Обязанность познания ведет к возможности обрести его, к свободе мышления и к надежде на победу познания. Нормативность логики доказывает, что мышление человека свободно и может достигнуть своей цели.

* * *

Что касается этики, то я буду короче, так как исследование это всецело покоится на моральной философии Канта. Последние логические дедукции и постулаты были проведены в некоторой с ней аналогии. Глубокая умопостигаемая сущность человека – это есть то, что не подчинено закону причинности и свободно выбирает между добром и злом. Это то, что проявляется в сознании виновности и раскаяния. Объяснить иначе эти последние явления никто еще не был в состоянии, как не удавалось еще никого убедить в том, что он должен был поступить так, а не иначе. В долженствовании и здесь лежит залог возможности. И если далее человек прекрасно понимает все причинные факторы, приведшие его к какому-либо поступку, то он все же будет настаивать на том, что его умопостигаемое «я» свободно и могло поступить так, как оно этого хотело.

Единственно мыслимая этика заключает в себе правдивость, чистоту, верность, искренность по отношению к самому себе.

…Логика и этика совершенно тождественны в своей основе: они представляют собой долг по отношению к самим себе. Они сливаются в высшей ценности истины, отрицанием которой в одном случае является заблуждение, а в другом – ложь. Истина же едина. Этика обусловливается логикой, логика представляет одновременно этический закон. Проблемой человека является не только добродетель, но и разум, не только святость, но и мудрость. Соединение всего этого обусловливает совершенство.

Однако из этики нельзя вывести строго логических доказательств бытия какого-либо предмета. Хотя этика и является логической заповедью, но все же не в том значении, в каком логика есть заповедь этическая. Логика раскрывает перед человеком осуществление «я» как абсолютное бытие, тогда как этика только требует этого осуществления. Этика относится к логике, как к основному своему требованию.

Знаменательно место в «Критике чистого разума», где Кант видит в человеке некоторый член умопостигаемого бытия («Долг! О возвышенное, великое слово!»). Можно с полным основанием спросить, откуда Кант знает, что моральный закон исходит от личности? Кант на это отвечает, что другого, более достойного происхождения он не может иметь. Он не доказывает в дальнейшем положении, что критический императив есть закон, данный нуменом. Для него эти два понятия связаны между собой с самого начала. Такова природа этики. Она требует свободных действий умопостигаемого «я» – вне всяких эмпирических наслоений. И только тогда этика в состоянии осуществить свое бытие в чистом виде, о котором говорит нам логика как о чем-то существующем. Кант свою теорию монад, теорию душ ставит выше всякого другого блага. Он желает выдвинуть ее научные ценности в теории «умопостигаемого характера», которую ошибочно считали новым открытием Кантовской философии.

Что долг существует только по отношению к себе – это ясно для Канта еще с ранней молодости, когда он впервые почувствовал побуждение ко лжи.

…Не знает гетерономии только меньшинство – люди гениальные. Некоторые, хотя бы мысленно, оправдывают свои поступки перед кем-либо другим – Бог ли это или человек, которого любят, уважают, боятся. Такие действия формально согласуются с законом нравственности.

Что человек ответствен только перед собой – это Кант доказал своей жизнью, свободной далее во всех мелочах. В этой теории своего учения он не допускал никаких противоречий. Но его молчание сделало его этику малопонятной. Все стремления ее заключаются в том, чтобы воплем толпы не заглушить внутреннего голоса. Это единственная этика, интроспективно-психологически приемлемая.

Из этого места его антропологии можно свободно заключить, что у Канта в его личной жизни был момент, который предшествовал его «обоснованию характера». Кантовская этика родилась именно в тот момент, когда его осветил яркий луч сознания: «я ответствен только перед собой», «я никому не должен служить», «я не имею права забыться в работе! я один! я господин самому себе!»

«Две вещи наполнят душу изумлением и благоговением, чем чаще и длительнее мысль покоится на них: это – звездное небо надо мной, нравственный закон во мне. Ни того ни другого мне не надо искать или предполагать вне предельности, в тумане. Я вижу их пред собой и непосредственно связываю это с сознанием моего существования. Первое связано с тем местом, которое я занимаю во внешнем чувственном мире, и расширяет эту связь в нечто необозримо великое, где миры встают за мирами, где системы складываются в системы, расширяясь при этом на беспредельные времена периодического движения, возникновения и продолжения. Второе имя – незримо связано с моим «я», с моей личностью и переносит меня в мир, обладающий бесконечностью и ощущаемый только разумом. С этим миром я познаю свою связь, не случайную, как там, а необходимую и всеобщую.

Первый взгляд на бесчисленное количество миров как будто уничтожает мое значение как существа, как плоти, которую снова должно вернуть планете (простой точке вселенной), – материи, образовавшей меня, после того, как эта материя жила короткое время, наделенная жизненной силой. А второй взгляд, наоборот, возвышает мою ценность как ценность интеллектуальной единицы: в личности моей нравственный закон открывает жизнь, независимую от плоти и от всего остального мира, по крайней мере, постольку, поскольку это можно вывести из целесообразного определения моего существования этим законом, – определением, которое не ограничивается условиями и пределом этой жизни, а уходит в бесконечность».

Таково наше понимание «Критики практического разума». Человек одинок во всем мире, совершенно одинок. Он живет ради себя, он сам есть цель своей жизни. Он высоко поднялся над необходимостью, умением и желанием быть рабом, а социальная этика и общество людей где-то далеко-далеко потонули под ним. Он один. В нем живет закон, а не произвол, он требует от себя вечности этому закону, закону собственного «я». Он хочет быть только законом, не задумываясь над будущим. В этом заключается потрясающее величие: нет смысла, ради которого он повинуется закону, нет ничего возвышающегося над ним, над единственным. Человек слепо идет за категорическим, неумолимым императивом в нем. «Искупления, отдыха, отдыха от врага, от мира, лишь бы не эта бесконечная борьба!»[12]12
  Восклицания Шопенгауэра и Вагнера.


[Закрыть] – восклицает он и ужасается: в жажде искупления – трусость, в молящем «довольно» – бегство человека, осознавшего свою слабость в борьбе. «К чему?» – кричит он всему миру и краснеет. Он чувствует, что жаждет счастья, признания борьбы со стороны, хочет, чтобы его вознаградили за нее.

Кант – одинокий человек, он не смеется, не танцует, не рычит, не ликует: мир слишком глубоко молчит, чтобы ему надо было шуметь. Его долг внушает ему не бессмыслицы маленького мирка, а смысл вселенной. Такому одиночеству сказать свое «да» – вот в чем нравственность и дионисовский элемент в философии Канта.

Глава VIII Проблема «Я» и гениальность

…Каждый истинно выдающийся человек ощущает свое «я». Кто отрицает свое «я», тот не может быть выдающимся человеком[13]13
  Этим я не намерен сказать, что человек, признающий свое «я», – гений.


[Закрыть].

…Каждый выдающийся человек непременно пережил в своей жизни момент, когда он с уверенностью почувствовал свое «я»[14]14
  То, что выдающиеся люди в состоянии уже рано (даже с четырехлетнего возраста) любить, это мы рассмотрим еще в отдельности.


[Закрыть]. Чем богаче духовно человек, тем раньше наступает этот момент. Сравним для доказательства признания трех гениальных людей, различных между собой.

Жан Поль говорит в автобиографическом наброске «Правда из моей жизни»: «Я никогда не забуду момента рождения во мне самосознания. Я никому не говорил об этом, но я прекрасно помню время и место этого зарождения. Как-то раз перед обедом еще маленьким ребенком я стоял в дверях нашего дома и смотрел на укладку дров, как вдруг озарил мою душу внутренний свет: «Я есть!» Я впервые и навеки увидел самого себя. Нельзя здесь допустить обмана памяти. Чужие рассказы не могли смешаться здесь с различными глубоко затаенными переживаниями души, новизна которых только и могла запечатлеть в памяти мельчайшие обыденные подробности».

О подобных же переживаниях, очевидно, рассказывает и Новалис в «Фрагментах смешанного содержания».

«Осветить совершенно этот факт – невозможно: его надо испытать. Это явление высшего порядка и предназначено оно только выдающемуся человеку. Но люди должны пытаться чем бы то ни было вызвать этот факт. Философствование представляет основу всех других откровений, философствование – это самоанализ, претворение эмпирического «я» в высшее – идеальное. Шеллинг в VIII главе своих «Философских писем о догматизме и критицизме», большинству мало известных, рисует такое же переживание: «Все мы чувствуем потребность возвращаться из внешнего мира к своему внутреннему «я». В этом «я» в символе неизменности мы созерцаем себя в вечном. Это созерцание есть самый глубокий и чистый опыт, от которого зависит все, что мы знаем и во что верим из мира сверхчувственного. Благодаря этому созерцанию мы убеждаемся в том, что есть некоторое нечто, существование которого для нас несомненно, и что все остальное только «является», хотя мы и применяем к нему слово «существует». Это созерцание отличается тем от всякого чувственного созерцания, что оно создано свободой, и что оно незнакомо всякому человеку, подавленному могучим натиском предметного мира в такой степени, что свобода его не в силах вызвать в нем сознание. Люди, лишенные свободы самосозерцания, все же могут приближаться к ней промежуточным опытом, ощущением существования своего «я». Существует глубина сознания, которую напрасно пытаются познать и развить в себе. Это описано Якоби… Это интеллектуальное созерцание наступает тогда, когда мы перестаем быть объектом для себя и, уходя в свое «я», сливаем созерцающее «я» с созерцанием. Тогда в нас абсолютная вечность; не мы исчезаем в созерцании объективного мира, но мир исчезает в нашем созерцании.

…Каждому выдающемуся человеку знакомо это явление. Познание этого явления может прийти посредством любви к женщине – потому что человек выдающийся испытывает любовь сильнее среднего человека, – а также посредством сознания вины, ибо сознание виновности по контрасту вызывает в нем высшую сущность его, оскорбленную проступком, вызвавшим в нем раскаяние: сознание вины дифференцированнее в выдающемся человеке, чем в среднем. Явление его «я» может привести его к единению с всебытием, к созерцанию всех вещей в Боге, или же оно откроется в понимании ужасающей двойственности между природой и духом, вызывая в нем потребность в искуплении и внутреннем чуде. Независимо от способа явления «я» в нем лежит зерно определенного миросозерцания.

С момента познания «я» начинается для человека жизнь души, если даже эта жизнь прерывается периодами ужасного чувства небытия. Выдающимся людям мы приписываем, на основании личных наших соображений, высшую степень самосознания, которой нет у других людей.

Однако говорить о «скромности» гениев – ошибка. Нет выдающегося человека, не сознающего своего отличия от других (за исключением периода депрессии, когда предшествующее благоприятное о себе мнение ослабевает) и не считающегося с тем, какие богатства в нем хранятся; нет даже выдающегося человека, который не переоценивал бы себя, как Шопенгауэр, например, который ставил себя выше Канта, или Ницше, который называл своего «Заратустру» глубочайшей книгой мира.

Но великим людям чужда наглость. Наглость и самооценка представляют собой резкую противоположность друг другу, и их смешивать не следует. Человек нахален в той мере, в какой он лишен самооценки. Наглость – это способ, при помощи которого можно насильственно поднять свое самосознание, обесценивая достоинство другого. Поэтому она приводит иногда к сознанию своего «я». Речь идет о физиологической наглости, умышленная же наглость может проявляться и выдающимися людьми по отношению к низким личностям, ради поддержания собственного достоинства.

У всех гениальных людей существует непоколебимая вера в обладание душою. Доказательства излишни для носителя этого сознания. Следовало бы отрешиться от обыкновения видеть теолого-пропагандиста в каждом человеке, который говорит о душе как о сверхэмпирической реальности. Вера в существование души не есть обман духовенства и не суеверие. Художники и даже атеисты, как Шелли, твердо говорят о своей душе, не зная ни философии, ни теологии. Они говорят о ней как о чем-то известном. Допустима ли мысль, что они употребляют слово «душа», не вкладывая в него реального значения?

…Гениальность и универсальность тесно связаны между собой. Для гениального человека нет в мире того, к чему бы он не чувствовал фатально близкого отношения. Гениальность, как универсальная апперцепция, включает в себя совершенную память и абсолютную вневременность. Но для постижения чего-либо надо с ним иметь нечто родственное. Гений является в своем «я» центральным пунктом, «синтезом» многообразия в человеке.

Поэтому «я» и представляет собой универсальную апперцепцию, причем гениальный человек включает в себя всю вселенную; гений – это живой микрокосм.

…Гений постигает смысл частей, исходя из идеи целого. Вот почему оценка его соответствует этой идее и почему все идеи для него не функции времени, а выражение вечной и великой мысли. Поэтому только глубокий человек гениален. Гений творит из цельного своего «я», заключающего в себе весь мир, и поэтому все имеет для него значение, является символом. Синева неба, дыхание человека, змея как рептилия – все это для него больше, чем просто таковое. Если собрать вместе все мировые научные открытия и приписать их одному человеку, то все же это не будет доказывать его гениальность.

Ученый смотрит на явления как на все то, что представляется его чувственному восприятию, гений же видит их в полном их значении.

…Беспредельность вселенной находит себе отклик в бесконечности в груди гения. Вея полнота мира, хаос и космос живут у него в душе.

Гениальным можно назвать человека, который находится в сознательной связи с мировым единством. Истинно божественное в человеке – это и есть гениальность.

Душа человека как микрокосм – самая глубокая идея философов эпохи Возрождения. Следы ее можно найти также у Платона и у Аристотеля, но со смертью Лейбница она исчезла с горизонта нового мышления.

Итак, гениальность – это идея, к которой одни становятся ближе, другие – дальше; все люди гениальны, и нет абсолютно гениального человека.

«Моральный закон» и «звездное небо», бесспорно, неведомы им. Источник этого находится в человеческой душе, которая полнотой своей может все созерцать, потому что она и есть все: «звездное небо» и «моральный закон», в сущности, представляют собою одно и то же. Универсализму категорического императива соответствует универсализм вселенной, бесконечность вселенной – только символ бесконечности нравственного хотения.

…Человек – это единственное существо в природе, имеющее отношение ко всему, без исключения, в мире.

Тот человек, у которого эти отношения достигли ясности и интенсивности сознания, – гениален. Но тот, кто испытывает возможность интереса ко всему, но который занят только немногим, – просто человек. Лейбниц высказывает то же самое, когда говорит, что низшая монада – то же зеркало мира, но что сами мы не сознаем этого. Гений в универсальности своей сознает весь мир. И обыкновенный человек заключает в себе весь мир, но не доведенный до творческой сознательности. Гениальный человек, в сознательной связи с бытием всей вселенной, является актуальным микрокосмом, негениальный же находится с бытием всего мира в пассивной связи и представляет микрокосм потенциальный. Только в гениальном человеке полная человечность находит свое выражение.

Человек есть все и является средоточием всех законов, он свободен и от всего в мире независим. Гений никогда ни о чем не забывает, так как забвение доказывает подчиненность времени, гений же, согласно сказанному ранее, свободен. Гений, с полным сознанием бессмертия, любящий все вокруг себя и вне себя, есть самый мудрый и самый свободный человек. Но вместе с тем он и самый нравственный человек, ибо он сильнее других страдает под гнетом бессознательного, хаотического, фатального.

Но какова нравственность выдающихся людей по отношению к другим людям? Гениальный человек во всем верен себе, но часто окружающие его не в состоянии следовать за его полетом и приписывают ему многое такое, чего они просто не поняли в нем.

…Выдающийся человек не поддается чужому мнению, не сливается с чужим «я», так как его собственное «я» резко отлично от другого «я». Сознательная ложь, пассивное отношение в каком-либо случае на всю жизнь гнетут его.

Мучительнее всего для гения раскрыть бессознательную ложь по отношению к себе или другим. Обыкновенные люди, потонувшие во лжи, не понимают этой потребности истины.

…Но требовательное отношение к самому себе ничуть не исключает исполнения долга по отношению к окружающим. Истина едина.

…Но в чем состоит долг по отношению к ближним – об этом создалось множество крайне ложных представлений.

Оставим пока в стороне теоретические системы этики, которые считают руководящим принципом прогресс человеческого общества. Нравственность человека по большей части определяют чувством сострадания, «добротой человека».

…Если придавать состраданию нравственное положительное значение, то моральная оценка касается не действия и чувства, не поступка, а аффекта, который по природе своей не подлежит рассмотрению с точки зрения цели.

…Сострадание не может быть целью какого-либо поступка, но может явиться признаком известного душевного склада. Нравственность создает только знание цели, сознание ценности в противовес всему неценному. За исключением Платона и Канта, Сократ был единственным философом, признавшим эту истину. Сострадание – это алогическое чувство, и поэтому не может требовать уважения, а в лучшем случае возбуждает симпатию.

Нравственное отношение человека к другим людям выражается отнюдь не в непрошеной помощи его, а в умении уважать и охранять границы одиночества, поставленные другим лицам. «Только человеку мы выказываем уважение», – говорит Кант. Ему принадлежит великое открытие, состоящее в том, что никто – ни один человек – не может употреблять своего умопостигаемого «я» как средства к цели.

«Каждая вещь, подчиненная нашей власти, может служить нам как простое средство; только человек, как и каждое разумное существо, является самоцелью».

Но каким образом выказываю я презрение или уважение человеку? Первое – моим игнорированием его, второе – моим вниманием. Как пользуюсь я им как средством к цели, и как я уважаю в нем самоцельность его? Когда я вижу в человеке звено цепи обстоятельств, связанных с моими действиями, то он является для меня лишь средством к цели. А уважаю я его тогда, когда стараюсь познать и постичь его. Только человек, не поддающийся влиянию гнева и стремящийся понять своего ближнего, поступает истинно бескорыстно. Он поступает тогда нравственно, так как побеждает в себе главное препятствие к пониманию ближнего, а именно: себялюбие.

…Чем выше стоит человек, тем требовательнее он по отношению к самому себе в смысле понимания чужих мыслей.

Человек недаровитый не сомневается в том, что ему все понятно. Часто он не в состоянии воспринять духовного содержания, обращенного к нему через художественное произведение или философскую систему.

Он может подняться до отношения к вещам, но не до размышления о творце их. Гений – в качестве человека, достигшего сознания своего собственного «я», – в состоянии различить своеобразие других людей и их «я» даже тогда, когда сами они не дошли еще до сознания его. Только человек, чувствующий в ближнем, как и в себе, центр мира, не станет смотреть на человека как на средство к цели. Прозревать, согласно, кантовской этике, в каждом человеке личность – значит уважать его.

…Это мост, соединяющий нравственное отношение к себе и к другим.

…Однако в ком есть свое «я», тот не может не признать такого же «я» и в другом. Только сумасшедший или преступник-зверь не признает никого, кроме себя. Практического солипсизма не существует. Только человек, лишившийся ядра своей сущности, относится к ближнему не как к личности.

Сильнее всего человек сознает свое «я» среди других людей. Поэтому в присутствии других человек более горд, чем в одиночестве.

И еще: убить себя – значит убить весь мир. Убить другого – самое ужасное преступление, потому что в другом убито свое собственное «я».

…Человек должен сознавать свое высшее «я», равно как и наличность «я» у каждого ближнего. Гениальный человек, сливаясь со всем миром, больше всех страдает вместе с людьми и тут становится ясным, «что к познанию мира ведет только сострадание». Гений страдает за всех и еще страдает от своего сострадания.

Мне кажется, что гениальность как высшая нравственность вполне доказана со всех точек зрения. Оставаясь всегда верным себе, гениальный человек одновременно есть самый одинокий и самый общительный человек. Гений раскрывает нам идею человека, на всю жизнь объявляя человека субъектом, для которого объектом служит вселенная.

Только сознание и еще раз сознание – само по себе нравственно. Все, что бессознательно, – безнравственно, все безнравственное – бессознательно.

…Гениальность никогда не бывает завершенным фактом, так как она есть внутренний императив. Гениальный человек не употребляет по отношению к себе определения «гений», потому что гениальность не есть полное осуществление идеи человека и высшая нравственность, стало быть, – долг каждого. Утверждая в себе вселенность, человек становится гением. Взяв на себя гениальность, гениальные люди приобщаются к величайшему блаженству и величайшему несчастью. Человек тогда гениален, когда он этого хочет, хотя слова эти и звучат парадоксом.

Если бы, однако, люди, которым титул гения кажется соблазнительным, поняли, что они должны были бы взять на себя, что гениальность и универсальная ответственность – однозначащи, то большая часть желающих приобрести гениальность отказалась бы от нее.

В зависимости от этих причин много гениальных людей сошли с ума, ибо души их оказались недостаточно сильными, чтобы они могли вынести весь мир на своих плечах. Тем легче пасть, чем выше стал человек. Гений, теряющий рассудок, не хочет быть гением и, вместо нравственности, жаждет счастья. Всякое безумие рождается из невыносимости страдания, отовсюду освещенного сознанием…