Читать книгу "Пол и характер"

Вовсе не так смешно высказанное Э. Краузе мнение, что самосозерцание «я» вполне выполнимо, как об этом думает Мах, а за ним и многие другие, которым нравится у Маха именно эта шутливая иллюстрация философского «Много шума из ничего».

«Я» – это основание специфического тщеславия женщины. Мужское тщеславие есть проявление воли к ценности.

Устранение всякого сомнения у других людей в достижимости этой ценности – вот объективная форма и чувствительность мужского тщеславия. То, что дает мужчине ценность и вневременность, – это его личность.

Личность есть высшая ценность, которая не тождественна цели, ибо, по выражению Канта, она «не может быть замещена никаким эквивалентом», «она выше всякой цены и поэтому совершенно устраняет возможность эквивалента».

И эта ценность есть достоинство мужчины. Женщины не имеют никакого достоинства, вопреки мнению Шиллера; пробел этот постарались заполнить, изобретя слово «дама». Их тщеславие направляется, вполне естественно, на сохранение, усиление и признание своей телесной красоты, то есть сводится к высшей женской ценности.

Таким образом, тщеславие «Ж» есть, с одной стороны: известное расположение к своему телу, расположение, присущее только «Ж», чуждое самому красивому (мужественному) мужчине[19]19
  Отметьте, многие так называемые красивые мужчины наполовину женщины.


[Закрыть]. Это радость своего рода, и она проявляется даже у самой некрасивой девушки, когда она любуется собой в зеркало, трогает себя, испытывает ощущение своих отдельных органов тела.

И тут же вспыхивает в ее голове яркая мысль, что все эти прелести будут принадлежать мужчине.

Все это доказывает еще раз, что женщина может быть одна, но одинокой она никогда не может быть. С другой стороны, тщеславие женщины проявляется в том, что у нее существует потребность вызывать удивление своим телом, делать его предметом желания со стороны возбужденного в половом отношении мужчины. Эта потребность столь сильна, что есть женщины, которые довольствуются вполне только удовлетворением этой потребности; их удовлетворяет восхищение и вожделение мужчин, зависть других женщин; этого для них вполне достаточно; других потребностей у них нет.

Итак, внимание, всегда обращенное на других, – вот женское тщеславие; женщины живут мыслью о других. Именно это служит основанием для женской щепетильности. Если кто-либо найдет женщину безобразной, то женщина навеки не забудет этого. Сама она никогда не признает себя некрасивой; в крайнем случае, она согласится признать себя малоценной. Но и к такому печальному признанию склоняется она только тогда, когда другие женщины одерживают над ней победу в борьбе за мужчину.

Такой женщины, которая нашла бы себя в зеркале некрасивой и непривлекательной, – такой женщины нет.

Собственная безобразная внешность у женщины никогда не бывает так реально мучительной, как у мужчины. Женщина до конца старается разубедить себя и других в этом. Где причины подобного тщеславия женщины? Причина – это отсутствие у женщины «я», отсутствие того, чему человек придает абсолютную ценность, отсутствие самоценности.

Вполне естественно, что женщина как существо, лишенное самоценности для себя, старается приобрести свою ценность для других посредством превращения себя в объект изучения с их стороны, в объект восхищения и вожделения.

Единственное в мире, имеющее абсолютную ценность, это – душа.

«Вы лучше многих птиц», – говорил Христос людям. Не та точка зрения, которая служит исходной для оценки своего «я» у всякого существа, обладающего «я», служит точкой зрения для женщины при оценке самой себя. Эта точка зрения: насколько человек был верен своей личности, насколько он был свободен.

Но если женщина всегда и без исключения ставит себя на ту высоту, на которой стоит ее муж; если она только через посредство своего мужа или любовника приобретает ценность, так что она не только социологически и материально, но и по существу тесно связана с браком; если все это так – то отсюда один вывод: у нее отсутствует самоценность человеческой личности, сама по себе она не обладает никакой ценностью.

Женщины всегда выводят свою ценность из других вещей: из своих денег, своего имущества, числа и роскоши своих нарядов, яруса своей ложи в театре, своих детей, но прежде всего из своего почитателя, своего мужа; и на что всегда под конец ссылается женщина в споре с другой и чем она действительно старается наиболее глубоко задеть и вернее поразить свою собеседницу, это указание на более высокое социальное положение, большее богатство, значение и титул мужа, большую моложавость и большее число его поклонниц; между тем мужчине, и прежде всего им самим, вменяется в величайший позор ссылаться на что-либо постороннее и отстаивать свою ценность от всех на нее нападок чем-нибудь посторонним.

Что «Ж» не имеет души, можно доказать далее следующим обстоятельством. Тогда как (согласно с известным рецептом Гете) невнимание со стороны мужчины вызывает у «Ж» сильнейшее желание произвести на него впечатление – только в этом и заключается ведь весь смысл и вся ценность ее жизни; для «М» женщина, которая обходится с ним недружелюбно, становится уже антипатичной. Ничто не может сделать «М» таким счастливым, как любовь девушки; даже если она и не смогла сразу привлечь его к себе, то все равно опасность воспламениться для него весьма велика. Для «Ж» любовь мужчины, который ей не нравится, есть только удовлетворение ее тщеславия или пробуждение ее дремавших желаний. Женщина всегда обнаруживает притязание на всех мужчин, которые только существуют на свете. То же самое можно сказать и о характере дружбы между представительницами одного и того же пола, – в ней есть всегда элемент полового характера.

Взаимоотношение – единство эмпирически существующих промежуточных ступеней – определяется их положением между «М» и «Ж». Чтобы и здесь привести пример применения нашего принципа, укажем на следующий случай: тогда как всякая улыбка на устах девушки легко восхищает и воспламеняет «М», женственные мужчины интересуются и замечают действительно часто только тех женщин и мужчин, которые не обращают на них никакого внимания, подобно тому, как «Ж» тотчас оставляет поклонника, в котором она уверена и который, таким образом, уже не может более повысить ее самоценности. Поэтому-то и привлекает женщину только такой мужчина и в браке она остается верной только тому, кто пользуется и у других женщин таким же успехом, как и у них, – так как, в противном случае, они уже не могут придать ему никакой новой ценности и противопоставить свое суждение суждению остальных. У настоящего мужчины происходит это как раз наоборот.

Бесстыдство, как и бессердечие женщины, выражается в том, что она рассказывает и, главное, как именно рассказывает, о том, что она любима. Мужчина чувствует себя пристыженным, когда он любим, потому что ему это дарят, он делается пассивным, связанным, вместо того чтобы самому дарить, быть активным, свободным; и он сознает ведь, что сам он, как целое, никогда не заслуживает вполне любви; ни о чем он не будет стараться так глубоко молчать, как об этом, даже если он и не думал вступать с самой девушкой в интимную связь и ему нечего далее было бы бояться ее скомпрометировать. Женщина хвалится тем, что она любима, хвастает этим перед другими женщинами, чтобы возбудить в них чувство зависти. Женщина воспринимает влечение к ней другого человека совершенно не так, как мужчина, она понимает это не так, как признание ее действительной ценности, не как глубокое понимание ее существа, а как наделение ее тем значением, которого у нее раньше не было, – как дарованье ей того, что служит для нее легитимацией перед другими и что впервые дает ей бытие и сущность.

Этим объясняется также и та невероятная, затронутая уже в одной из предыдущих глав, способность женщины помнить комплименты, хотя бы они и были сделаны ей еще в дни ее ранней юности. Эти комплименты и наводят ее на мысль о собственной ее ценности, и потому женщины требуют от мужчин, чтобы они были «галантны». Галантность является самой подходящей формой для наделения женщины ценностью, и насколько дешево стоит она мужчине, настолько дорога она женщине, которая никогда не забывает ни одного выражения лести и до самой старости питается самыми пошлыми любезностями. Обыкновенно каждый помнит только то, что для него имеет какую-нибудь ценность; а если это так, то становится понятным и то обстоятельство, почему женщины обладают такой прекрасной памятью на комплименты. Последние представляют из себя нечто такое, что придает женщине известную ценность, потому что в ней самой не заложено природного масштаба для оценки, она не чувствует в себе никакой абсолютной ценности, которая не считается ни с чем, кроме себя самой. И даже явление ухаживания, «рыцарства» может служить доказательством того, что в женщине нет никакой души; ведь когда мужчина галантен по отношению к женщине, он тем самым показывает, что он менее всего видит в ней душу и самостоятельную ценность; он не уважает, а унижает ее наиболее беспощадным образом именно там, где сама она чувствует себя возведенной на недосягаемую высоту.

Как аморальна женщина, можно заключить из того, что она тотчас же забывает о совершенной ею безнравственности, и мужчине, если он взялся за воспитание этой женщины, приходится все время напоминать ей об этом; тогда она может внезапно поверить, в силу особого рода женской лживости, что она поступила нехорошо, и, таким образом, обмануть этим и себя, и мужчину. Мужчина же, наоборот, ничего не помнит так сильно, как те случаи, когда он оказывался виновным. В этом случае память опять выступает как явление моральное. Простить и забыть – это одно и то же, но никак не «простить и понять». Кто вспоминает свою ложь, тот упрекает себя в ней. То, что женщина не обвиняет себя в низости, совпадает с тем, что она на самом деле никогда не сознает ее и, не имея никакого отношения к нравственной идее, о ней забывает. Поэтому ясно, что она не отрицает. Многие считают женщину невинной и даже более нравственной, нежели мужчину, так как у нее этические воззрения не составляют проблемы; но это совершенно неосновательно, потому что в действительности она, собственно, далее не знает, что такое безнравственность. Невинность ребенка тоже ведь не может быть заслугой, заслугой была бы невинность старца, но ее не существует на деле.

Самонаблюдение является чисто мужским свойством; о кажущемся исключении, сводящемся к истерическому самонаблюдению многих женщин, мы еще говорить сейчас не будем, точно так же как и сознание виновности, раскаяние, самобичевание, которому подвергают себя женщины и которые являют собой замечательную имитацию настоящего чувства вины, равно как и женские формы самонаблюдения, будут рассмотрены нами в ближайших главах. Субъект самонаблюдения тождествен с субъектом морализующим: он постигает психические явления только путем их оценки.

Совершенно в порядке вещей и согласно с духом позитивизма то, что Огюст Конт смотрит на самонаблюдение как на явление противоречивое и называет его «глубочайшим абсурдом». Совершенно ясно, и на это даже можно не указывать, что при ограниченности нашего сознания не могут иметь место в одно и то же время психическое переживание и особое восприятие его: только с «первичным» образом памяти (Иодль) связаны наблюдение и оценка; в этом случае это есть суждение о копии. Но среди совершенно равноценных явлений ни одно никогда не могло бы сделаться объектом и утверждаться или отрицаться, как это бывает при всяком самонаблюдении. То, что наблюдает, судит и оценивает все содержание, не может быть одним из этих содержаний наряду с другими данными. Это есть вневременное «я», которое вменяет человеку как его настоящее, так и прошлое, которое создает то «единство самосознания», ту непрерывную память, которой нет у женщин. Ибо не память, как думает Милль, или непрерывность, как думает Мах, приносят веру в свое «я», которое вне этого не имеет самостоятельного существования, а совсем наоборот: как память и непрерывность, так и благочестие и потребность в бессмертии выводятся из ценности нашего «я», причем ничего из их содержания не может стать функцией от времени и не должно подвергнуться уничтожению[20]20
  Только здесь становится вполне ясным, что душа есть та особая ценность, которая, создавая прошлое, отрицает время, как об этом уже говорилось в V главе.


[Закрыть].

Если бы женщина обладала самоценностью и волей, чтобы отстаивать эту последнюю от всех нападок, если б она также обладала только потребностью в самоуважении, то она не могла бы быть завистливой. Вероятно, все женщины завистливы; зависть же такое свойство, которое может быть только там, где отсутствуют вышеприведенные условия. Также и зависть матерей, когда дочери других женщин выходят ранее замуж, нежели их собственные, является признаком настоящей неизменности и предполагает, как, впрочем, и всякая зависть, полное отсутствие справедливости. В идее справедливости, которая заключается в применении идеи истины на практике, логика и этика соприкасаются так же тесно, как и в теоретической ценности истины.

Без справедливости нет общества; зависть же абсолютно не социальное свойство. В самом деле, женщина является совершенно не социальной; и если раньше справедливо связывали всякую идею общества с вопросом об индивидуальности, то здесь-то и можно проверить ее. Государство, политика, товарищеское общение для женщин совершенно безразличны, и женские союзы, в которые закрыт доступ мужчинам, распадаются в самый короткий срок. Семья, наконец, является совершенно не социальным явлением; мужчины, женившись, тем самым выходят из общества, в качестве членов и участников которых они до того состояли. Это было мною написано еще раньше, нежели появились ценные этнологические исследования Генриха Шурца, которые, опираясь на богатый материал, доказывают, что зачатки образования нужно искать в союзах мужчин, а не в семье.

Паскаль удивительно тонко отметил то, что человек ищет общества только потому, что он не переносит одиночества и стремится забыться. И здесь оказывается полное совпадение между прежним положением, отрицавшим у женщины способность к одиночеству, с настоящим, по которому она является существом необщественным.

Если бы у женщины было свое «я», то она обладала бы чувством собственности как по отношению к себе, так и к другим. Но склонность к воровству гораздо сильнее развита у женщин, нежели у мужчин: так называемые «клептоманы» (воры без нужды) – почти исключительно женщины. Ибо женщине понятно чувство власти и богатства, но не собственности. Женщины-клептоманки, если их застанут на месте преступления, приводят обыкновенно в свое оправдание то обстоятельство, что им вдруг показалось, что все это принадлежит им. Библиотеки, выдающие книги на дом, посещаются, главным образом, женщинами, и далее такими, которые настолько состоятельны, что в состоянии купить несколько книжных лавок; но к вещам собственным у них нет такой глубокой привязанности, как к вещам, взятым напрокат. Здесь опять определенно выступает связь между индивидуальностью и социальностью: подобно тому, как необходимо самому обладать личностью, чтобы иметь возможность признавать ее и в другом, так нужно иметь представление и о приобретении личной собственности, чтобы уметь уважать ее.

Еще теснее, нежели собственность, связано с каждой личностью имя. И здесь факты говорят так громко, что надо только удивляться, как на них в обществе обращают мало внимания. Женщин ничто не связывает с их именем. Это доказывается уже тем обстоятельством, что они, выходя замуж, расстаются со своей фамилией и принимают фамилию мужа, не придавая этому факту ровно никакого значения: о своей прежней фамилии они не жалеют ни секунды и с легким сердцем принимают новую; точно так же к мужу переходила и собственность женщин (по крайней мере, до недавнего времени), и это происходило не без причин, лежащих глубоко в самой природе женщины. Не из чего заключить, что эта перемена фамилии стоит ей какой-либо борьбы; напротив, уже любовнику и ухаживателю они позволяют давать им такие имена, какие ему только нравятся. Женщина никогда не будет жаловаться на то, что ей приходится расстаться со своей фамилией, даже в том случае, когда она принуждена выходить замуж против воли, за человека, не любимого ею; она бросает свою прежнюю фамилию, обнаруживая полнейшее к ней безразличие. Напротив, она чаще всего далее требует от возлюбленного, чтобы он дал ей новое имя, и с нетерпением ждет, когда перейдет к ней фамилия мужа – уже вследствие одной новизны этого. Но имя нужно понимать как символ индивидуальности; только у рас, стоящих на самой низшей ступени развития, как у южноафриканских бушменов, не существует, как известно, личных имен, потому что у них нет еще пока нужды в том, чтобы различать людей между собой. Женщина по существу безымянна, так как, по своей идее, она лишена личности.

В связи с этим находится еще одно важное наблюдение, которое каждый может проверить легко, обратив на него внимание. Если в помещение, где находится женщина, войдет мужчина и она заметит его или даже только услышит шаги и заподозрит его присутствие, она тотчас же становится совсем другой. С невероятной быстротой изменяются ее движения и вид. Она поправляет прическу, собирает и расправляет юбки, и все ее существо охватывается частью бесстыдным, частью трусливым ожиданием. В отдельных случаях может возбудить сомнение только то, краснеет ли она за свою бесстыдную улыбку или бесстыдно смеется над тем, что покраснела.

Но душа, личность, характер (по бесконечно глубокому и основательному пониманию Шопенгауэра) тождественны со свободной волей или, по крайней мере, наше «я» совпадает с ней, поскольку оно мыслит по отношению к абсолютному. Но раз у женщин нет своего личного «я», не может быть у них и воли. Только тот может так легко поддаваться влиянию другого человека, хотя бы даже и случайно присутствующего, у кого, подобно женщине, замечается полнейшее отсутствие собственной воли и характера, в высшем смысле этого слова; только такой человек и может находиться в функциональной зависимости от присутствия других, вместо того чтобы воспринимать его свободно. Оттого женщина – лучший медиум, «М» – ее лучший гипнотизер. Это положение дает основание и позволение не соглашаться с тем, что женщины признаются наиболее приспособленными к медицинской деятельности, ибо наиболее проницательные врачи сами признают, что главная помощь больному состояла до сих пор (и так это, конечно, и остается) в воздействии на него через внушение.

Во всем животном царстве «Ж» легче поддается гипнозу, нежели «М». А насколько гипнотические явления находятся в тесной связи с повседневными, видно из следующего: как легко «заражается» «Ж» (я уже затрагивал это в связи с вопросом о женском сострадании) смехом и плачем! Какое сильное впечатление производит на нее все, что печатается в газетах, как легко делается она жертвой глупейшего суеверия, как бросается она на каждое чудодейственное средство, которое рекомендовала ей соседка!

У кого нет характера, у того нет и убеждений. Поэтому «Ж» легковерна, не способна к критике и совершенно чужда духа протестантизма. Но хотя и каждый христианин еще до крещения рождается католиком или протестантом и хотя католицизм гораздо доступнее и понятнее женщинам, нежели протестантизм, но все-таки на одном этом основании нельзя считать католицизм религией женщин. Тут нужно, собственно, уже считаться с другим характерологическим принципом, но это уже не входит в задачу настоящего сочинения.

Таким образом, мы множеством явлений подтвердили, что «Ж» лишена души, своего «я», индивидуальности, личности, свободы, что она не имеет ни характера, ни воли. Но значение этого вывода для всякой психологии едва ли может быть достаточно оценено. Из него следует то, что психология «М» и психология «Ж» должны рассматриваться совершенно отдельно одна от другой. Что касается рассмотрения психической жизни «Ж», то тут вполне, по-видимому, можно применить чисто эмпирический метод, психологический же анализ «М» должен стремиться к «я» как высшему пункту своего строения, что и указано со всей непреложностью Кантом.

…Настоящее исследование показало, что без допущения души невозможно найти объяснения психологическим явлениям как явлениям, касающимся «М», у которого должно допустить наличие души, так и явлениям, касающимся «Ж», у которой души нет. Наша современная психология является женской психологией, и поэтому сравнительное изучение полов является особенно поучительным, почему я и рассматривал с такой тщательностью этот вопрос. В этом вопросе выступает прежде всего, что необходимо признать существование личного «я», а затем становится ясным, что в смешении мужской и женской душевной жизни (в самом широком и глубоком смысле), которое вызвано желанием обобщить эти психологии, нужно искать главную причину всех ошибок в этой области, хотя это и не сознавалось.

Возникает только вопрос, возможна ли вообще психология «М» как наука? На это можно ответить только отрицательно.

…От психологии должен отказаться каждый, кто не хочет жертвовать душой, следуя за идеализмом; кто воздвигает психологию, убивает душу. Всякая психология имеет целью из частей составить целое и показать это целое как нечто обусловленное. Но если вникнуть в дело поглубже, то с несомненностью предстанет, что первоисточником-то является целое, откуда и вытекают уже частные явления. Так, психология отрицает душу, а душа, по существу своего понятия, отрицает всякую науку о себе, душа отрицает психологию.

Настоящее исследование с достаточной определенностью высказывается в пользу существования души и против смешной и жалкой психологии без души.

…Непонятно, как могут те из исследователей, которые никогда даже не пробовали анализировать стыд и вину, веру и надежду, страх и раскаяние, любовь и ненависть, тоску и одиночество, тщеславие и щепетильность, славолюбие и потребность бессмертия, – как могут они так легко разделаться с понятием «я» только потому, что оно не воспринимается подобно цвету апельсина или вкусу щелочи? А каким образом могли бы обойтись без индивидуальности Мах и Юм при объяснении хотя бы только факта стиля?

Далее: ни один человек не будет ведь жить в комнате, сплошь покрытой зеркалами, тогда как животные никогда не боятся своего отражения в зеркале. Неужели же и этот страх перед двойником (которого, нужно сказать, женщина не знает)[21]21
  Никто еще не слышал о существовании женщин-двойников. О женщинах говорят всегда как
  о трусливом поле. Это происходит от того, что обыкновенно не делают различия между робостью и страхом. Глубокий страх понятен только мужчине.


[Закрыть] следует выводить «биологически», «дарвинистически»? Слово «двойник» у большинства мужчин вызывает сильнейшее сердцебиение. Здесь нужна глубина, а вся эмпирическая психология должна отойти на задний план. Может быть, и эти явления можно объяснить прежней стадией дикости, животности, недостатком безопасности, которую может обеспечить только цивилизация, объяснить тем, чем объясняет Мах страх у маленьких детей: пережитком в онтогенетическом развитии? Я указал на это, впрочем, с исключительной целью обратить внимание «имманентов» и «наивных реалистов» на то, что в них самих существует нечто такое, о чем…

…Наконец, как-то странно таких людей, как Паскаль или Ньютон, называть великими мыслителями и вместе с тем приписывать им множество мелких предрассудков, которые «мы» давно уже преодолели. Или, может быть, мы и в самом деле так подвинулись вперед со всеми нашими электрическими дорогами и эмпирическими психологиями по сравнению с людьми того времени? И неужели степень культуры (если только существуют культурные ценности) определяется развитием науки, которая всегда носит социальный характер, никогда не бывает индивидуальной, неповторимой и измеряется числом лабораторий и народных библиотек? Не лежит ли культура в самом человеке, а не вне его?

Конечно, можно считать себя выше даже и Эйлера – одного из величайших математиков всех времен, который однажды сказал: «То, что я делаю, когда пишу это письмо, я делал бы совершенно так же, если б находился в теле носорога». Я не защищаю этой фразы; может быть, она характерна только для математика, и живописец никогда бы ее не произнес. Но смеяться над этими словами, оправдывая Эйлера «ограниченностью его времени», не дав себе даже труда проникнуть в их смысл, – это уж, я считаю, глубоко неосновательно.

Итак, по крайней мере по отношению к мужчине, в психологии невозможно обходиться без понятия «я», хотя и сомнительно, совместима ли с этим понятием номитетическая психология в Виндельбандовском смысле, которая старается установить определенные психологические законы. Но это ничуть не изменяет нашего признания необходимости понятия «я». Возможно, что психология пойдет по тому пути, который указывался ей в одной из предыдущих глав, и сделается теоретической биографией. Но именно тогда она скорее всего поймет истинные границы всякой эмпирической психологии.

То обстоятельство, что во всяком анализе мужской психологии обнаруживается нечто неразлагаемое, неделимое, невыразимое, прекрасно согласуется с тем, что правильные явления «раздвоения» или «раздробления личности», раздвоения и умножения человеческого «я» наблюдались только у женщин. Психику абсолютной женщины можно разложить до конца; но психику мужчины не разложить до конца даже при помощи лучшей характерологии, не говоря уже об эксперименте: в нем есть основное ядро, которое не поддается уже более никакому делению. «Ж» диссоциируется и делится на части потому, что она представляет агрегат.

Поэтому так забавны и комичны рассуждения современных гимназистов (как платоновская идея) о душе женщины, о женском сердце и его мистериях, о психическом складе современной женщины и так далее. Даже акушер, кажется, должен теперь верить в душу женщины, если хочет, чтобы за ним были признаны выдающиеся способности. По крайней мере, очень многие женщины очень любят слушать рассуждения о душе женщины, хотя прекрасно сознают (в форме гениды), что все это – вздор. Женщина – сфинкс! Большую нелепость трудно придумать! Вряд ли когда-либо была высказана большая чепуха! Мужчины бесконечно загадочнее, несравненно сложнее женщин. Стоит только выйти на улицу, чтобы убедиться, что выражение каждого женского лица не представляет для вас загадки. Как бесконечно беден регистр чувств и настроений у женщины! Между тем для того, чтобы понять и разгадать выражение мужского лица, вам придется потратить немало усилий.

Наконец мы подошли к решению вопроса: параллелизм ли или взаимодействие существуют между психическими и телесными элементами? Что касается «Ж», то в ней существует психофизический параллелизм, координирующий оба ряда явлений: по мере того как женщина начинает стареть, у нее начинает замечаться исчезновение развивавшейся одновременно с половой деятельностью и служившей ее целям способности к психическому напряжению. Мужчина никогда не становится настолько стар, как женщина; упадок телесный в нем не необходимо должен сопровождаться упадком духовным; это имеет место только в некоторых случаях. Менее всего заметна старческая слабость у людей, обладающих мужественностью во всей широте ее духовного развития, – у гениев.

…Этим самым разрешается вопрос о принципиальной точке зрения на психологию полов. Но тут мы опять наталкиваемся на значительное затруднение для целого ряда прямо-таки поразительных фактов, которые, правда, самым решительным образом убеждают нас в отсутствии души у «Ж», но вместе с тем требуют объяснить одно своеобразное свойство женщины, которое, по-видимому, до сих пор еще ни для кого не сделалось серьезной проблемой.

Уже давно было замечено, что ясность мышления, свойственная мужчине, в противоположность женской неопределенности, точно так же, как и функция серьезной речи, в которой выражаются логические суждения, действуют на женщину как половой признак мужчины. Но свойством «М» должно быть то, что в половом отношении притягивает «Ж». Такое же влияние имеет на женщину стойкость мужского характера; она презирает того мужчину, который уступает другому. В этом видят, обыкновенно, нравственное влияние женщины на мужчину, тогда как на самом деле она стремится только приобрести свое половое дополнение во всех его дополняющих свойствах. Женщины требуют от мужчины мужественности и считают себя вправе презирать его и возмущаться, если он не оправдал их ожиданий в этом отношении. Если женщина заметит следы кокетства и лживости в мужчине, то, будь она сама даже лживой и кокеткой, она все-таки будет страшно раздражена и возмущена этим. Она сама может быть самой последней трусихой, мужчина же должен быть храбрым. Что это только проявление полового эгоизма, жаждущего неомраченного наслаждения своим дополнением, об этом не хотят обыкновенно далее и знать. Ни один опыт не может дать более блестящего доказательства отсутствия у женщины души, как то обстоятельство, что женщина требует всегда от мужчины души, а кроме того, поддается доброте, хотя сама и не обладает ею. Душа есть половой признак, и женщина требует его от мужчины, подобно тому и для того, для чего ей нужны мускульная сила и щекочущий ус. Сильнее всего действует на женщину воля мужчины, и она удивительно тонко узнает, когда «я хочу» мужчины является только усилием воли и аффектацией и когда – действительно решимостью. В последнем случае впечатление получается поразительное.

Как же женщина может воспринимать душу мужчины, если у нее самой нет души, как может она судить о его моральности, когда сама аморальна; как может она судить о его характере, если сама не имеет его, о воле, будучи сама лишена ее?

Вот вопросы, на которые нам предстоит дать ответ в дальнейшем изложении.

Но прежде чем приступить к этому, нужно укрепить и защитить занятую нами позицию со всех сторон, чтобы никто не мог хоть сколько-нибудь поколебать ее своим нападением.