Читать книгу "Пол и характер"

Глава IV Дарование и гениальность

Во избежание недоразумений, которые могли бы возникнуть в вопросе о гениальности, считаю уместным, прежде чем рассмотреть предмет, предпослать ему несколько замечаний.

Между гением и даровитостью необходимо провести границу. Хотя между ними признается существование связывающих переходных ступеней, но нельзя согласиться с ходячим мнением, что гений – тот же талант в повышенной степени. Гениальность имеет, конечно, разнообразные повышения и понижения, но все же эти степени не имеют ничего общего с талантом. Так, например, одаренный талантом математик может блестяще прогрессировать в своей области, не имея ничего общего с гениальностью, которая вполне оригинальна, индивидуальна и является условием изобретательности. У высоко гениальных людей может совершенно отсутствовать талант, например, Новалис, Жан Поль. Итак, гений и талант – две различные категории, между которыми лежит целый мир. Талант может передаваться по наследству, гений – никогда. Первое имущество родовое (семья Бахов), второе – индивидуальное (Иоганн Себастьян).

Посредственность вообще, и в особенности посредственность женская, совершенно не различает блестящего ума от ума гениального. У женщины нет никакого чутья гениальности, хотя на первый взгляд могло бы показаться обратное: она смешивает драматурга с актером, не видит различия между виртуозом и художником.

Блестящий и гениальный ум для них одно и то же. Ницше для них – тип гения. Однако всякое жонглерство ума, всякое изящество духа не имеет ничего общего с истинным духовным величием. Великие люди слишком серьезно относятся к самим себе и ко всему окружающему их. Люди, которые хотят блистать, лишены духовного благочестия.

Такие люди не способны углубиться в сущность бытия: им важно «блистать», и поэтому все помышления их направлены на то, что скажут другие по поводу той или иной мысли. Существуют мужчины, которые готовы жениться на совершенно не привлекающей их женщине только потому, что она нравится другим. И такой же брак существует между человеком и мыслью. К сожалению, Фридрих Ницше в своих последних произведениях как будто обращал особое внимание на те мысли, которые должны были, по его мнению, особенно задевать читателей, и часто он тщеславнее всего в тех местах, где, казалось бы, всего более независим.

Гений! Гениальность! Сколько волнения и духовно-неприятного чувства, сколько ненависти и зависти, сколько недоразумений и подражания вызывают эти явления!..

До сих пор все исследования о сущности гения носят или биологически-клинический характер, или же метафизический. Если же, однако, эти два пути не приведут нас к достижению всех целей, то это объясняется не чем иным, как погрешностями, лежащими в самой природе…

Начнем с того, насколько великий поэт сильнее и глубже вселяется в души людей, чем поэт среднего уровня. Вспомните огромное число характеров, созданных Шекспиром или Эврипидом; вспомните разнообразные фигуры, выведенные в романах Золя. Генрих фон Клейст создал Кэтхен фон Гейльбронн, в противоположность Пентезиле; Микеланджело воплотил перед нами Леду и дельфийскую Сибиллу. Однако именно Иммануил Кант и Иосиф Шеллинг, обладавшие в очень незначительной дозе изобразительным искусством, написали об искусстве самое глубокое и самое верное исследование.

Чтобы познать или изобразить человека, надо понять его. А понять его – это значит воплотиться в него. Нужно в себе самом повторить те психологические предпосылки, которые были у него, нужно сравниться с тем, чей дух хочешь понять. Плут понимает плутов, а простодушному человеку не понять мошенника с чуждой ему психологией.

Понять человека – значит быть этим человеком. Но вывод из этого, что в таком случае каждый человек должен лучше всего понимать себя, совершенно неверен. Чтобы понять себя, нужно выйти из самого себя, и для этого субъект познания должен стать объектом.

Чтобы понять вселенную, нужно выйти из ее пределов, что, однако, исключается самим понятием о вселенной. Кто поймет себя, тот поймет и мир. Дальнейшее изложение покажет глубокий смысл этих слов.

Надо признать доказанным уже и теперь, что понять глубочайшую истинную природу свою человек не в состоянии. Это – факт! Другой может понять нас, мы же сами себя – никогда. Несомненно, у этого другого должна быть доля сходства с нами, чтобы он мог сделать это сходство предметом своего рассмотрения. Он может понять себя в другом, как и другого в себе. Значит, понять себя – это быть самим собой и еще этим другим человеком. Но понимание, присущее гению, как видно из приведенных примеров, охватывает большее количество людей, чем включает понимание среднего индивидуума. Гете будто бы сказал о себе, что не существует преступления, к которому он бы не чувствовал склонности в различные моменты своей жизни. Из этого следует, что гениальный человек сложнее и многограннее человека среднего уровня и тем гениальнее человек, чем больше людей в себе воплощает он и чем живее и ярче они выражены в нем. Творчество гения всегда направлено к тому, чтобы во всех людях терять себя, сливаться с многообразием жизни, в то время как идеал философа – найти всех в себе и привести их к единству, которое, конечно, является его собственным единством.

Природа гения – природа Протея. Не следует, однако, представлять себе эту природу, как и бисексуальность, когда она в действии. Даже величайший гений не в состоянии одновременно постичь сущность всего человечества. Способность охватить многое, духовное богатство – это раскрывается у человека не сразу, а постепенно, с развитием всего его существа. Очевидно, и здесь происходит чередование закономерных периодов. По характеру эти периоды совершенно различны, но представляют повторения пройденного, переходят каждый раз в более и более высокую форму. В индивидуальной жизни человека не бывает двух совершенно одинаковых моментов. Между позднейшими и прежними периодами существует только то соответствие, какое бывает между гомологичными точками высшего и низшего оборота спирали. Многие выдающиеся люди еще в юности намечают план какого-нибудь произведения и часто, после того как мысль долго покоилась, только к старости приступают к осуществлению плана. Это все разные периоды времени, через которые проходят эти люди. Эти периоды бывают у всех людей, но с различной силой и различные по «амплитуде».

«Амплитуда» каждого периода тем резче, чем значительнее дарование человека. Часто даровитым людям еще в детстве приходилось выслушивать упрек, что они «впадают из крайности в крайность». У особенно выдающихся людей такие периоды носят часто характер кризиса. Гете говорит о «повторной зрелости» у художников; его мысль тесно связана с нашей темой.

В зависимости от резкой периодичности гения, вслед за годами яркой продуктивности наступает период полного бесплодия, когда гений себя презирает и ставит ниже любого среднего человека: его терзают воспоминания о творческом периоде. Насколько порывы восхищения сильнее у него, чем у других, настолько ужаснее его подавленность. Почти у каждого выдающегося человека наступает период полного беспощадного отчаяния, когда, замечая окружающую его жизнь, гений все же не в состоянии отдаться напряженности творчества. Тогда раздаются возгласы: «Он выдохся!» Однако не только творчество гения, но и другие свойства его, как материал, над которым он работает, самый дух его, благодаря которому он творит, подвержены смене и резкой периодичности. Иногда он склонен к науке и рефлексам, а временами к работе чисто художественной (Гете); его внимание захватывают то природа, то культура и история человечества («Заратустра» и «Невременные размышления» Ницше). Временами он мистичен, временами наивен (например, Метерлинк и Бернсон). У выдающегося человека при богатстве «амплитуды» периодичность находит свое выражение и внешним образом. Этим можно объяснить то странное явление, что у людей даровитых выражение лица гораздо чаще меняется, чем у людей средних. В разные периоды лицо их неузнаваемо изменяется. Например, сравните портреты Гете, Бетховена, Канта, Шопенгауэра в разные периоды их жизни. Можно считать физиологическим критерием дарования человека число физиономий, которыми он обладает (слово «дарование» я употребляю вместо слова «гениальность»). Люди, не изменяющие выражения лица, стоят низко в интеллектуальном отношении.

Быть может, предварительное понимание гения будет отвергнуто здесь оттого, что мы как будто с пониманием гения приписываем ему лично переживания (часто низшие) его героев. Однако надо помнить, что душа гения всегда обуреваема самыми разнообразными страстями, вплоть до самых отвратительных влечений (биография их служит подтверждением этого). Но при углублении в сущность рассматриваемого вопроса обнаружится неосновательность такого упрека. Например, Золя, изобразивший убийц по страсти, не мог бы сам совершить такого преступления, так как в нем таилось еще многое другое, кроме этого. Богатство духовного мира охраняет художника от искушения, но вместе с тем наряду с греховным влечением делает ему понятными всякого рода преступления. Таким образом одухотворяются в великом человеке и преступные склонности его.

Из присущего крупному человеку огромного числа всяческих возможностей вытекают последствия, которые возвращают нас снова к теории гениды. Мы замечаем с большей легкостью то, что есть в нас самих, чем то, что нам чуждо (в противоположном случае не было бы возможности общения людей, ибо в большинстве случаев мы даже не знаем, как часто они не понимают друг друга). Гений с большим против среднего пониманием будет больше подмечать, и вообще ему яснее другие люди, так как надо предположить, что гений воплощает в себе почти каждого другого человека вместе с его противоположностью. Необходимым условием восприятия и понимания является двойственность. На вопрос об основном условии сознания и «самоотречения» психология отвечает, что такое условие представляет контраст. Шум своей однотонностью часто вызывает сонливое состояние, и лишь двойственность служит причиной бодрствования сознания.

Как зорко ни следил бы за собой человек, он все-таки не в силах будет понять себя. Однако человек в состоянии понять другого человека, с которым у него есть сходство, но кто все-таки не совершенно сливается с ним и с кем у него столько же общего, сколько и противоположного. Итак, понять человека – значит иметь в себе и этого человека, и его противоположность.

В человеке всегда должно быть заключено два противоположных существа, чтобы он мог дойти сознанием хотя бы до одного члена этой пары. Это доказывает физиологические выводы «учения о цветном ощущении глаза». Нет человека, который мог бы воспринять синий цвет, если он не воспринимает желтого, и субъект, не различающий красного цвета, не в состоянии также различать и зеленого.

Этот закон – основной закон сознания – применим ко всей духовной жизни. Так, например, веселый человек скорее поддается грусти, чем человек ровного настроения, а меланхолика часто спасает какая-либо мания. Чем больше в человеке таится различных типов и их противоположностей, тем лучше умеет он распознавать мысли и чувства людей. Нет такого гениального человека, который вместе с тем не был бы выдающимся знатоком людей. Гениальный человек часто после первого взгляда в состоянии охарактеризовать среднего человека. Но у большинства людей различно развиты интересы. Один знает и понимает всех птиц, а другой с раннего возраста уделяет особенное внимание цветам; одного потрясают нагроможденные теллурические осадки (Гете), другого – звездное небо (Кант); один понимает только море (Беклин), другой – горы (Ницше). У каждого, без исключения, есть что-либо в природе, к чему он чувствует больше склонности и что больше всего понимает. Поэтому ясно, что у гениального человека должны соединиться все эти влечения и склонности, так как он вмещает в себе много разных типов.

Такой человек лучше других может понять и измерить окружающее, ему не чуждо не только ничто человеческое, но и ничто такое, что связано с природой. Из этого, конечно, следует обостренная чувствительность, которую, однако, не надо видеть в наружных свойствах, то есть в обостренных слухе или зрении, но внутренне – в восприимчивости ко всяким различиям.

Гениальное сознание стоит вдали от состояния гениды, ему присущи ясность и яркость. «Ж» не может быть гениальной, так как гениальность является некоторой степенью высшей мужественности. Это вытекает из последовательного применения вывода предыдущей главы, что «М» живет сознательнее, чем «Ж». Вывод этот, в применении к настоящей главе, заканчивается общим положением: гениальность представляет более общую, а потому и высшую сознательность. Но интенсивная сознательность возможна только при богатом совмещении противоположностей в одном и том же человеке. Вот почему универсальность является признаком гения.

Гениев «математических» или «музыкальных» не бывает: гений – универсален. Определить понятие гения можно, сказав, что это человек, знающий все, не изучая ничего. Опять-таки это «всезнание» не следует искать в теориях и системах; художнику знания цвета воды не получить путем изучения оптики, и ему не нужна характерология, чтобы нарисовать законченный образ человека.

Чем гениальнее человек, тем более продуманно отношение его к людям и ко всему окружающему его. Когда говорят о гениях в какой-либо специальности, попросту смешивают талант и гений. Например, музыкант, если он гениален, в состоянии своим миром звуков так же точно охватить весь внутренний и внешний мир, как поэт или мыслитель. Таким гением был Бетховен.

Талантов много, но гений один. У проявлений гениальности есть нечто общее, независимо от различий проявления ее у художника и музыканта, философа и поэта. Талант, благодаря которому раскрываются истинные духовные свойства человека, является более случайным, чем это кажется; в узкой перспективе, в которой обыкновенно производится художественно-философский анализ, значение его переоценивается. Не только различия дарований, но и мировоззрения и склонности не считаются с границами искусства, а стирают их. И поэтому интересны следующие сходства: Бах и Кант, Карл Мария Вебер и Эйхендорф, Беклин и Гомер.

В гениальности, которая, несмотря на частые глубокие различия, всегда остается одной и проявляется повсюду, женщине нет места. Вопрос о том, бывают ли кроме художественных и философских гениев еще и гении чисто научные и чисто практические, будет разрешен лишь в одном из позднейших отделов, но все-таки надо уже и теперь сказать, что вообще эпитет «гениальный» требует большой осмотрительности. Если мы захотим постигнуть сущность и понятие гениальности, то не раз еще представится нам возможность доказать, что женщина должна быть признана лишенной черт гения.

Здесь можно коснуться первоначальных соображений этой главы: женщина далека от всякого понимания гениальности, за исключением тех случаев, когда понимание ее направлено на мужчину, тогда как мужчина встречает это явление с глубоким чувством, прекрасно описанным в мало понятой книге Карлейля «Обожание героев».

В обожествлении героев еще раз обнаруживается, что гениальность находится в тесной связи с мужественностью и что она представляет собой лишь мужественность, доведенную до идеального подъема. Пол и дарование не переходят по наследству и остаются независимы от «наследственной массы». Они как будто возникают самопроизвольно. Это вызывает мысль о том, что гениальность или ее отсутствие связаны с мужественностью и женственностью человека. В сознании женщины нет оригинальности: она заимствует ее от своего мужа. Она живет бессознательно, мужчина – сознательно, а сознательнее всего – гений.

Глава V Дарование и память

Исходя из теории генид, я хочу рассказать следующее свое наблюдение. Я записывал полумеханически число страниц из сочинения по ботанике, желая потом сделать извлечение, и в это время подумал о чем-то в форме гениды. Но что и о чем я думал, что стучалось ко мне в двери сознания, я, несмотря на усилие, не мог вспомнить в последующий момент. И именно потому, что этот случай так типичен, он особенно поучителен. Чем пластичнее, чем оформленнее комплекс ощущений, тем легче воспроизводить его. Ясность сознания – первое условие памяти. Память впечатления соразмерна с интенсивностью, с которой она появилась в сознании.

«Я этого никогда не забуду. Я всю жизнь буду помнить это», – говорит человек о событиях, сильно поразивших его, про моменты, обогатившие его опытом.

Итак, если воспроизводимость состояний сознания пропорциональна их расчлененности, совершенно ясно, что об абсолютной гениде не может быть и речи.

Так как дарование человека развивается вместе с расчленностью его общих переживаний, то чем даровитее человек, тем больше он сможет вспомнить все пережитое, прочувствованное, виданное и слышанное им и тем с большей силой и живостью он сможет воспроизводить события своей жизни. Поэтому универсальная память всего пережитого – лучший и самый обоснованный признак гениальности. Тут, конечно, идет речь не о пройденном в гимназии, вроде исторических сведений или неправильных греческих глаголов. Я говорю о памяти по отношению к пережитому и не изученному, так как из выученного сохраняется в памяти всегда лишь та часть, которая представляет специальность учащегося. Так, например, маляр может обладать в области различных цветов лучшей памятью, чем самый великий философ, а самый ограниченный филолог – лучшей памятью для давно заученных аористов, чем его товарищ – гениальнейший поэт.

…Чем более выдающимся является человек, тем шире раскрывается его память, так как тем более заключается в ней людей и интересов.

…От человека, живущего только отдельными перерывами от момента к моменту, для которого никакое переживание не имеет значения, так как оно ничем не связано с предыдущими переживаниями, существуют постепенные переходы вплоть до человека, живущего непрерывной жизнью, воспринимающего и ощущающего все с такой живостью, что все становится для него незабвенным, до человека, которого нет в действительности, ибо даже величайший гений не в каждое мгновение своей жизни гениален.

Неизбежная связь между памятью и гениальностью, как и попытки дедуцировать эту связь, указывают на чрезвычайную, часто поражающую даже самого обладателя ее память по отношению к мелочам и менее заметным вещам, которая отличает выдающихся людей. Так как гении универсальны, то все имеет для них значение: все неизгладимо и прочно укладывается в их память, так что им не приходится делать никаких усилий, чтобы вспомнить что-либо. Поэтому можно сказать, что гениальный человек никогда не скажет, что то или другое из прежних времен «не похоже на истину». Для него не существует такого выражения потому, быть может, что он отчетливо чувствует все те изменения, которые с течением времени принесла жизнь.

Испытать духовное значение человека можно наилучше следующим образом: после некоторой разлуки с человеком следует возобновить при встрече с ним беседу, прерванную при последней встрече. Насколько люди недаровитые забывают все из своей жизни, настолько у гениального человека все до мельчайших подробностей сохраняется в памяти. Здесь я впервые даю критерий дарования, который допускает испытания со стороны других людей даже в том случае, если данный человек не проявляет своего творчества.

Конечно, это критерий большого значения и важен в деле воспитания как для родителей, так и для учителей.

Способность подмечать сходства и различия, конечно, также связана с памятью человека. Тот, кто в сильной степени обладает этой способностью, у того все отдельные мгновения жизни сливаются в одно и выдерживают сравнение друг с другом.

У такого человека сквозь наслоения многих лет пробивается давно минувшее.

В давнишние времена особенно ценили в поэте богатство сравнений и образов и видели в нем особенный дар природы. В наше время, когда Германия, впервые за 150 лет, не имеет среди современников ни великого художника, ни великого мыслителя и когда уже почти миновала возможность найти человека, который не «написал бы» чего-либо, не ищут более такого дара у поэтов, да и поиски оказались бы тщетными. Наше время – время расплывчатости, смутных настроений и бессознательной философии – ясно говорит о том, что у нас нет настоящего великого человека, потому что сознание и есть величие. Условием художественного, как и философского, творчества является сознание, с которым все переживания прошлого вливаются в переживания настоящего и дают место фантазии. Утверждение, будто у женщины больше фантазии, чем у мужчины, совершенно ошибочно. Недостаток фантазии у женщины обнаруживает уже то обстоятельство, что в истории музыки женщине нет места. Музыкальное творчество требует как раз больше фантазии, чем художественная или научная деятельность и чем ее возможно было бы найти у самой мужественной женщины. Чувственно эмпирическое, как и сама природа, не имеет ничего общего со звуковой картиной. Человеку приходится самому создавать все элементы (как аккорды, музыкальные тоны, мелодии), которых в природе нет. Все остальные искусства имеют более реальное отношение к эмпирическому.

Архитектура (несмотря на частые возражения, родственно связанная с музыкой) имеет в своем распоряжении материю, хотя архитектура, подобно музыке, свободна от подражания природе. Этим объясняется, что строительство – дело мужское, а строитель-женщина – почти жалок.

Женская сущность менее всего может проявиться в музыке, ввиду того что у нее нет никакого отношения к миру опытов.

Поэтому композитор должен обладать величайшей фантазией, и поэтому человек, у которого рождаются мелодии, вызывает со стороны наибольшее удивление. В истории музыки ни одна женщина не заняла хотя бы такого места, как Анжелика Кауфман в живописи, из чего можно заключить, что «женская фантазия» мало похожа на мужскую. Женщины скорее находили возможность приложения своих сил там, где впечатления могут быть достигнуты мягкими и неопределенными переливами чувств, как, например, в живописи и поэзии, в псевдомистике и теософии, чем в таких областях, где нужен мощный материал – как в музыке, архитектуре, в пластике или философии. Недифференцированная психическая жизнь женщины является причиной этого ограничения. Расчлененность сферы восприятия необходима в музыке, так как мелодия с особенной отчетливостью врезывается в память. Ария поэтому лучше воспринимается, чем речитатив.

Возражение феминистов, будто музыка слишком недавно открыта для женщин, неверно, так как еще в древности были певицы и исполнительницы ее, но это ничего не изменило.

Увлечение живописью за последние 200 лет значительно разрослось среди женщин, так что женщине и здесь открыта широкая дорога. Но живопись и гравирование представляют для женщин только род изящного рукоделия, чем и объясняется то обстоятельство, что до сих пор женщины добились сравнительно немногого во всемирной истории искусства, и то лишь в области красочной живописи, а не в области рисования, так как нет среди них ни одной выдающейся рисовальщицы. Объясняется это еще и тем, что чувственный телесный элемент красок легче дается женщине, чем духовный, формирующий элемент линий, для которого требуется всеохватывающая апперцепция, создающаяся всеобъемлющей памятью, способностью мужского гения. По всей вероятности, слово «гений» придумал совсем не гениальный человек. Паскаль сказал, что чем оригинальнее человек, тем острее подмечает он оригинальность в других; Гете говорил, что только гений может вполне понять гения.

Надо полагать, что гениальность временно посещает всех. Великая боль, великая страсть делает каждого человека хотя бы на мгновение гениальным.

Стихи, которые пишут во время первой любви, подтверждают такое явление, а настоящая любовь зависит от случая.

В минуты гнева люди также находят меткие выражения, чуждые им до того времени. Утверждение, будто гений отделен от посредственности толстыми стенами, через которые не проникает ни один звук, неверно уже потому, что тогда негениальный человек не мог бы понимать вообще созданий гения. Вся культура сводится к тому, чтобы уничтожить эту разницу, и на самом деле к этому успели приблизиться. Между гением и негениальным человеком различие заключается только в пониженной интенсивности сознания. Различие это – количественное, а вовсе не качественное, не принципиальное[8]8
  Далее в одном и том же человеке гениальный момент очень существенно отличается от негениального.


[Закрыть].

Мнение некоторых молодых людей, что их опыт жизни не меньше, чем у людей, которые старше их, имеет полное право на существование, так как многие люди, прожив большое количество лет, не обогащаются при этом ни малейшим опытом. Это доказывается и тем, что гениальный ребенок живет более интенсивной жизнью, чем другие дети; и чем гениальнее он, тем лучше сохраняет он воспоминания своего детства (иногда уже с третьего года жизни).

У некоторых же людей первые воспоминания начинаются гораздо позже: так, например, я знаю людей, у которых память сохранилась только с восьмого года. Это, однако, не есть еще критерий для оценки дарования человека.

У человека выдающегося между моментом, когда он помнит и становится гением, и первым воспоминанием детства остается всегда более или менее продолжительный промежуток времени. У многих из всей жизни сохранилось в памяти лишь несколько выдающихся моментов, а большинство совсем не помнит, что было несколько лет тому назад. Это, безусловно, люди недаровитые, по крайней мере, не выдающиеся.

Множество людей смутилось бы, если бы им предложили написать автобиографию, так как ведь не все могут указать даже то, что они делали вчера. У дюжинных людей часто память функционирует только благодаря случайным ассоциациям, тогда как человек гениальный всегда сохраняет власть над воспринятыми впечатлениями. Поэтому гениальные люди часто подвержены навязчивым идеям. Сравнивая психическое строение человека с системой колоколов, расположенных один рядом с другими, можно сказать, что у человека негениального каждый колокол звучит только тогда, когда он приводим в движение колебаниями соседнего колокола, и скоро смолкает, а у гениального человека задетый колокол колеблется с силой, смолкает нескоро и приводит в движение всю систему. Иногда колокол не смолкает, а звучит всю жизнь. Повод, который приводит в движение психическую систему гения, может быть совершенно незначительным, но движение может продлиться на долгое время с той же интенсивностью, заставляя страдать человека. В этом состоянии молено найти родственные черты с безумием.

В связи с предыдущими выводами благодарность является среди людей редкой добродетелью. Хотя люди и помнят услугу, оказанную им, они все же не в состоянии перенестись в моменты пережитого несчастья и в моменты принятия услуги. Однако благодарность может отсутствовать даже при самой лучшей памяти, но об этом после.

Еще один вывод возможен в связи между дарованием и памятью, о котором часто забывали или неверно искали его: этот вывод надо искать в воспоминаниях человека о своей жизни. Как музыкант, так и поэт, отдавшиеся творчеству по внутреннему неприоб-ретенному влечению, всегда до мелочей запоминают все, что создано ими. Если же поэт или композитор не помнят хотя бы части своих произведений, то это доказывает, что ими не создано ничего значительного.

Необходимо сделать еще одно разграничение внутри понятия памяти, прежде чем приступить к попытке применить это положение к проблеме духовного различия полов.

У человека даровитого воспоминания в жизни об отдельных переживаниях не являются разрозненными, а сливаются в одно целое, в котором нет перерывов. У человека негениального такой сплоченности немного, и его жизнь похожа на течение ручейка, тогда как жизнь гения сливается в один всеобъемлющий поток. В зависимости от универсальной апперцепции, ни одно переживание, которое воспринимает в себя отдельные моменты, не может быть исключено.

Эта беспрерывность, дающая человеку уверенность в том, что он живет, эта всеобъемлющая беспрерывность у гения и сведенная к нескольким важнейшим моментам у среднего человека – совершенно отсутствует у женщины. Прошлое женщины не есть нечто цельное и беспрерывное, а лишь сцепление отдельных точек.

Каковы эти точки? Это те моменты, к которым женщина по природе чувствует интерес.

Итак, у «Ж» имеется только один класс воспоминаний, – это воспоминания, стоящие в связи с половым влечением и размножением. «Ж» помнит о любимом мужчине, о поклоннике, о брачной ночи, о своих детях, как и о куклах, о цветах, полученных ею, о форме и числе букетов, о стихотворении (как она воображает), написанном в честь ее, но с особенной ясностью (это настолько же изумительно, насколько и возбуждает презрение) о каждом, без исключения, комплименте, который она выслушала в своей жизни.

Это все, что настоящая женщина помнит из своей жизни.

То, что глубже запечатлевается в памяти человека, дает точнее всего характеристику этого человека. Мы потом еще подробнее исследуем такое явление, как сохранение в памяти женщины именно этих воспоминаний. Чрезвычайная определенность, с которой женщина с детства помнит лесть и ухаживания за ней, поможет выяснить этот вопрос.

Для подтверждения отсутствия непрерывности в памяти женщины я хочу указать на факт, подчеркнутый Лотце: женщина легче свыкается с новыми обстоятельствами, чем мужчина.

В мужчине еще будет сказываться «выскочка», в то время как женщину-мещанку уже нельзя будет отличить от дворянки, выросшей в роскоши, – на этом я еще остановлюсь подробнее. Пусть вышесказанное послужит также объяснением тому, что только более выдающиеся люди пишут воспоминания своей жизни, и тому, что в этом я вижу подтверждение существования связи между памятью и дарованием. Для того чтобы написать автобиографию, требуются еще, кроме гениальности, особенно глубокие психологические основания. Но все же потребность создать свою автобиографию – признак выдающегося человека, так как в точной памяти коренится благочестие. Выдающийся человек ни за что в мире, даже за самое счастье, не согласился бы отдать свое прошлое. Желание забвения – признак средних и мелких натур. Как бы ни относился строго выдающийся человек к своим заблуждениям, он все же никогда не станет смеяться над своими поступками, мыслями, жизнью. Люди нашего времени, относящиеся с насмешками к своим прежним верованиям и мечтам, менее всего заслуживают модного имени «самопобедителя». Их иронии доказывают лишь полное отсутствие у них прошлого или настоящего. С какой заботливостью относятся, однако, великие люди в своих автобиографиях к мелким подробностям своей жизни. Для них их прошлое и настоящее одинаково действительны. Гений чувствует, как все участвовало в его развитии и вносило элемент значения в его жизнь, и потому в мемуарах его так много пиететности. Строго говоря, судьба имеется только у такого человека, у гения, который ощущает свое прошлое как жизнь в данную минуту.