Читать книгу "Пол и характер"

И никогда не прерывается этот ток между матерью и тем, что было соединено с нею пуповиной, – вот истинная сущность материнства. Я не соглашусь со всеобщим преклонением перед материнской любовью, ибо дурную-то сторону вижу как раз в том, что больше всего превозносят, в ее неразборчивости. Мне кажется, что это сознавали многие художники и мыслители, но только молчали об этом. Безграничное преклонение перед Рафаэлем сильно умерилось; вообще же певцы материнской любви не идут дальше Фишарта и Ришпена. Материнская любовь инстинктивна и непроизвольна: животные ее не меньше знают, чем человек. Уж это одно доказывает, что материнская любовь – не истинная любовь, что подобный альтруизм не может быть нравственностью, ибо всякая мораль исходит из того умственного характера, в котором совершенно отказано животным. Только разумное существо повинуется голосу нравственности. Инстинктивной нравственности нет, есть только нравственность сознательная.

Итак, проститутка стоит вне целей рода, она не служит временным женщинам для новых и новых созданий, не расходует своих сил на их пропитание. И это, в известном смысле, ставит ее выше матери, разумеется, если вообще можно говорить о превосходстве одной женщины над другой. Мать же, которая всегда поглощена заботами о муже, детях, хозяйстве и кухне, в интеллектуальном отношении стоит почти всегда ниже.

Все умственно одаренные женщины принадлежат исключительно к категории проституток: к этому типу, типу Аспазии, должно отнести всех женщин романтического периода, и первым делом самую видную между ними – Каролину Михаэлис-Бемер-Форстер-Шлегель-Шелинг.

В зависимости от этого находится то обстоятельство, что женщина-мать привлекает в половом отношении тех мужчин, которые не ощущают потребности в духовном творчестве. Человек, отцовство которого заключается только в телах детей, как и нужно ожидать, изберет плодовитую женщину-мать. Выдающиеся люди всегда любили только проституток[27]27
  Я говорю, разумеется, не только о продажной женщине.


[Закрыть]; они всегда останавливают свой выбор на бесплодной женщине, и если они производят потомство, то нежизнеспособное, скоро вымирающее, что, быть может, таит в себе глубокий этический смысл. Ибо земное отцовство так же малоценно, как и материнство. Оно безнравственно – и это мы увидим ниже (гл. XIV); нелогично, ибо представляет из себя иллюзию: насколько человек является отцом своего ребенка, никто не может этого с уверенностью сказать. Жизнь потомства сравнительно коротка, и каждый народ, каждая раса в конце концов исчезали с лица земли.

До какой степени распространенное, исключительно благоговейное отношение к женщине-матери, которую из всех сил стараются выдать совершеннейшим типом женщины, лишено всякого основания, несмотря на то что почти все мужчины стоят за такое отношение, даже больше: утверждают, что только в материнстве женщина получает свое завершение. Я же должен сознаться, что проститутка – не как лицо, а как явление – импонирует мне гораздо больше.

Всеобщее преклонение перед матерью имеет самые разнообразные причины в своем основании. Прежде всего, так как для женщины-матери каждый мужчина безразличен или имеет значение такое же, как и ребенок, то идея девственницы ближе всего, по-видимому, подходит к ней – тот идеал, который, как увидим дальше, создал мужчина, следуя своей потребности. Первоначально самой женщине целомудрие чуждо. Чуждо как матери, страстно жаждущей ребенка, так и проститутке, страстно ищущей мужчину.

За эту иллюзию нравственности мужчина, самым нелогичным образом, превозносит мать перед проституткой, превозносит и в моральном и в социальном отношении. Женщина-проститутка оставляет без внимания критерий ценности, предъявляемый мужчиной; она не подчиняется идее целомудрия; она даже протестует против нее, протестует то в скрытой форме, как светская дама, то слабо-пассивно, как представительница полусвета или, наконец, открыто, как уличная проститутка. Только этим можно объяснить то обстоятельство, что проститутка занимает исключительное положение: вне права, закона и вне социального уважения. Женщина-мать без труда подчиняется нравственной воле мужчины, ибо сущность-то для нее только в жизни ребенка и рода.

Иное дело проститутка. Как бы то ни было, и она живет своею и только своею жизнью[28]28
  В связи с этим находится тот факт, который многим покажется очень странным, а именно, что проститутки больше заботятся о чистоте своего тела, чем женщины-матери.


[Закрыть], хотя бы ей это стоило исключения ее из общества. Правда, проститутка не обладает мужеством матери, она труслива насквозь, но зато она обладает неизбежным дополнением к трусости – наглостью, и потому она не стыдится своего бесстыдства. Предназначенная природой для многомужества, она притягивает к себе всегда много мужчин, не ограничиваясь одним только основателем семьи. Она беспрепятственно отдается своим влечениям и удовлетворяет их назло всему. Она чувствует себя царицей, ей ясно, что власть в ее руках. Женщину-мать легко смутить и оскорбить, проститутку же ничто не заденет, потому что мать как хранительница рода обладает честью, проститутка же пренебрегла всем, отбросила общественное уважение, и в этом ее гордость, это дает ей возможность держать высоко свою голову. Но мысль, что у нее нет власти, была бы для нее непонятной (как для «хозяйки»). Она не может себе представить, что люди не заняты ею, не думают о ней и не живут только ради нее. И действительно, она как женщина, как дама обладает наибольшей властью среди всех людей, она оказывает огромное влияние на всю человеческую жизнь, поскольку последняя определяется мужскими союзами, начиная гимнастическими обществами и кончая государством.

В этом смысле у проститутки есть сходственные черты с великими завоевателями в области политики. Как великие завоеватели, подобные Александру и Наполеону, рождаются раз в тысячу лет, так и великая, сильная своим обаянием проститутка рождается, может быть, не чаще, но, родившись, она победоносно шествует по миру, как эти великие завоеватели.

Каждый из таких людей содержит в себе элемент проститутки (ведь политик является в каком-либо отношении народным трибуном, а в трибунате заключен элемент проституции). И политик, и проститутка в сознании своей власти ни перед кем никогда не смутятся, другие же люди легко могут быть смущены. Как великий трибун, проститутка воображает, что она может осчастливить человека, поговорив с ним. Стоит посмотреть на такую женщину, когда она расспрашивает о чем-нибудь полицейского или входит в магазин: для нее безразлично, мужчины или женщины торгуют в магазине, и на какую ничтожную сумму ни была бы покупка, она держит себя так, как будто одаривает всех окружающих. Те же черты можно найти и у каждого прирожденного политика. Чтобы убедиться, что многие уверены в способности подобных людей одарять всех, вспомним отношение Гете, человека, гордого сознанием своего достоинства, к Наполеону в Эрфурте (или миф о Пандоре, о рождении Венеры, которая, едва появившись из морской пены, уже милостиво осматривает все окружающее).

Развитие этой мысли опять заставило меня вернуться, как я и обещал в V главе, к «людям дела». Даже такой глубокий человек, как Карлейль, высоко ценил их, но выше всех героев ставил «царственного героя». Но уже раньше я показал, что это неправильно. Теперь я хочу указать еще на то, что самые великие политики, такие как Цезарь, Кромвель, Наполеон, не чужды были в своей деятельности ни лжи, ни обмана. Александр Великий сделался даже убийцей и с удовольствием выслушивал оправдания своему поступку из уст софиста. Но лживость несовместима с гениальностью. Наполеон на острове Св. Елены писал лживые, сентиментальные мемуары, и последние слова о любви к Франции соответствовали принятой им альтруистической позе. Наполеон как величайшее явление яснее всего обнаруживает, что «великие люди воли» – преступники, а потому они не гении. Его нельзя понять иначе, как только по той невероятной интенсивности, с какой он бегал от самого себя; только так можно объяснить себе всякий захват независимо от масштаба. О самом себе Наполеон не мог думать, он часу не мог оставаться без великих, находящихся вне его вещей, которые должны были заполнить его сознание: вот почему он предпринял завоевание мира. Он обладал качествами великого человека в несравненно большей степени, чем все императоры до него, а потому он нуждался в большем, чтобы заглушить в себе противоречия своей натуры. Заглушить свою сущность – вот властный мотив его честолюбия.

Гениальному человеку, как всем людям, может быть присуще и стремление к славе, и удивление, но ему не свойственно то честолюбие, которое заставляет ставить все предметы в зависимость от себя, от своей эмпирической личности, нагромоздив их на своем имени в виде бесконечной пирамиды. Оттого императора покидает уверенность в действительности (поэтому он становится эпилептиком). Он лишил объект его свободы (ср. гл. IX) и вступил в преступную связь с вещами, сделал их средством для своих целей, подножием для своей маленькой личности с ее эгоистическими корыстными замыслами. У великого человека всегда есть граница, ибо он представляет из себя монаду из монад и в то же время, что более валено, сознательный микрокосм. Он пантогенен, включает в себя всю вселенную, ясно видит – в самом выдающемся случае – уже при первом опыте связь мировых явлений и, нуждаясь в дальнейших переживаниях, совершенно не имеет потребности в индукции. Великий же трибун и великая гетера – абсолютно безграничные люди: они обращают весь мир в декорацию и пользуются ею как фоном для своего эмпирического «я». Потому им не свойственны ни дружба, ни расположение, а в душе их нет места любви.

Вспомните сказку о царе, который возмечтал завладеть звездами. Она бросает яркий свет на идею императора. Истинный гений сам воздает себе честь, но он никогда не поставит себя в зависимость от черни, как это делает трибун. Ибо великий политик не только спекулянт и миллиардер, но и уличный певец; он великий шахматист и великий актер; не только деспот, но и тот, кто жаждет ободрения. Он не только проституирует, он сам величайшая проститутка. Нет ни политика, ни полководца, который не «нисходил бы» к окружающим. Его снисхождения ведь становятся известными – это его половые акты! Улица – это необходимая принадлежность настоящего трибуна. Отношение его к дополняющей черни может считаться конститутивным для политика. Вся его деятельность среди черни; с отдельными личностями, с индивидуумами он порывает, если он не умен, и выказывает лицемерное расположение, если он так же хитер, как Наполеон. Это делается для того, чтобы обезвредить их для себя. Наполеон тоньше всех чувствовал свою зависимость от черни. Политик бессилен выполнить все свои желания, хотя бы это был сам Наполеон, и не в состоянии провести свои идеалы в жизнь, чего Наполеон никогда бы и не сделал, ибо его настоящий повелитель – чернь – сейчас же вразумил бы его. Все «скопление воли» имеет значение лишь для форменного акта инициативы, но истинной свободы воли у властолюбца никогда не бывает.

Эту зависимость отлично чувствует всякий император, а потому каждый из них совершенно инстинктивно стоит за конституцию, за народное, военное собрание или за самое обширное избирательное право (Бисмарк в 1866 году). Не Марк Аврелий и Диоклетиан, а Клеон, Антоний, Фемистокл, Мирабо – вот типы настоящих политиков. Амбиция дословно значит – «хождение вокруг». Это-то и делают как проститутка, так и трибун. Эмерсон говорит, что Наполеон ходил «инкогнито» по улицам Парижа и прислушивался к восторженным отзывам толпы. Почти так же говорил Шиллер о Валленштейне.

С давних пор «великие люди дела» как нечто исключительное привлекали к себе внимание художников (и писателей-философов). Неожиданная аналогия, раскрытая здесь, быть может, позволит нам путем анализа ближе подойти к этому явлению. Антоний, Цезарь и Клеопатра – люди в высокой степени похожие друг на друга. Многие, конечно, в такой параллели заподозрят фикцию, но для меня существование этой аналогии – вне всякого сомнения, как ни кажутся они различны на первый взгляд. «Великий человек дела» отказывается от духовной своей жизни, чтобы совершенно – здесь очень подходит это слово – изжить себя в мире и погибнуть, погибнуть как все изжитое внешним образом, вместо того чтобы вечно существовать как нечто внутренне пережитое; все ценное от себя он с величайшей страстностью откидывает и держится до конца вдали от него. Точно так же поступает и проститутка: она бросает в лицо обществу ту ценность, которую могла бы получить от него как женщина-мать, но бросает она не для того, чтобы предаться созерцанию, углубившись в себя, – нет! – а для того, чтобы дать полный простор своим чувственным впечатлениям. Оба они – и великий трибун, и великая проститутка – похожи на яркие факелы: они бросают свет вокруг себя, но путь свой устилают грудами мертвых, а вслед за этим бессмысленно, бесцельно для человеческой мудрости гаснут, как метеоры, не оставляя по себе ничего неизменного, вечного. Мать и гений незаметно работают для будущего. Поэтому трибун и проститутка заслужили название «бичей Божих» и рассматриваются как антиморальные явления.

Теперь можно убедиться в том, что в свое время было справедливо исключить «великого человека воли» из понятий гениальности. Гений – и философ, и художник – всегда отличается теоретическим, образным, но отнюдь не практическим мышлением.

Нужно еще исследовать мотивы, которыми руководствуется проститутка. Разглядеть сущность матери не представляло труда, так как она служит совершеннейшим орудием для сохранения рода. Познать же во всей полноте проститутку представляет собой дело более трудное и сложное. Тот, кто глубоко задумывался над этим вопросом, наверно, отчаивался не раз, не находя возможности ответить на него. Все дело заключается в различном отношении к половому акту женщины-матери и женщины-проститутки. Думаю, что исследование этого вопроса, как и вообще анализ проституции, не сочтут недостойным философа. Самый дух исследования должен сообщить достоинство предмету. Не раз ваятель и живописец задавались вопросом, что чувствуют Леда, Даная. Художники много раз избирали проститутку предметом своего творчества (я знаю в этой области «Исповедь Клода», Гортензию, Рене и Нана – Золя; «Воскресенье» – Толстого, Гедду Габлер и Риту – Ибсена, наконец, Соню – творение одного из величайших гениев – Достоевского), изображая нечто общее, а не отдельные частные случаи. Но где есть общее, там есть место и теории.

Половой акт для матери есть только средство, для проститутки же это – самоцель. Что половой акт в природе не играет роли только средства размножения, видно из того, что последнее у многих животных достигается без полового акта, путем парегенезиса. С другой же стороны, половой акт во всем животном мире служит именно целям размножения, следовательно, ничто не дает нам повода предположить, что копуляция служит исключительно для удовольствия, с которым она связана. Что это так, свидетельствует то обстоятельство, что копуляция совершается в определенное время, а именно в период течки, а самое удовольствие полового акта является как бы целью для поддержания рода.

Значит, половой акт для проститутки является самоцелью, но из этого совсем не следует, что для женщины-матери он совершенно безразличен. Правда, существует категория «сексуально-анестетических» женщин, которых в жизни зовут «холодными», но их значительно меньше, чем думают, потому что в холодности часто виноват мужчина, не сумевший вызвать обратного. В подобных случаях нет ничего общего с типом матери. Холодность не чужда как матери, так и проститутке; ниже мы дадим объяснение этому в явлениях истерии. Нельзя считать проститутку невозбудимой в половом отношении потому, что уличные проститутки (так как главный контингент их набирается среди крестьянского населения и служанок) порой не оправдывают самых напряженных ожиданий ввиду отсутствия половой энергии. Нужно принять в расчет, что проститутка переносит иногда любовные ласки тех мужчин, которые ей совершенно безразличны в половом отношении, а потому нельзя говорить, что холодность и безжизненность в половом акте есть характерная черта проститутки. Эта кажущаяся холодность возникает именно оттого, что проститутка предъявляет наивысшие требования к чувственному наслаждению, и за все лишения, что она претерпевает, награждает себя связью с сутенером.

Что для проститутки половой акт есть самоцель, это видно из того, что она-то и является истинной кокеткой. Кокетство непременно имеет отношение к половому акту. Сущность кокетства заключается в том, что оно рисует мужчине обладание женщиной уже в виде свершившегося акта, чтобы резким контрастом с действительностью (ибо этого обладания еще нет) толкнуть на совершение акта. Этот толчок ставит перед мужчиной одну и ту же задачу в вечно меняющейся форме и одновременно показывает мужчине, что он не в состоянии выполнить этой задачи. Значение кокетства еще в том, что женщина, кокетничая, удовлетворяет своему желанию полового акта, переживая его разжиганием страсти в мужчине. Таким образом, она доставляет себе наслаждение в любое время и с любым мужчиной. Дойдет ли она до последних пределов или ретируется в решительный момент – это зависит от того, насколько удовлетворяет ее форма действительного общения с ее мужем и может ли она ждать от другого чего-нибудь большего. И если уличные проститутки наименее кокетливы, так это можно объяснить тем, что они и без того переживают в самом большем числе и самой грубой форме все те ощущения, которые составляют цель кокетства, а поэтому она может отказаться от более утонченных вариаций полового чувства. Кокетство, как мы видим, является средством вызвать мужчину на активное половое нападение, усилить или ослабить, по своему усмотрению, энергию этого нападения и, незаметно для нападающего, направить все в желательную сторону. Это средство может действовать, вызывая у мужчины слова и взгляды, которые приятно щекочут женщину – это в одном случае; или может довести, при желании, всю игру до «изнасилования» – в другом[29]29
  Автор испытывает совершенно то же чувство, что и читатель, если последнего не удовлетворяет произведенный анализ кокетства. Этот анализ коснулся только поверхности. Загадочным представляется тот факт, с помощью которого женщина делает себя объектом мужчины и функционально связывает себя с ним. Это представляет аналогию с другим женским стремлением – стать объектом сострадания для другого человека: в обоих случаях субъект превращает себя в объект, в предмет ощущений другого, которого он, ставя над собой, признает как будто своим судьей. Кокетство представляет специфическую слиянность проститутки с другими людьми, как у матери в заботе, связанной с беременностью и кормлением, есть слиянность матери. Для ясности укажу на женщину-невесту, которая является объектом, совершенно не свободным для созерцания тех, кто с ней сталкивается.


[Закрыть].

Ощущение полового акта у женщины, по существу, не отличается от всех других ощущений, которые она знает и которые при этом акте проявляются с высшей интенсивностью: в половом акте раскрывается все бытие женщин, раскрывается в высшей своей мощи. Поэтому здесь резче всего сказывается разница между матерью и проституткой. Женщина-мать испытывает ощущение от полового акта не слабее, а иначе: она как бы вбирает в себя, впитывает, проститутка же упивается наслаждением до последних пределов. Мать (и вообще женщина, когда становится беременной) ощущает семя как вклад: уже в чувствовании полового акта можно уловить момент принятия и сохранения, ибо она – хранительница жизни. Проститутка же не чувствует общего подъема существования вслед за половым актом: она, напротив, хотела бы исчезнуть всей своей реальностью, хотела бы быть уничтоженной, раздавленной, перейти в небытие, потерять сознание от наслаждения. Для матери половой акт – начало целому ряду явлений; проститутка же ищет в нем своего конца, она хотела бы утонуть в нем. Крик матери поэтому короткий, крик проститутки – затяжной, ибо последняя хочет, чтоб вся жизнь ее была сконцентрирована в этом моменте. Так как такая страсть не может быть удовлетворена, то мы видим, что проститутка не насытится и всеми мужчинами мира. В этом и вся разница между матерью и проституткой. Так как женщина – существо сексуальное и сексуальность простирается по всему телу, при этом кое-где, говоря языком физики, залегая плотнее, чем в других местах, то женщина испытывает ощущение полового акта всегда, везде, во всем теле и от всех вещей. То, что всегда называют половым актом, есть лишь частный случай высшей интенсивности. Проститутка жаждет быть обладаемой всеми вещами, поэтому она кокетничает даже в одиночестве, перед неодушевленными предметами: перед ручьем, перед деревом. Мать же беременеет от всех вещей и во всех точках своего тела. Это и есть объяснение «предопределяющего взгляда». Все, что раньше произвело на мать впечатление, продолжает на нее действовать с определенной силой и впоследствии; половой акт – только наиболее интенсивная форма этих переживаний, которая вытесняет собой все другие переживания. Итак, отец – во всем том, где начинается этот процесс, последствия которого сказываются на ребенке.

Вот почему отцовство есть жалкая иллюзия, ибо его приходится делить с бесчисленным количеством вещей и людей; естественно же, физическое право – право материнства. Белая женщина, имевшая раз ребенка от негра, впоследствии может родить ребенка от белого мужчины с ясными признаками негритянской расы. Когда растение оплодотворяется несоответствующей пыльцой, то изменения претерпевают не только семена, но и материнская ткань; эти изменения могут быть объяснены только приближением данной особи к форме и цвету той породы, откуда взята была пыльца. А кобыла лорда Мортана сделалась знаменитостью после того, как она, родив от квагги ублюдка, спустя много времени принесла от арабского жеребца двух жеребят с явными признаками квагги.

Об этих случаях говорили много и на разные лады. Утверждали, что они должны были бы являться гораздо чаще, если б такой процесс был вообще возможен. Но для этой «инфекции», как его называют (Вейсман удачно назвал это явление «телегонией», то есть оплодотворением на расстоянии, а Кокке говорит о подарках за гостеприимство, ксениях), для того чтобы такое явление оплодотворения на расстоянии могло произойти, должны быть соблюдены все законы полового притяжения, между первым отцом и матерью должно быть идеальное половое сродство. Возможность встречи двух таких индивидуумов, половое сродство которых превосходит расовое сродство, уже изначально маловероятно, но ведь только при расовых различиях можно рассчитывать открыть доказательные для всех признаки отступления. При близком же семейном сродстве нет никакой возможности констатировать отклонение от отцовского типа в ребенке, на которого должно было оказать влияние более раннее оплодотворение. Впрочем, столь резкий отпор, какой встретила теория инфекции зародышевой плазмы, молено объяснить только тем, что связанные с нею явления не объединены еще до сих пор в стройную систему.

Участь не более завидная постигла и теорию сексуального предопределения в широком смысле. Если бы поняли, что телегония – только частный случай полового предопределения в наиболее ярко выраженной форме; если б убедились, что мочеполовой аппарат не единственный, а только наиболее важный путь, через который можно оказать на женщину половое влияние; что взгляда или слова порой достаточно, чтобы женщина почувствовала себя в полном обладании у мужчины, – тогда бы оппозиция телегонии и сексуальному предопределению не продолжала бы так упорствовать. Существо, которое проделывает половой акт между и со всеми вещами, может быть оплодотворено где угодно и всеми вещами: женщина-мать вообще открыта для восприятия.

В ней все ожидает, ибо все, производя на нее физиологическое действие, претворяется в ее ребенка. В этом отношении в низшей, физической области она опять сравнима с гением.

Иное дело проститутка. Она насыщена разрушительными инстинктами: в половом акте она стремится к своей погибели, в других проявлениях жизни она также жаждет разрушения. Мать изо всех сил заботится о благополучии и всем полезном для земной жизни: удерживает человека от разврата, принуждает сына к прилежанию, мужа к работе; гетера же желает, чтоб ей уделялись все силы, все время. Гетера злоупотребляет мужчиной, но в каждом мужчине живет что-то, что влечет его к такой женщине, – значит, в этом злоупотреблении играет роль не одна только природа гетеры. Мужчина не удовлетворяется простой, всегда занятой, безвкусно одетой, лишенной всякой духовной элегантности женщиной-матерью. В нем что-то ищет наслаждения, и он легче всего забывается у жрицы веселья. Ибо только она руководствуется принципом легкомыслия, только она не заботится о будущем, подобно матери. Только она, а не мать, хорошая танцовщица; только она любит веселый разговор, большое общество, прогулки, увеселительные места, морские купания и курорты, театр, концерты, наряды и драгоценные камни. Она страстно хочет денег для того, чтобы разбрасывать их горстями, она любит роскошь, а не комфорт, шум, а не спокойствие. Идеал ее – не покойное кресло, окруженное внучатами, а триумфальные шествия по всему миру на победоносной колеснице прекрасного тела.

Проститутка теми чувствами, которые будит в мужчине, производит впечатление искусительницы. Только она – нецеломудренная – прежде всего представляется ему «волшебницей». Она женщина-Дон-Жуан, она – та сущность женщины, которая знает, провозглашает и учит искусству любви.

С этим связаны еще более интересные и глубокие вещи. Женщина-мать требует от мужчины благопристойности, не ради идеи, но потому, что она – та сущность, на которой утверждается земная жизнь. Сама трудолюбивая и вечно занятая заботою о будущем, она сочувствует живой деятельности мужчины и, в противоположность проститутке, не отвлекает его ради личных удовольствий. Проститутку же сильнее всего возбуждает мысль о беспечном, отстранившемся от всякой работы мужчине. Человек, сидевший в тюрьме, внушает матери отвращение, проститутку же притягивает. Бывают женщины, которые искренно огорчены плохим поведением своего сына в школе, но бывают и такие, которым сын из-за этого становится привлекательнее, хотя они и утверждают лицемерно противоположное. Все «солидное» импонирует матери, все «не солидное» – проститутке. Мать не переваривает мужчины-пьяницы, проститутка – любит его. Такого рода фактов молено привести очень много. Частным случаем такого различия между двумя типами этих женщин, распространенным во всех слоях населения, не исключая и состоятельных классов, является тот факт, что уличная проститутка сильнее всего чувствует влечение к закоренелым преступникам: сутенер – всегда насильник, с зачатками преступности, нередко разбойник и обманщик, если к тому же не убийца.

Все это наводит на мысль о связи проституции с безнравственностью, несмотря на то что женщина сама по себе аморальна, а не антиморальна. В материнстве же, наоборот, ничто не указывает на подобного рода связь. Нельзя представить себе, что проститутка является эквивалентом преступника мужчины. Оба они стремятся к преступлению, но мы, по изложенным в предшествующей главе причинам, не можем признать существования преступной женщины: женщины не стоят так высоко.

Без сомнения, мужчина чувствует в проститутке что-то аморальное, злое, даже если он никогда не вступал с ней в половую связь. Поэтому нельзя говорить, что мужчина видит зло в проститутке только для обороны от собственного сладострастия. С самых первых шагов проституция вызывает переживания чего-то темного, ночного, чудовищного, и впечатление от нее несравненно тяжелее, мучительнее ложится на грудь, чем впечатление от женщины-матери. Поразительная аналогия существует между великой гетерой и великим преступником, то есть завоевателем. Связь мелкой проститутки с нравственным отбросом человечества, с сутенером, самое чувство, которое она порождает в мужчине, ее надежды на мужчину и, наконец, особое чувствование полового акта, которым она так отличается от женщины-матери, – все это, взятое вместе, подкрепляет наш взгляд. Женщина-мать – олицетворение принципа любви к жизни, проститутка – принципа вражды. Утверждение матери и отрицание проститутки не простирается с дьявольским размахом на идею, а относится только ко всему эмпирическому. Проститутка хочет уничтожиться и уничтожить, она вредит и разрушает.

Физическая жизнь и физическая смерть, так глубоко соединенные в половом акте[30]30
  См. следующую главу.


[Закрыть], распределяются между женщиной-матерью и женщиной-проституткой.

Мне кажется, в настоящее время нельзя дать более определенного ответа на вопрос о значении материнства и проституции…

Быть может, в проституции следует видеть нечто свойственное каждой женщине, являющееся ингредиентом каждой животной материи[31]31
  Кто примет в соображение, как почти все женщины (при той свободе, которой они теперь пользуются) снуют по улицам, как они, надевая платья, туго обтягивают тело, выставляют напоказ его формы, как они пользуются для этой же цели дождливой погодой, тот не найдет это утверждение преувеличенным.


[Закрыть], – как раз то самое, что образует в женщине параллель с теми качествами, которые отличают мужчину от животного самца. К несложному материнству животного здесь присоединился в связи с антиморальным элементом в мужской натуре и не без удивительного соотношения с ним новый фактор, который глубоко отделяет женщину-человека от самки-животного. Какое исключительное значение могла бы приобрести женщина-проститутка для мужчины, об этом будет сказано в конце исследования. Происхождение и причина проституции и сейчас остаются и, быть может, останутся навсегда глубокой тайной.

В этом исследовании, которое порядочно растянулось, но далеко не исчерпано, даже не задело всех явлений сферы этого вопроса, я меньше всего думал возвести проститутку в идеал женщины, что в достаточной степени откровенно сделали в последнее время некоторые даровитые писатели.

Но я должен был лишить ореола другой тип женщины – девушку, будто бы не обладающую чувственностью; должен был лишить ореола, которым ее окружают мужчины, подтвердив, что такое существо больше всего склонно к материнству и что девственность также несвойственна подобной девушке, как и проституция. При свете анализа оказалось, что и материнская любовь не представляет собою нравственной заслуги. Сама идея непорочного зачатия, чистой девы Гете, Данте, содержит в себе ту истину, что абсолютная мать не принимает полового акта как самоцели, как исключительного средства для наслаждения.

Если теперь доказана несостоятельность утверждения, отстаивающего существование особого женского типа и на нем основывающего нравственность женщины, то необходимо обратиться к исследованию тех мотивов, которые неизменно будут принуждать мужчину возвеличивать женщину.