Читать книгу "Пол и характер"

Параллель эту можно проследить и дальше. Уже за Новалисом много раз повторяли, что половое влечение родственно жестокости, и эта «ассоциация» имеет основание. Все, рожденное от женщины, должно умереть. В каждом существе перед преждевременной смертью вспыхивает сильнейшее половое влечение как потребность продолжить себя. Половой акт находится в родстве с убийством не только с психологической, но также и с этической и натурфилософской точки зрения; он отрицает женщину, но также и мужчину; он отнимает у обоих сознание для того, чтобы дать жизнь ребенку. Этическому мировоззрению вполне ясно, что то, что создалось таким образом, неминуемо должно погибнуть. Не только сексуальность, но и высшая эротика пользуется женщиной не как целью, а лишь как средством к достижению цели – дать возможно полное отражение «я» любящего человека; произведения художника – это его «я» на различных этапах его жизненного пути, «я», которое он часто сосредоточивает на той или другой женщине, представляющей нередко плод его собственной фантазии.

В тот момент, когда мужчина любит женщину, он не может ее понимать, поэтому здесь исключается реальная психология женщины. В любви мы не становимся к женщине в единственно нравственные между людьми отношения взаимопонимания. Любить человека, которого хорошо знаешь, невозможно, так как в таком случае были бы ясны и все недостатки, присущие ему как человеку, а любить молено только совершенство; только потому и возможна любовь к женщине, что она не заботится о своих действительных качествах, истинных своих желаниях и интересах, занимающих данную женщину и окончательно противящихся сосредоточению высших ценностей в ее личности, а допускает полный произвол и ставит на место психической реальности любимой женщины совершенно иную реальность. Попытка найти в женщине самого себя, вместо того чтобы видеть в ней только женщину, требует пренебрежения к эмпирической личности; в этой попытке заключается много жестокости к женщине, в ней кроется корень эгоизма любви и ревности, эгоизма, рассматривающего женщину как зависимый предмет обладания и не обращающего никакого внимания на ее внутреннюю жизнь.

Параллель между жестокостью эротики и жестокостью сексуальности на этом прерывается. Любовь есть убийство. Половое влечение отрицает как тело, так и душу; эротика также отрицает душу. Низменная сексуальность признает в женщине[32]32
  Кормление сводится к сосанию матери ребенком. Так далеко заходит эквивалентность материнства и сексуальность. Мать постоянно умирает ради ребенка.


[Закрыть] или аппарат для онанирования, или машину для рождения детей; величайшая низость по отношению к женщине – обвинение ее в бесплодии; наиболее мерзким пунктом закона является тот, в силу которого бесплодие признается легальным поводом для развода. Высшая эротика беспощадно требует от женщины удовлетворения потребности обожания мужчины; женщина должна позволить любить себя беспрепятственно, чтобы любящий мужчина мог воплотить в ней свой идеал и создать вместе с ней свое духовное дитя. Любовь не только антилогична, так как она пренебрегает объективной истиной и ее действительными свойствами, она не только требует иллюзии мысли и обмана разума, но она и антиэтична по отношению к женщине, так как требует от нее притворства, полнейшей тождественности ее желаний с желаниями чуждого ей человека.

Женщина нужна эротике для того, чтобы сократить борьбу; от нее требуется, чтобы она подала ветку, по которой мужчина легче мог бы добраться до высоты искупления.

Я далек от того, чтобы отрицать героическое величие, заключающееся в высшей эротике, в культе Мадонны. Я не могу закрывать глаза перед величайшим явлением, озаренным именем Данте. В жизни этого величайшего почитателя Мадонны лежит такая неизмеримая уступка ценностей женщин, что далее дионисовская смелость, с которой он уступает женщине свою ценность, почти не производит впечатления чего-то грандиозного.

В стремлении воплотить цель всех своих томлений в одном существе, ограниченном земною жизнью, часто в девушке, которую худоленик видел всего раз, будучи девятилетним мальчиком, и которая впоследствии легко может превратиться в Ксантиппу или просто в жирную гусыню, лежит много самоотречения. В этом явлении заключается такой аспект проекции ценностей, превосходящих временно-ограниченный индивидуум, на женщину, по существу своему не имеющую никакой ценности, что одинаково трудно и раскрыть истинную его причину, и говорить против него. Но даже самая утонченная эротика означает троякую безнравственность: беспощадный эгоизм по отношению к эмпирической личности женщины, которою она пользуется лишь как средством к достижению своего личного подъема и которую поэтому лишает самостоятельной жизни; еще больше – нарушение обязанностей по отношению к самому себе, бегство ценности в чуждую ей страну, жажду искупления и, вследствие этого, трусость, слабость, отсутствие героизма; наконец, в-третьих, – страх перед истиной, которой не переносит любовь, так как эта истина мешает ей достигнуть искупления легким путем.

Последняя безнравственность препятствует выяснению истинной сущности женщины; она обходит женщину и, таким образом, мешает всеобщему признанию бесценности женщины. Мадонна – создание мужчины, и ничто не соответствует ей в действительности. Культ Мадонны не может быть нравственным, так канон закрывает самого себя. Культ Мадонны, о котором я говорю, культ великого художника, есть во всех отношениях полное, пересоздание женщины; оно может совершиться только в случае полного отречения от эмпирической реальности женщины: интроекция совершается в зависимости от красоты тела, и потому она не может осуществить своей цели в женщине, резко противоречащей символу красоты. Цель этого пересоздания женщины или потребность, из которой рождается любовь, разобраны уже достаточно подробно. В этом кроется причина, согласно которой люди стараются не слушать истин, нелестных для женщины. Охотнее будут клясться в женской «стыдливости», восхищаться женским «состраданием», признавать особенное проявление нравственности в том, что девица потупляет взоры, но вместе с этой ложью никогда не откажутся от возможности пользоваться женщиной как средством для достижения собственных высших подъемов – от возможности двигаться этим путем к собственному искуплению.

Это дает ответ на поставленный в начале этой главы вопрос, в силу каких мотивов утвердилась вера в женскую добродетель. Мужчина превращает женщину в сосуд для идеи собственного совершенства, чтобы видеть в ней эту идею реализованной и чтобы с женщиной, ставшей таким образом носительницей ценностей, реализовать свое духовное дитя, свое собственное «я». Поэтому состояние влюбленного имеет так много сходства с состоянием творца: обоим свойственны особая доброта ко всему живущему, равнодушие ко всем мелким конкретным ценностям; ясно, что они кажутся такими смешными и непонятными какому-нибудь филистеру, для которого именно материальные ничтожества представляют единственную реальность.

Всякий великий эротик – гений, и всякий гений по существу эротичен, даже если его любовь к ценности, то есть к вечности, к мировому целому сосредоточивается на телесной оболочке женщины. Отношение нашего «я» к миру, отношение субъекта к объекту есть в известной степени повторение в более высокой и широкой сфере отношения мужчины к женщине, или, вернее, последнее есть частный случай первого. Женщина опыта уничтожается женщиной эротики, точно так же как комплекс ощущений переходит в объект, но только от субъекта и из него. Подобно тому, как жажда познания есть мечтательная любовь к вещам, в которых человек вечно находит самого себя, так и предмет любви, в узком смысле слова, впервые создается любящим, всегда открывающим в нем свою глубочайшую сущность. Любовь для любящего – парабола; она стоит в фокусе сопряжения с бесконечностью…

Спрашивается, кто знает подобную любовь: одни ли мужчины сексуальны, или же и женщина способна на высшую любовь? Постараемся добыть ответ из опыта, независимо от найденных положений и вне их влияния. Опыт же показывает нам самым недвусмысленным образом, что «Ж», не считая одного кажущегося исключения, только сексуальна. Женщины желают или полового акта, или ребенка (во всяком случае – выйти замуж). «Любовная лирика» совершенной женщины совершенно лишена эротики и в высшей степени чувственна. Женщины очень недавно начали выступать с подобными произведениями, но уже проявили в этом отношении такую смелость, на какую до сих пор не отважился ни один мужчина; их произведения могут удовлетворить самые жадные ожидания, подобные тем, какие возбуждает в нас «чтение для холостяков». Нигде нет даже намека на то чистое целомудренное влечение, которое любящий мужчина боится осквернить своею близостью; говорится только о диком сладострастии, буйном оргазме; эта литература лучше всего раскрывает нам, что природа женщины не эротична, а сексуальна.

Одна любовь создает красоту. Имеют ли женщины какое-либо отношение к красоте? От женщин часто слышат: «К чему мужчине быть красивым?» – И это не пустая фраза. Не просто лесть мужчине, рассчитанная на его тщеславие, проявляется в том, что женщина спрашивает у него совета, какие цвета подходят лучше для ее платья, – она не умеет сама подобрать их так, чтобы они производили эстетическое впечатление. Женщина не может обойтись без мужской помощи там, где кроме вкуса необходимо еще и чувство красоты, далее в вопросах своего туалета. Если бы в самой женщине была красота, если бы она первоначально обладала мерилом красоты в глубине своего внутреннего мира, то она не заставляла бы мужчину постоянно уверять ее в том, что она прекрасна.

Собственно говоря, женщины не находят ничего прекрасного в мужчине, и чем больше они употребляют это слово, тем яснее доказывают, как чужда им идея красоты. Лучшим мерилом стыдливости человека служит то, насколько часто он произносит слово «прекрасный» – это объяснение в любви всей природе. Если бы женщины действительно желали красоты, они бы меньше говорили о ней. Но у них нет и не может быть потребности красоты, так как в этом смысле на них производят впечатление только общепризнанные внешние явления. То, что нравится, не есть еще красиво; насколько часто употребляется такое выражение, настолько оно ложно и противоречит самому смыслу слова. «Мило» то, что нравится, «красиво» то, что единичное существо любит; миловидность – черта общая, красота – индивидуальная. Всякое истинное признание красоты стыдливо, так как оно возникает из тоски, а тоска – из несовершенства и бессилия одиночества. Эрос, сын Пороса и Пении, отпрыск соединения богатства с бедностью. Нужна индивидуальность, а не только индивидуация, для того чтобы найти что-нибудь прекрасным, как и для объективности любви; простая миловидность – это общественная монета. Прекрасное любят, в миловидное влюбляются. Любовь всегда трансцендентна, так как она происходит от неудовлетворенности прикованного к субъективности своего духовного мира субъекта. Плохо понимают и различают вещи, если думают найти в женщине подобную неудовлетворенность. «Ж» самое большее влюблена, «М» – любит; глупы и ложны утверждения ноющих женщин, что женщина более мужчины способна к истинной любви: напротив, она к ней совершенно не способна. Влюбленность, в особенности женская, не похожа на параболу любви, она представляет скорее замкнутый круг.

Мужчина оказывает на женщину индивидуальное влияние не в силу своей красоты; только мужчина способен понять красоту, если даже она проявляется в мужчине же; не ясно ли, что понятие о красоте, как мужской, так и женской, создано мужчиной? Или это следствие подчиненного положения? Единственное понятие, которое хотя и не происходит от женщины, так как они не создали еще ни одного понятия, но все же до некоторой степени обязано им своим внешним содержанием и яркостью сопровождающих их ассоциаций, – это понятие «элегантный фланер» – в Вене и Южной Германии, и «добрый молодец» – в Берлине и Северной Германии. Это понятие выражает сильную и развитую сексуальность мужчины, так как в результате женщина ведь видит своего врага во всем, что отвлекает мужчину от сексуальности и размножения, – в книгах, политике, науке и искусстве.

На женщину действует лишь сексуальность – отнюдь не асексуальность и не транссексуальность: от мужчины она требует не красоты, а полового желания. В мужчине на нее производит впечатление только фавн, а не Аполлон и не Дионис, не мужчина, а только «бычок» – самец; это прежде всего (об этом не может умолчать книга о настоящей женщине) – сексуальность в узком смысле слова, то есть похоть[33]33
  Действие, которое производит на женщину мужская борода, и психологически, и биологически, в более широком смысле и по более глубоким причинам, есть полное, но ослабленное в своей интенсивности, отражение действия на нее мужского полового органа. Но я не могу здесь изложить это подробнее.


[Закрыть]!

Обыкновенно умалчивают и не могут составить себе точного представления о том, какое психологическое значение имеет для женщины, даже для девушки, мужской половой орган, насколько он господствует, хотя бы даже и бессознательно, над всей ее жизнью. Я не хочу этим сказать, что женщина находит его красивым, что он ей нравится. Скорее она испытывает то же чувство, что и мужчина при виде головы Медузы или птица при виде змеи: он производит на нее гипнотизирующее действие, околдовывает ее. Она ощущает его как нечто несомненное: это – ее судьба, это то, чего ей не избежать. Поэтому женщина боится увидеть мужчину голым и никогда не дает ему заметить желания видеть его таким, так как она чувствует, что в тот же момент погибнет. Фаллос – это то, что делает женщину абсолютно несвободной.

Половой орган – это как раз та часть, которая уродует мужское тело и самому мужчине кажется чем-то безобразным; поэтому скульпторы так часто прикрывают его акантовым или фиговым листом. Но именно эта часть сильнее всего действует на женщину, сильнее всего возбуждает ее и особенно в состоянии эрекции, когда он представляет из себя нечто наиболее отвратительное. Вот лучшее доказательство того, что женщина ищет в любви не красоты, а чего-то другого.

Это новое сведение, добытое настоящим исследованием, можно было заранее предсказать, основываясь на предыдущем. Так как логика и этика принадлежат исключительно мужчине, то уже и раньше было ясно, что у женщины эстетика находится не в лучшем положении, чем родственные последней нормирующие науки. Родственная связь между эстетикой и логикой обнаруживается в систематике и архитектонике философии, в требовании строгой логики от всякого произведения искусства, в математических построениях и музыкальных композициях. Уже говорилось о том, как трудно многим отделить эстетику от этики. По мнению Канта, человек с полной свободой развивает как эстетическую, так этическую и логическую функции. У женщины же нет свободной воли, и потому ей нельзя приписывать способность проектировать красоту в пространстве.

Этим же сказано, что женщина не может любить. Условием любви должна быть индивидуальность, если не в совершенной чистоте, то преисполненная воли к своему освобождению от грязи и земного праха. В центре между обладанием и необладанием стоит Эрос – не Бог, а демон; он один отвечает положению человека между смертным и бессмертным; это познал величайший мыслитель «божественный Платон», как его называет Плотин (единственный человек, действительно понявший его своим внутренним существом, между тем как современные толкователи его и историки понимают в его науке не больше, чем уховертка в падающих звездах). Следовательно, в действительности любовь не «трансцендентальная идея», так как она соответствует идее человека – существа не чисто трансцендентально-априорного, но и чувственно-эмпирического.

Женщина же, напротив, не имея никакой души, нимало не стремится где-нибудь найти очищенную от всего чуждого ей душу. У женщины нет идеала мужчины, который напоминал бы Мадонну; женщине нужен не целомудренный, нравственный, чистый мужчина, а – другой.

Итак, доказано, что женщина не может желать от мужчины добродетели. Если бы она в каком-нибудь отношении была образом Божиим, если бы в ней скрывалась идея совершенства, она должна была бы искать в мужчине то святое, божественное, что мужчина ищет в женщине. Это опять-таки доказывает полное отсутствие в ней воли к собственной ценности, которую ей бы хотелось, подобно мужчине, воплотить где-нибудь вне себя, чтобы легче подняться на должную высоту.

Неразрешимую загадку представляет вопрос, почему именно женщина, а не иное существо, служит предметом любви, стремящейся к обоготворению (исключение составляет «любовь к мальчикам», но и в ней возлюбленный превращается в женщину). Не слишком ли смела будет гипотеза, которую молено было бы вывести для объяснения этого явления?

Вероятно, при вневременном эмпирическом акте создания человека мужчина взял себе одному все божественное – душу; разумеется, мы не в состоянии объяснить, в силу каких побуждений это могло так случиться. Это преступление против женщины он искупает страданиями любви, в которой он старается возвратить женщине отнятую у нее душу, так как чувствует себя виновным в похищении этой души. И именно перед любимой женщиной это загадочное сознание вины угнетает его сильнее всего. Безнадежность попытки возвратить душу, имеющей целью искупить свою вину, может объяснить, почему не бывает счастливой любви. Этот миф мог бы послужить недурной темой для драматической мистерии, но он слишком далеко выходит за пределы и научно-философского исследования.

Все вышеизложенное объясняет нам, чего женщина не хочет. Необходимо еще доказать, что составляет ее глубочайшее стремление и насколько это стремление противоречит стремлению мужчины.

Глава XII Сущность женщины и ее смысл во вселенной

Анализ оценки женщины уходит все глубже; постепенно мы должны были отказать ей во всем благородном, возвышенном, великом и прекрасном. В этой главе мы сделаем последний шаг в этом направлении. Но, во избежание всяких недоразумений, я хочу здесь же сделать одно замечание, к которому вернусь еще впоследствии: я совершенно чужд желания оправдать азиатскую точку зрения исследования женщины. Кто внимательно следил за изложением моих мыслей о той несправедливости, которую заставляют терпеть женщину сексуальность и далее эротика, тот поймет, что эта книга далее не представляет из себя защитительной речи в пользу гарема, что она остерегается необходимую строгость приговора обесценить требованием такого проблематического наказания. Не веря в моральное и интеллектуальное равенство мужчины и женщины, молено все же требовать для них равноправия. Молено, не рискуя быть заподозренным в непоследовательности, отбросить все жестокое в отношении к женщине и в то же время признавать огромную космическую разницу меледу сущностью мужчины и женщины. Нет ни одного мужчины, в котором не скрывалось бы нечто сверхчувствительное, который не был бы добрым; но нет ни одной женщины, о которой молено было бы сказать то же самое. Как бы низко ни стоял мужчина, он все же бесконечно выше самой возвышенной женщины; настолько выше, что не может быть речи о сравнении, о сопоставлении; но, тем не менее, никто не имеет права притеснять и угнетать женщину, даже низко стоящую. Справедливость требования равенства перед законом не может заставить знатока человеческой души отрешиться от убеждения, что между полами существует самая диаметральная противоположность. Насколько поверхностными психологами (не говоря уже о проникновенном взгляде социалистических теоретиков) являются материалисты, эмпиристы и позитивисты, видно из того, что именно в среде их есть мужчины, утверждающие существование прирожденного психологического сходства между мужчиной и женщиной.

Но я считаю себя гарантированным от смешивания моих взглядов на женщину с доморощенными взглядами П. Ю. Мебиуса – их можно приветствовать только как храбрую реакцию на господствующее общее течение. Женщина не «физиологически слабоумна», и я не согласен видеть в выдающейся женщине явления вырождения.

С моральной точки зрения, следует признать в таких женщинах противоположность вырождению, то есть прогресс и победу, и приветствовать их, так как они гораздо мужественнее всех других; с биологической же точки зрения, они настолько же представляют явление вырождения, как и женственный мужчина (если к нему не применять этической оценки). Промежуточные же половые формы суть вполне нормальные, а не патологические явления в ряду существующих организмов, и появление их не доказывает еще физического декаданса.

У женщины нет ни острого, ни высокого, ни глубокого, ни прямого ума, она, скорее, представляет полную противоположность всему этому; как мы могли видеть до сих пор, она как целое есть отрицание всякого смысла, она – бессмысленна. Но это еще не слабоумие (в том смысле, как понимает это слово немецкий язык) в смысле неспособности ориентироваться в практических явлениях. Наоборот, «Ж» гораздо равномернее и искуснее, чем «М», проявляет хитрость, расчетливость, «смекалку» во всех случаях, когда дело касается достижения близких ей эгоистических целей. Женщина никогда не бывает настолько глупа, как может быть иногда мужчина.

Действительно ли женщина не имеет никакого значения? Действительно ли она не преследует никакой общей цели? Не имеет ли она определенного назначения и не лежит ли в основе ее, несмотря на всю ее бессмысленность и ничтожество, определенная задача в мировом целом? Поручена ли ей какая-нибудь миссия, или же существование ее чисто случайно и является насмешкой?

Исходной точкой для выяснения смысла существования женщины послужит нам одно явление, далеко не новое и в достаточной степени всем известное, но которое никогда еще не подвергалось серьезному разбору; это явление сводничества, которое поведет нас к глубочайшему постижению природы женщины.

Путем анализа сводничества мы доходим прежде всего до момента покровительства и сведения двух личностей, которые в состоянии вступить в половые отношения между собой в форме брака или иначе. Это стремление создать какие-нибудь отношения между двумя людьми проявляется в женщине в самом раннем ее детстве: уже маленькая девочка охотно оказывает посреднические услуги далее поклонникам своих старших сестер. Эта склонность к сводничеству не покидает женщину весь период времени между половым созреванием и свадьбой, хотя в наивысшей степени она проявляется тогда, когда женщина как отдельный индивидуум уже обеспечила себя замужеством. Стремление это ослабляется чувством зависти к конкуренткам, боязнью оказаться слабейшей в борьбе за мужчину, но только до того момента, когда женщина или сама завоевывает себе супруга, или приманивает его своими деньгами или отношениями, в которые он становится к ее семье. Это объясняет, почему женщина только в браке старается поженить сыновей и дочерей своих знакомых. Страсть к сводничеству у старух, которым уже не приходится заботиться о собственном половом удовлетворении, настолько хорошо известна всем, что старую женщину вообще называют, и очень несправедливо, типичной сводницей.

Стараются заставить вступить в брак не только женщин, но и мужчин. Многие матери проявляют особенную настойчивость и изобретательность в стремлении поженить своих сыновей и при этом совершенно не считаются с их индивидуальными особенностями – им просто хочется видеть своих сыновей женатыми. Некоторые ослепленные находили в этом стремлении нечто высшее, свойственное материнской любви, ничтожество которой мы доказали в одной из предыдущих глав. Возможно, что многие матери убеждены, что брак обеспечит счастье их сыновьям, которые часто вовсе не расположены к брачной жизни; но у большинства отсутствует это убеждение, и сильнейшим побудительным мотивом к сводничеству служит отвращение к холостой жизни мужчины.

Отсюда мы видим, что, когда женщина старается выдать замуж своих дочерей, она повинуется какому-то инстинктивному, скрытому в ее природе влечению. Никак не из логических и только отчасти из материальных соображений возникают те бесконечные старания, которые мать проявляет для этой цели; при этом нельзя сказать, чтобы она шла навстречу высказанным или скрытым желаниям дочери (в частном случае выбор матери легко может не совпадать с желанием дочери). Так как сводничество простирается на всех людей вообще, не ограничиваясь собственными детьми, то здесь нельзя говорить об «альтруистическом» и «моральном» проявлении материнской любви. Конечно, большинство женщин на упрек о сводничестве ответит, что на них лежит обязанность заранее подумать о будущности их дорогих детей.

Мать выдает свою собственную дочь замуж так же, как помогает устроить брак какой-нибудь посторонней девушки, когда эта задача уже решена в ее семье; как тут, так и там – сводничество, и первое ничем не отличается от второго. Да, я утверждаю, что нет ни одной матери, которой было бы неприятно, когда какой-нибудь посторонний мужчина добивается обладания ее дочерью и соблазняет ее, даже если делает это с низкими намерениями и недостойными целями.

Надежным критерием того, что является общим для обоих полов и что составляет исключительную принадлежность одного из них, может служить отношение одного пола к определенным чертам другого[34]34
  Сопоставление этих результатов приведено в конце главы IX.


[Закрыть]. До сих пор в наших исследованиях женщина была доказательством того, что многие из приписываемых ей качеств исключительно принадлежат мужчине, но в данном случае мужчина своим отношением к сводничеству должен доказать, что эта черта исключительно женская. Только очень женственные мужчины составляют исключение так же, как и один случай, о котором будет сказано дальше[35]35
  См. гл. XIII.


[Закрыть]. Настоящий мужчина с отвращением относится к сводничеству, и даже в том случае, когда дело касается вопроса о будущности его дочери, отношение его не меняется, хотя он и хотел бы видеть ее хорошо пристроенной; он всецело предоставляет эти заботы женщине, от природы уже способной к ним. Здесь менее всего видно, что истинные признаки женского пола не действуют на мужчину притягивающим образом, как они его отталкивают, как только он их сознает. Тогда как чисто мужские свойства, каковы они в действительности, притягивают к себе женщину; мужчина должен пересоздать женщину, чтобы полюбить ее.

Черта сводничества проникает сущность женщины в более значительных размерах, чем это можно было бы предполагать на основании вышеприведенных примеров, исчерпывающих значение слова в его обыденном употреблении. Я хочу указать на то, как женщины сидят в театре: они полны напряженного ожидания, «добудут ли» влюбленные друг друга и как именно они этого достигнут. Это не что иное, как сводничество, желание, чтобы мужчина и женщина во что бы то ни стало сошлись. Но эта черта доходит еще дальше: напряженное ожидание полового акта, охватывающее женщину при чтении чувственных скабрезных стихов или романов, есть не что иное, как сводничество двух героев книги, типическое возбуждение при мысли о совокуплении и положительная оценка полового соединения. Не следует принимать это как логическую и формальную аналогию, надо попробовать понять, насколько в психологическом отношении оба эти случая одинаковы. Возбуждение матери в день свадьбы дочери нисколько не отличается от возбуждения, испытываемого женщиной при чтении Прево или «Кошачьей спинки» Зудермана. Случается, что и мужчины читают такие романы в целях детумесценции, но это нечто принципиально противоположное женской манере чтения. Здесь чтение стремится получить более яркую живую картину полового акта, а не следит судорожно с самого начала за каждым уменьшением отдаленности между обоими героями. Мужчине безразлично, достигли ли эти лица какой-нибудь близости между собой или же связь между ними невозможна. Совершенно женской, а не мужской чертой является задыхающаяся радость при приближении к цели и тяжелое разочарование при малейшем препятствии к достижению полового удовлетворения. Эта черта высказывается в женщине при всяком волнении, которое вызывает в ней представление о половом акте, независимо от того, относится ли это к людям действительным или вымышленным.

Неужели никогда не задумывались над тем, почему женщина так охотно, так «бескорыстно» сводит других женщин с мужчинами? Они испытывают при этом удовольствие, которое основывается на своеобразном возбуждении при мысли о чужом половом сближении.

Однако проявление сводничества не исчерпывается еще разъяснением точки зрения, которой придерживаются женщины при чтении книг. Если в теплый летний вечер женщине случится пройти мимо влюбленной парочки, ищущей убежища в тенистом саду, то она непременно проявит любопытство, она непременно будет смотреть на эту пару, тогда как мужчина, вынужденный пройти этой дорогой, досадливо отвернется, так как чувствует оскорбление своей стыдливости. На том же основании женщины оборачиваются на каждую влюбленную пару, которую они встречают на улице, и провожают ее взглядами. Этот факт подсматривания есть сводничество в такой же степени, как и все то, что до сих пор было подведено под это понятие. Обыкновенно мы отворачиваемся от того, на что нам неприятно смотреть. Женщины потому только так охотно смотрят на влюбленных, «накрывают» их при поцелуях и других проявлениях любви, что они не только для себя, но вообще желают полового акта. Наблюдают только за тем, что положительно оценивают, – это было уже доказано. Женщина, видящая двух влюбленных вместе, постоянно ожидает того, что должно произойти, то есть она ждет, предполагает, надеется, желает этого. Я знал одну замужнюю даму, которая, прежде чем отказать горничной от места за то, что та впустила к себе любовника, долго подслушивала у дверей. Следовательно, она внутренне одобряла то, что происходило, и уже потом, только из желания «соблюсти элементарные правила благопристойности» или просто из зависти, решила прогнать ее. Я полагаю, что последнее чувство сыграло немаловажную роль: эта дама не захотела подарить девушке мгновений наслаждения.

Женщина никогда не отвергает мысли о половом акте, в какой бы форме он ни выражался (даже если бы его совершали животные)[36]36
  Единственное кажущееся исключение из этого правила будет еще подробно разобрано в этой главе.


[Закрыть]; она не чувствует отвращения к отвратительнейшей стороне этого процесса, не старается думать о чем-нибудь другом. Это представление всецело овладевает ею до тех пор, пока его не сменят другие представления, такого же чувственного характера. Этим обрисовывается большая часть психической жизни женщины, кажущейся некоторым столь загадочной. Сильнейшая потребность женщины – это потребность самой участвовать в половом акте; но это представляет только частный случай ее глубочайшего, ее единственного жизненного интереса, направленного на половой акт вообще, желания, чтобы акт этот совершался возможно чаще все равно где, когда и кем именно.

Эта всеобщая женская потребность простирается или на половой акт, или на ребенка; в первом случае женщина – проститутка и сводница только ради представлений о половом акте; во втором – она мать, но не только в смысле желания самой сделаться матерью. Чем ближе женщина подходит к типу абсолютной матери, тем теснее связывается у нее мысль о всяком браке, который она знает или создает, с мыслью о рождении ребенка; настоящая мать в то же время и настоящая бабушка (даже если она остается девой; припомните бесплодную «тетю Юлю» Иоганна Тесмана в «Гедде Габлер» Ибсена). Каждая истинная мать есть мать всего человечества, она живет для всего рода, радуется каждой беременности. Проститутка хочет видеть женщин не беременными, а проституированными, подобно ей самой.