Читать книгу "Пол и характер"

С отвращением к половой жизни вообще дело обстоит совершенно так же, как и с физической нечувствительностью по отношению к половому акту. Такое отвращение ко всему сексуальному встречается иногда среди женщин, и теперь можно предположить, что наша теория о тождественности сводничества и женственности должна рушиться. Только женщины-истерички могут заболеть при виде двух людей, выполняющих половой акт. Здесь особенно ясна теория, по которой сводничество есть сущность женщины, а сексуальность последней в зависимости от сводничества есть только отдельный случай его. Женщина может стать истеричкой не только вследствие полового нападения, совершенного на нее, и против которого она защищалась внешне (но, конечно, не внутренне), а далее при виде двух людей, совершавших половой акт. Оценивая этот акт, как ей кажется, отрицательно, она все же находится под влиянием прирожденного утверждения его, с силой прорывающегося через все наносное и искусственное. При половом общении других людей она чувствует себя его участницей.

То же самое молено сказать об истерическом «сознании виновности», которое мы уже рассматривали. Не чувствует себя виновной только абсолютная мегера, слегка истеричная женщина чувствует свою вину лишь в присутствии мужчины, а настоящая истеричка чувствует виновность свою только в присутствии того мужчины, который всецело завладел ее внутренним миром. Самобичевание флагелланток и кающихся нисколько не спасает чувства виновности у женщины. Именно эти формы самобичевания подозрительны, так как самоистязание лишь доказывает раскаяние извне, недостаточное понимание своего проступка и желание сообщить силу своему раскаянию, которой у него еще нет.

Разница между сознанием виновности у мужчины, направленным внутрь человека, и сознанием виновности у женщин и само-упреками истеричек требует внимательного разграничения. Нарушив основу нравственности, женщина, заметив это, исправляет свою ошибку, пытаясь поставить на место своего безнравственного желания то чувство, которое предписывается кодексом нравственности. Ей не приходит в голову, что в ней живет постоянное порочное влечение, и она не стремится выяснить внутренние причины своего поступка и свое положение относительно данного факта. Поэтому в ней не может быть переворота, а только улучшение в зависимости от случая. Нравственный характер в женщине создается по частям, тогда как у мужчины, если он добр, нравственный поступок вытекает из нравственного характера. Поэтому нравственность женщины непродуктивна, и этим доказывается ее безнравственность, потому что только этика созидает и создает вечное в человеке. И поэтому истерические женщины не бывают гениальными, хотя и могут казаться ими (святая Тереза). Гениальность же есть высшая доброта и высшая нравственность, которая ощущает всякую границу, как слабость и вину, как несовершенство и трусость.

Со всем этим связано еще и то ошибочное мнение, что женщина склонна к религиозности.

В тех случаях, когда женская мистика возвышается над обыденными суевериями, она, с одной стороны, представляет нежно-скрытую сексуальность[37]37
  Отождествление возлюбленного с божеством, как у многих теософок и спириток.


[Закрыть], а с другой – религиозность мужчины, пассивно усвоенную женщиной. Чем сильнее эта религиозность противоречит истинным потребностям женщины, тем последовательнее придерживается она ее. Возлюбленный часто превращается в спасителя, или спаситель – в возлюбленного (как бывает у монахинь).

Все великие визионерки, о которых упоминает история, были истеричками, а самую знаменитую из них, святую Терезу, правильно называли «святой покровительницей истерии». Если бы религиозность у женщин была искренней, то она проявилась бы в каком-либо религиозном творчестве, чего и помину нет. Я думаю, что выражусь достаточно понятно, если очерчу различие между женским и мужским «верую» в следующей форме: религиозность мужчины – это высшая вера в себя, религиозность женщины – высшая вера в другого.

* * *

Из всего ряда прежних положений, в которых отрицалось у женщины всякое прирожденное, неотъемлемое отношение к ценностям, мне не пришлось далее хотя бы ограничить одно из них. Далее такие качества, будто бы присущие женщинам, как любовь, религиозность, стыдливость, выдержали напор армии истерических подделок под преимущество мужчины. И не только мужское семя, которое оплодотворяет и изменяет женщину (перелом после брака), но социальный дух мужчины пересоздает и наполняет женщину с ранних лет детства. Конечно, речь здесь идет о восприимчивой женщине. Поэтому преимущества мужчин, чуждые женщине, могут появиться и у нее как итоги рабского подражания. Это уясняет ложные представления о высшей женской нравственности. Однако эта изумительная рецептивность женщины остается пока изолированным фактом опыта, но теория нашего исследования требует прочного соединения этой рецептивности с другими положительными и отрицательными качествами женщины.

Воля к ценности нередко признавалась нами характерной чертой для человека, причем у животных мы отмечали лишь стремление к наслаждению без наличия у них понятия о ценности. Хотя у наслаждения и ценности имеются аналогичные черты, все же оба эти понятия совершенно различны в основе своей: к наслаждению стремятся, к ценности же должно стремиться. Но оттого, что оба эти понятия постоянно смешиваются, в этике и психологии происходит вечная путаница. Однако смешивали не только понятия ценности и наслаждения, но также понятия личности и лица, узнавания и ценности, полового влечения и любви. Эти понятия совсем не различаются, и знаменательно то что смешивают их одни и те же люди, с одинаковыми теоретическими взглядами и как будто намеренно желающие стереть всякое различие между человеком и животным.

Пренебрегают еще и другими различиями, которых мы коснемся сейчас. Внимательность – черта человеческая, узость сознания – свойство животных; в обоих свойствах есть доля общего и вместе с тем оба они глубоко различны. Между влечением и волей такое же различие. Влечение свойственно всем живым существам, но к нему у человека присоединяется еще воля, свободная и не являющаяся психологическим фактом, потому что лежит в основе всякого частного психологического переживания. Вину в отождествлении воли и влечения должны взять на себя не только Дарвин, но и Артур Шопенгауэр. Я сопоставлю:

Также

животным,

вообще всем

организмам,

присущи:

индивидуация

узнавание

наслаждение

половое влечение

узость сознания

влечение

и

Только

человеку, и только

мужчине,

свойственны:

индивидуальность

память

ценность

любовь

внимание

воля

Мы видим, что рядом с каждым свойством, присущим всему органическому, у человека имеется еще другое, в известном смысле родственное первому, но выше его. Создается такое представление, будто высшая надстройка в человеке создается на фундаменте соотносительных качеств низшего свойства. Невольно приходят на ум учение индийского эзотерического буддизма и его теория о «волнах человечества». Над каждым без исключения животным свойством в человеке имеется другое, сродственное первому, но принадлежащее к высшей сфере. Это похоже на соединение различных колебаний между собою: низшие качества, всегда имеющиеся в человеке, сливаются еще с чем-то другим. Но что представляет это другое? Как согласуется сходство обоих свойств и глубокое их различие?

Отмеченные свойства на левой стороне таблицы и принадлежат всякой животной и растительной жизни. Но индивидуальность, воля, память, любовь – это качества другой жизни, имеющей сходство с органической жизнью, но, в целом, совершенно отличной от нее. Эта истина, идея вечной, высшей новой жизни религий, а главным образом – христианства. Кроме органической жизни, человек еще причастен и к другой жизни – высшей жизни Нового Завета. Как та жизнь питается земной пищей, так эта жизнь нуждается в пище духовной (символ Тайной Вечери). Как в первой жизни имеется рождение и смерть, так и в духовной жизни рождением является нравственное вознаграждение человека – «воскресение», а гибель его – окончательное погружение в преступление или безумие. Насколько первая жизнь зависит от причинных законов природы, настолько вторая связана с внутренними нормирующими императивами. Первая – в ограниченной сфере своей целесообразности, вторая – в неограниченном величии своем совершенна.

Для мужчины счастьем могла бы быть совершенная активность, совершенная свобода, потому что вина человека растет по мере того, как он удаляется от свободы.

Земная жизнь для мужчины – сплошное страдание, потому что он пассивен в своих ощущениях и является объектом аффекта, и так как существует материя, кроме формировки опыта. Все люди, далее гениальный человек, нуждаются в восприятии, хотя бы гений и быстрее других заполнил его содержанием своего «я». Нельзя стереть с лица земли, даже насильственным переворотом, по Фихте, рецептивность. В чувственном ощущении человек пассивен, свобода и спонтанность его выражаются только в суждениях и в этом виде универсальной памяти, которая может производить для воли индивидуума все переживания прошлого. Приближениями в высшей спонтанности, кажущимся осуществлением совершенной свободы являются для мужчины любовь и духовное творчество. Они приносят ему смутное предчувствие счастья, и это веяние может вызвать в нем легкий трепет, хоть на мгновение.

Женщина не может быть глубоко несчастной, и поэтому счастье для нее пустой

звук. Понятие счастья принадлежит мужчине, хотя полной адекватной реализации он не встречает. Женщина не стыдится обнаруживать перед другими свое несчастье, так как оно не настоящее, не связано ни с какой виной; женщина далека от признания вины земной жизни как наследственного греха.

Способ женщины покушаться на самоубийство представляет абсолютное доказательство полного ничтожества женской жизни. При самоубийстве их интересует мысль о том, как отнесутся к нему другие. Я не отрицаю этим сознания несчастья у женщины в момент самоубийства. Я не сомневаюсь в том, что в этот момент она вся полна чувства глубокого сожаления к себе самой. Но это и есть то именно сожаление, с которым она плачет вместе с другими над объектом сострадания и в котором человек перестает быть субъектом.

У женщины нет отношения к идее; она не утверждает и не отрицает ее. Она ни моральна, ни антиморальна, у нее нет определенного знака, выражаясь языком математиков. У женщины нет направления: ни добра, ни зла, ни ангел, ни дьявол; она не эгоистична, поэтому кажется альтруисткой. Она аморальна и алогична. Но каждое бытие – морально и логично, и, стало быть, у женщины нет бытия.

Женщина лжива. Метафизическая ревность так же мало присуща животному, как и женщине, но животное не может говорить и потому не лжет. К истине, а через нее к правдивости, может иметь отношение только тот, кто сам представляет собою нечто. Мужчина жаждет всей правды – он хочет быть. Стремление к познанию тождественно с потребностью в бессмертии. Но тот, кто высказывает суждения только внешней формой и лишен суждения внутреннего, у кого, как у женщины, нет правдивости, – тот должен всегда лгать. Поэтому женщина всегда лжет, хотя бы объективно высказывала правду.

Женщина сводничает. Единицы низшей жизни и индивидуумы, организмы суть единицы высшей жизни – индивидуальности, души, монады, мета-организмы, как удачно выразился Гелленбах[38]38
  Индивидуальность – враг общения. Высшее проявление ее особенно выражается в половой области. Только этим объясняются половые извращения почти у всех выдающихся людей (садизм, мазохизм). Тут сыграло роль инстинктивное желание уклониться от полового акта, избежать телесного слияния, так как выдающийся человек видит в половом акте нечто большее, чем животный, мерзкий акт. Говорить здесь о возведении этого акта в степень священной, глубочайшей мистерии, очевидно, не приходится.


[Закрыть]. Каждая монада отличается от другой, стоит так далеко от другой, как только могут отстоять друг от друга две вещи. У монад нет окон, взамен которых они заключают в себе весь мир. Мужчина как монада – как потенциальная или актуальная, то есть гениальная индивидуальность, – требует различия и разделений, индивидуации, дифференцировки. Только женщине присущ наивный монизм. Монада, представляя для себя единство, нечто цельное, видит в другом «я» тоже цельность, границы которой она не переходит. Мужчина чтит и признает границы, но женщина, совершенно не понимающая одиночества, не может понять одиночества другого, отнестись к нему с уважением. Ни множественности, ни одиночества не существует для женщины. Ей знакомо только состояние полного слияния с окружающим. Так как женщина лишена понятия своего «я», то она и не знает понятий «ты», а сливает оба эти понятия воедино. Вот почему женщина сводничает. Как тенденция любви ее, так и тенденция сострадания – общность, слиянность[39]39
  Дружба мужчин стремится разрушить стены между друзьями, подруги же требуют интимности на почве дружбы.


[Закрыть].

Поэтому и ввиду такой слиянности женщин женщина не знает настоящей ревности. В жажде мести и в чувстве ревности, несмотря на низменность, все же заключается нечто великое, а женщины не способны ко всему великому как в сторону добра, так и в сторону зла. В ревности заключается безумное требование на воображаемое право, а понятие права для женщины трансцендентно. Но главная причина, почему женщина не может всецело отдаться чувству ревности по отношению к одному мужчине, совершенно иного свойства. Если бы мужчина, даже безумно любимый ею, в соседней комнате сошелся бы с другой женщиной в половом акте, то, в виде полового возбуждения, для ревности не оставалось бы уже места. Такая сцена вызвала бы в мужчине отвращение и заставила бы его уйти, но женщина лихорадочно констатирует этот процесс.

Но теперь, однако, с полным правом можно предложить мне вопрос: признает ли исследование, отрицая в женщине, наравне с животными и растениями, участие в вечной жизни, – вообще в ней человека? Не причислить ли женщину к растениям и животным? Человек – это микрокосм, но ведь женщина не живет в связи с всебытием?

У Ибсена женщина говорит мужчине:

Рита. В конце концов мы ведь только люди.

Альмерс. Но ведь и небу и морю мы также сродни немного, Рита.

Рита. Ты – может быть, но я – нет!

(«Маленький Эйольф»)

Ясна мысль поэта (ошибочно считающегося некоторыми певцом женщины) у женщины нет понимания бесконечного, у женщины нет души. По учению индусов, Брахмана можно достигнуть только через атман. Но женщина не микрокосм, она не создана по подобию Божию. Возникает вопрос: человек ли она или животное, или растение?

Смысл мужчины и женщины может быть познан только исключительно при совместном исследовании и сопоставлении. Только отношения их друг к другу могут дать ключ к раскрытию их сущности. При попытке обосновать природу эротики мы слегка кос-немея этого отношения. Отношения мужчины к женщине уподобляются отношениям субъекта к объекту. Женщина ищет своего завершения как объект. Она – вещь мужчины или вещь ребенка. Только позой скрывает она свое желание быть принятой за вещь. Плохо понимает тот женщину, который интересуется ее духовным миром. Женщина не хочет быть субъектом, она всегда пассивна, жаждет проявления воли, направленной на нее. Она и не хочет уважения. Она хочет только, чтобы ее желали как тело, чтобы ею обладали как вещью. Женщина доходит до своего существования, когда, благодаря мужчине или ребенку, она превращается в объект и этим приобретает свое существование.

Женщина – материя, мужчина является формой. То, что девочки лучше запоминают учебный материал, чем мальчики, объясняется только ничтожеством женщины, пропитывающейся каким угодно содержанием, в то время как в памяти мужчины сохраняется только то, что интересует его. Способность воспринимать и пропитываться чужими суждениями, подчиняться пересоздающей воле мужчины – все это в женщине указывает, что она только материя и лишена всякой формы. Женщина – ничто, поэтому из нее молено сделать все, что угодно, в то время как мужчина достигает того только, к чему он сам стремится. Поэтому для женщины воспитание имеет большое значение, вытесняя иногда природную сексуальность, тогда как на мужчину воспитание оказывает лишь незначительное влияние. У женщин свойств нет, и единственным свойством является у нее эта бессвойственность. Вот вся загадка женщины, ее превосходство над мужчиной и неуловимость для него, потому что мужчина и здесь ищет твердого ядра.

Итак, женщина обладает пониманием мужественности, а не мужчина. И большая требовательность ее в половой области объясняется желанием мощной формировки. Это ожидание возможно большего, крупного существования.

Сводничество сводится, собственно говоря, к тому же. Женщины не представляют собой оформленной индивидуализированной сущности; сексуальность их сверх-индивидуальна. Высший момент в жизни женщины – это тот, когда в нее втекает мужское семя. Тогда раскрывается ее первобытие, и она испытывает изначальное наслаждение, сжимая в своих объятиях мужчину. Это наслаждение пассивности сильнее ощущения счастья у загипнотизированных. Бесконечная благодарность женщины мужчине за половой акт может быть мимолетна, как, например, у лишенной памяти проститутки, или же более длительна, как у женщины, более дифференцированной. Это постоянное стремление бедности присоединиться к богатству, это совершенно бесформенное и сверхиндивидуальное стремление нерасчлененного прикоснуться к форме, удержать ее в себе, чтобы этим приобрести существование, – вот что представляет глубочайшие основы сводничества. Отсутствие всяких границ в женщине и то, что она не монада, вообще допускают сводничество. Реальностью оно становится оттого, что женщина постоянно стремится привести себя – материю – в связь с формой. Сводничество есть вечное стремление «ничего» к «чему-то».

Постепенно раздвоение мужчины и женщины разрослось в дуализм высшей и низшей жизни, субъекта и объекта, формы и материи, «чего-то» и «ничего». Всякое метафизическое, как и всякое трансцендентальное бытие, есть бытие логическое и моральное: женщина алогична и аморальна. Но в ней нет уклонения от логического и морального начала, она не антилогична и не антиморальна. Она ни «да» ни «нет», она просто «ничто». В мужчине заключается возможность абсолютного «некто» и полного «ничто», поэтому он может склоняться или в одну, или в другую сторону. Женщина не грешит, так как она сама – грех, возможность греха в мужчине. Абсолютный мужчина – это идеальный образ Бога, абсолютное «нечто». Женщина же всегда символ полного «ничто». Вот значение женщины во вселенной, так дополняют и обусловливают друг друга мужчина и женщина. Женщина имеет определенный смысл и функцию в мире, представляя собой противоположность мужчины, и возвышается над животной «самкой», как мужчина над животным «самцом». В животном царстве идет борьба между ограниченным бытием и ограниченным небытием. Но у человека неограниченное бытие и неограниченное небытие стоят рядом. И поэтому только взятые вместе, мужчина и женщина, представляют полного человека. Итак, быть лишенной всякого смысла – это смысл женщины. Женщина являет собой противоположность божества, другую возможность в человеке. Поэтому к мужчине, обратившемуся в женщину, относятся с большим презрением, чем к опустившемуся преступнику. Этим и объясняется страх мужчины перед женщиной, – это страх перед бессмысленной, манящей бездной пустоты.

Только старуха раскрывает глубокую сущность женщины. Повседневный опыт показывает, что женщина становится красивой лишь через любовь мужчины. Старая женщина показывает нам, что в женщине нет красоты; если бы женщина была красива, не существовало бы ведьм.

Но женщина есть ничто, пустой сосуд: вычищенный и выбеленный на время.

Если взять исходной точкой таблицу двойственной жизни, то можно сказать, что направление от высшей жизни к низшей представляет переход от бытия к небытию, волю, направленную на «ничто», на отрицание, на зло в себе. Антиморально утверждение полного «ничто», потому что является потребностью превратить форму в нечто бесформенное, в материю, в потребность разрушать.

Но «отрицание» родственно с «ничто». Вот поэтому существует общая связь между женственным и преступным. Резко разграниченные понятия антиморального и аморального соединяются здесь в понятия неморального, и обычное смещение этих двух понятий получает, таким образом, свое оправдание. Ибо «ничто» есть только «ничто» и не имеет ни существования, ни сущности. Это отрицание с помощью «не» противопоставляется «чему-то». Женщина получает право на существование только тогда, когда мужчина, уклоняясь от высшей жизни, утверждает свою собственную сексуальность. Благодаря присоединению «что-то» к «ничто», это «ничто» может превратиться в «что-то».

Признанный фаллос есть нечто антиморальное. Поэтому его воспринимают как нечто отвратительное, стоящее в каком-либо отношении к сатане; центр Дантовского ада занимают половые части Люцифера.

Женщина зависима своим существованием от мужчины, последний, становясь мужчиной, половой противоположностью женщины, возвышает ее к жизни, создает ее. Поэтому для женщины самое главное – сохранить в мужчине сексуальность, так как от нее зависит существование женщины.

И вот почему женщина сводничает, желая, чтобы мужчина превратился в фаллос. Она знает одну только цель по отношению к мужчине, и цель эта направлена на виновность его. Женщина умерла бы в то мгновение, в которое мужчина одолел бы свою сексуальность.

Пока мужчина асексуален, он снова и снова создает женщину. Через него она получила сознание и через него бытие. Не уклоняясь от полового акта, он вызывает к жизни женщину. Женщина есть первородный грех мужчины.

Женщина – только вина и существует только через грех мужчины. И если женственность обозначает сводничество, то это потому, что всякий грех стремится к размножению. Существование женщины и все, что она в силах сделать и совершает бессознательно, сводится к отражению инстинкта в мужчине, его низшего, неискоренимого инстинкта: подобно Валькирии, она, сама слепая, является орудием чужой воли. Материя такая же неразрешимая загадка, как и форма; женщина так же бесконечна, как мужчина; «ничто» столь же вечно, как и бытие. Но эта вечность представляет собою вечность греха.

Не будет удивительно, если многим покажется, что в исследованиях наших «мужчина» поставлен на чрезмерно высокий пьедестал и освещен чересчур лестным светом.

Однако я должен сказать, что мне совсем не приходит в голову идеализировать мужчин с целью обесценивать женщин. Среди эмпирических представителей мужественности существует много ограниченности и глубокой низменности, но я говорю о мужчине, имея в виду все лучшие возможности, которые таятся в нем, которые при пренебрежении выступают в мучительно ярком, враждебном чувстве. Однако применить такие возможности к женщине нельзя ни в качестве действительного факта, ни в виде теоретического соображения. Я не останавливался на различии мужчин (несмотря на всю важность этого вопроса), а стремился лишь установить то, чего женщина собою не представляет. И мы узнали, что у нее отсутствует множество таких черт, которые присущи далее самому плебейскому мужчине…

Однако мои теории еще могут встретить возражения. Это относится к различным племенам и расам, где мужчина, в чистом виде своем, лишенный стремлений и отличаясь нетребовательностью, выказывает чрезвычайно мало сходства с идеей мужественности в том виде, в каком мы изобразили ее в нашей книге.