Читать книгу "Пол и характер"

В отношении женщины к женатым мужчинам выясняется, что личная ее половая жизнь подчинена влечению к сводничеству и представляет лишь частный случай последнего. Женщинам, так как все они сводницы, противнее всего холостое состояние мужчины, поэтому они и стараются непременно женить его. Но как только он женится, он теряет для них значительную долю интереса, если даже раньше нравился им. Замужняя женщина почти никогда не кокетничает с женатым мужчиной, разве только в том случае, когда ей хочется отбить мужчину у другой женщины; а уж, кажется, ей бы не следовало делать различия между женатым и холостым, так как ни один мужчина не может уже входить в ее расчеты самой пристроиться. Этим еще раз доказывается, что для женщины главную роль играет сводничество; женщина редко нарушает супружескую верность с женатым мужчиной на том основании, что последний вполне удовлетворяет идее, лежащей в основе сводничества. Сводничество – наиболее общая черта женщины; стремление сделаться тещей сильнее желания материнства, интенсивность которого обыкновенно не в меру превозносят.

Может быть, многие не поймут важности этого явления, на которое привыкли смотреть как на нечто комичное и в то же время отвратительное; сочтут преувеличением значение, которое я приписываю сводничеству, а пафос аргументации – лишенным основания. Но пусть постараются ясно представить себе, о чем здесь говорится. Сводничество – это именно то явление, которое раскрывает всю сущность женщины, его нужно анализировать, а не просто принять только к сведению и сейчас же перейти к чему-нибудь другому, как это обыкновенно делается. Многие считают несомненным факт, что «женщина любит немножко посводничать»; но главное ведь в том, что именно в сводничестве, а не в чем другом, лежит основная сущность женщины. Путем тщательного изучения различнейших женских типов и дальнейших специальных подразделений, помимо приведенного здесь, я пришел к заключению, что, кроме сводничества, нет ни одного положительно общеженского качества и что в сводничестве заключается деятельность в интересах полового акта вообще.

Всякое определение понятия женственности, которое видело бы сущность ее в потребности лично пережить половой акт и находиться в обладании мужчины, – было бы слишком узко; всякое утверждение, что единственное содержание женщины представляет ребенок или муж, или оба вместе, – слишком широко. Всеобщая действительная сущность женщины выражается в сводничестве, то есть в определенной миссии служения идее физического общения. Каждая женщина сводничает. Это свойство женщины – быть представительницей идеи полового акта – имеется налицо во всяком возрасте и даже переживает климактериум; старуха продолжает сводить не себя, а других. Я уже говорил, почему принято представлять себе старуху типичной сводницей. Призвание старухи-сводницы не есть нечто, приобретенное в преклонном возрасте, но то единственное, что осталось в ней после отпадения других влияний, связанных с личными потребностями: чистая деятельность во имя нечистой идеи.

Теперь я постараюсь подвести итог всем положительным результатам, достигнутым в исследовании половой жизни женщины. Оказалось, что женщина непрерывно интересуется только сферой половой жизни, что она и физически и психически является только сексуальною. Далее, что она постоянно во всех частях своего тела испытывает ощущение полового акта, благодаря всем предметам без исключения. И так как тело женщины оказалось лишь держателем ее половых частей, то выяснилось, какую центральную роль играет в мышлении женщины идея полового акта. Половой акт – это единственное, что женщина всегда и везде положительно оценивает; женщина – питательница идеи полового общения вообще. Высокая оценка со стороны женщины идеи полового акта не сосредоточивается на одном индивидууме, она не ограничивается сферой собственной половой жизни, а распространяется на людей вообще; она сверх-индивидуальна, она, так сказать, – пусть простят мне осквернение этого слова – трансцендентальная функция женщины. Если женственность есть сводничество, то она в то же время и универсальная сексуальность. Половой акт – высшая ценность женщины, она старается осуществить его везде и всегда. Ее собственная сексуальность составляет лишь ограниченную часть этого безграничного хотения.

В противоположность мужчине, который выше всего ставит чистоту, невинность и в своей эротической потребности жаждет видеть в женщине олицетворение этой высшей идеи девственности, у женщины мы видим постоянное стремление осуществить половой акт. Противоположность между этими двумя идеалами настолько резка, что никакой туман эротической иллюзии не может скрыть ее от нас. Между тем процессу изучения истинной сущности женщины постоянно мешает один фактор, не дающий постичь основные черты женской природы и представляющий одну из наиболее сложных проблем, касающихся женщины, этот фактор есть ее бездонная лживость.

Мы и приступаем теперь к разбору этой проблемы. Сложность и трудность этой попытки не должны помешать нам подойти к тому главному корню, из которого развиваются сводничество (в самом широком смысле, когда собственно половая жизнь представляет лишь частный случай) и лживость, старающаяся скрыть – даже от самой женщины – жажду полового акта. Происхождение обоих этих явлений из общего корня должно стать для нас ясным в освещении последнего принципа.

* * *

Все то положительное, что нам дало исследование, снова подвергается сомнению. Мы отрицаем в женщине способность к самонаблюдению; но ведь есть женщины, зорко присматривающиеся к тому, что в них происходит. Мы отрицаем в ней любовь к истине; но есть такие женщины, которые стараются избежать лжи. Утверждали, что им чуждо сознание вины, хотя существуют женщины, способные жестоко упрекать себя даже из-за пустяков, хотя мы имеем точные сведения о грешницах, бичующих свое тело. Чувство стыдливости мы считали свойственным только мужчине, но, на самом деле, не дает ли опыт каких-нибудь оснований для предположения, что женская стыдливость, то чувство стыда, которое, по мнению Гамерлинга, свойственно только женщине, есть неоспоримый факт, вполне оправдывающий иное толкование явлений? И далее: разве может у женщины отсутствовать религиозность, когда есть столько «религиозниц». Возможно ли отрицать в женщине строго нравственную чистоту вопреки существованию добродетельных женщин, о которых говорится в песнях и в истории. Можно ли настаивать на сексуальности женщины, на том, что она выше всего оценивает момент сексуальности, когда всем известно, как возмущаются многие женщины при малейшем намеке на половые темы, как они с отвращением бегут от места разврата и сводничества. Можно ли серьезно говорить обо всем этом, когда женщина часто отказывается от личной половой жизни – чаще, чем мужчина, когда многие из них чувствуют лишь отвращение к этому акту.

Вполне ясно, что во всех этих антиномиях заключается один и тот же вопрос, от разрешения его зависит последнее определение сущности женщины. Ясно также, что если бы нашлась хоть одна женщина, которая была бы асексуальна или стояла бы в справедливом отношении к идее нравственной ценности, то все, что здесь было сказано о женщинах, вся их психическая характеристика потеряли бы всякое значение, и этим самым была бы совершенно разбита позиция, которую мы заняли в этой книге. Но эти кажущиеся противоречивыми явления должны быть тщательно расследованы, разъяснены; необходимо доказать, что в основе этих явлений, вызывающих двусмысленные толкования, лежит та же женская природа, на которую мы везде указывали.

Нужно вспомнить, как легко поддаются женщины влиянию других людей или даже просто впечатлений, чтобы понять эти обманчивые противоречия. В нашей книге мы недостаточно еще оценили эту чрезвычайную восприимчивость ко всему чужому, ту легкость, с которой женщина перенимает чужие взгляды. «Ж» приноравливается к «М», как футляр к драгоценности, лежащей в нем; его взгляды становятся ее взглядами, его антипатии – ее антипатиями, его симпатии – ее симпатиями; каждое его слово для нее событие, и это тем сильнее, чем сильнее он действует на нее сексуально. Женщина не видит никакого отклонения от линии собственного развития в этом влиянии мужчины, она не противится ему, как чуждому вторжению, не старается освободиться от него, как от постороннего вмешательства в ее внутреннюю жизнь; она не стыдится быть рецептивной, совсем наоборот: она чувствует себя счастливой, когда может быть рецептивной, требует от мужчины, чтобы он принудил ее и нравственно рецептировал; ожидание мужчины есть ожидание момента, когда она может быть совершенно пассивной.

И не только от любимого мужчины (правда, от него охотнее всего) перенимают женщины мысли и взгляды, но также от отца и матери, дяди и тетки, братьев и сестер, от близких родственников и далеких знакомых, и радуются, когда кто-нибудь создает им мнение. Не только маленькие дети, но и взрослые замужние женщины подражают во всем друг другу, как будто бы это вполне естественно; для них все служит предметом подражания: изысканный туалет, прическа, возбуждающая внимание манера держаться, магазины, в которых они покупают, рецепты, по которым они готовят кушанья, и т. п. Они копируют друг друга, не чувствуя, что нарушают какую-нибудь обязанность по отношению к себе; они могли бы испытывать это чувство лишь тогда, если бы им была свойственна индивидуальность, подчиняющаяся только своим законам. Теоретическое содержание мышления и деятельности женщины основывается на традиции и усвоении чужих взглядов. Женщина не в состоянии приобрести самостоятельное убеждение, основанное на объективном наблюдении, не может сохранить его при изменившейся точке зрения и поэтому ревностно перенимает взгляды других людей, которых и придерживается в достаточной степени. Она никогда не возвышается над мыслью, ей нужно готовое мнение, за которое она могла бы цепко ухватиться. Поэтому-то женщины и возмущаются нарушением установленных порядков и обычаев, каковы бы они ни были по своему содержанию. Я хочу поделиться одним примером, заимствованным у Герберта Спенсера; он особенно интересен, если его сопоставить с женским движением. У дакотов, подобно многим другим индейским племенам Северной и Южной Америки, мужчины занимаются военным промыслом и охотой, а все грязные, тяжелые работы лежат на женщинах. Но женщины на это нисколько не жалуются, не чувствуют себя приниженными; напротив, они настолько убеждены в правильности и закономерности такого порядка, что женщине-дакотке нельзя нанести большего оскорбления, чем следующими словами: «Гнусная женщина… я видел, как твой муж таскал дрова в свой дом, чтобы затопить печь. Где была его жена, что он должен был превратиться в женщину?»

Тот факт, что женщина легче, чем мужчина, поддается внушению, в основе своей тождествен с необыкновенной определяемостью женщины посредством всего того, что находится вне ее. Это вполне соответствует пассивности, которую проявляет женщина и в половом акте, и в стадиях, предшествующих ему; в этом же выражается общая пассивность природы женщины, в силу которой она усваивает от мужчины те оценки, которые не имеют к ней никакого отношения, и вся проникается чуждыми ей элементами. То, что она является поборницей нравственности, того нельзя считать лицемерием, так как под этим она не скрывает ничего антиморального.

Однако все это может протекать и гладко, и легко и в состоянии даже вызвать обманчивую видимость высшей нравственности.

Но осложняется все тогда, когда женщина сталкивается с врожденной общеженской своей оценкой: преклонением перед половым актом.

Женщина совершенно бессознательно считает высшей ценностью половое общение между людьми, так как этому утверждению не противопоставлено отрицание другой возможности, как у мужчины, и нет двойственности, необходимой для фиксации. Никогда еще женщина не сознавала, не сознает и не будет сознавать того, что она делает, удовлетворяя свою потребность в сводничестве.

Женственность и сводничество тождественны, но, чтобы понять это, женщине пришлось бы выступить из пределов своей собственной личности. Итак, глубочайшее хотение, истинный смысл ее существования, находится вне ее сознания.

Мужская отрицательная оценка сексуальности беспрепятственно покрыла в женщине сознание ее собственной положительной. Женщина в своей рецептивности заходит так далеко, что отрицает даже то, что она собой представляет и в чем единственно заключается ее положительная черта. Однако женщина никогда не сознает своей лжи, приписывая себе взгляды мужского общества на сексуальность, на бесстыдство, и присваивает себе мужской критерий относительно всех поступков. Органическая ложь так глубоко внедрилась в женщине, что ее почти молено назвать онтологической лживостью.

Но в этом пункте женщины лгут не только перед чужими, но и пред собою. Все же искусственными мерами нельзя подавить свою природу; гигиена не оставляет женщину безнаказанной, и достойной для нее карой является истерия.

Среди неврозов и психозов истерия занимает, по сложности своей, для психолога первое место, в чем уступают ей меланхолия и паранойя. Психиатры питают недоверие к психологическому анализу. Они разве что допускают объяснение явлений патологических изменений в тканях или отравление путем обмена веществ, но за элементом психическим они не признают первичной действенности. Раскрытием «психического механизма» истерии можно осветить различные, если не все, стороны этого явления. Немногие верные замечания об истерии были до сих пор добыты такими исследователями, как Пьер Жане, Оскар Фогт и в особенности И. Брейер и 3. Фрейд. Дальнейшие разъяснения истерии надо искать рука об руку с этими исследователями, то есть воспроизвести тот психологический процесс, который привел к этой болезни.

Если истерия является заболеванием в связи с «травматическим» сексуальным переживанием (как утверждает Фрейд), то схему этого явления можно себе представить приблизительно в следующем виде: женщина восприняла какое-либо половое впечатление или представление и, находясь под его властью, вступает в конфликт со своей психикой. Пропитавшись насквозь мужской оценкой сексуальности и сделав ее в себе доминирующим началом, женщина отвергает такое представление и чувствует себя вследствие этого несчастной.

Но женская природа действует как раз в обратную сторону: это представление одобряется ею, и она желает его всем своим существом. При нарастании такой конфликт выливается моментами в виде припадка. Это типичная картина истерии. Этим объясняется, почему больная чувствует половой акт как «чужеродное тело в сознании», в то время как фактически изначальная природа требует его.

По мере подавления ее естественного чувства у женщины усиливается интенсивность желания и вместе с тем оскорбленное отрицание мысли о половом акте – и эта смена двух чувств совершается в истеричке. Лживость женщины становится острой, простираясь на главный смысл ее жизни, когда она прониклась этически-отрицательной мужской оценкой сексуальности. Хорошо известно, что истерички сильнее всего поддаются внушению мужчины. Органическим кризисом хронической лживости женщин является истерия. Истерику можно, хотя и редко, встретить также у мужчин, так как среди множества психических возможностей у мужчин имеется возможность обратиться в женщину, а вместе с тем и в истеричку. Конечно, встречается и у лживых мужчин кризис лжи, но проходит он совершенно иначе (лживость эта не такая безнадежная, как у женщины) и ведет его часто, хотя и временно, к просветлению.

По-моему, все трудности, связанные с этиологией истерии, разрешаются проникновением в органическую лживость женщины, в ее неспособность понять себя самое. Если добродетель была бы истинно присуща женщине, то женщина не страдала бы от нее, не расплачивалась бы за ложь против собственной, неослабленной природы.

Истерия свидетельствует, однако, и о том, что лживость женщины, несмотря на глубокие корни свои, не в состоянии вытеснить всего остального в женщине. Общение с другими людьми, воспитание и влияние окружающих – все это создало в женщине целые системы чуждых ей представлений; и нужен чрезвычайно сильный толчок, чтобы рассеять их и привести женщину в состояние интеллектуальной беспомощности – той абулии, которая характерна для истерии. Сильный испуг в состоянии перевернуть всю искусственную постройку в женщине и превратить ее психику в поле битвы между природой, ею вытесненной, и неестественным для женщины духом. Метание то в ту, то в другую сторону, смены противоположных настроений, которые не могут подчиниться одному господствующему началу, чрезвычайная восприимчивость к испугу – все это присуще истеричкам.

В высшей степени странным в истеричках кажется совмещение целого ряда всевозможных противоречий. С одной стороны, они отличаются критическим умом, верностью суждений, строгой последовательностью, сильно противятся действию гипноза и т. д., а с другой – самое незначительное влияние действует на них возбуждающе, вызывая самый глубокий гипнотический сон. При этом они то кажутся чрезвычайно целомудренными, то чрезвычайно чувственными.

Все это объясняется очень просто. Женщина по своей пассивности изображает из себя псевдоличность, будто бы стремящуюся к истине, разумному суждению и обнаружению силы воли. Она пытается при этом обмануть себя и мир. «Бессознательная душа» ее может проявиться в многообразии, непристойностях или подпасть под влияние чужой воли, и в этом ее единственная сущность. Один из убедительнейших аргументов против допущения единой души хотели признать в фактах, известных под именем «раздвоения» и «раздробления личности», «двойственности сознания» или «раздвоения “я”». Но все эти явления указывают на то, где именно можно найти единство души. Там, где отсутствует личность (как у женщины), возможно найти такое раздвоение. Выдающиеся случаи, описанные Жане в книге его «Психологический автоматизм», имеют отношение только к женщине и не трактуют ни об одном мужчине. Не познать, не осветить свое внутреннее содержание может только женщина, лишенная души и умопостигаемого «я». Только она может сделаться игрушкой чужого сознания, как это показывает Жане в книге своей; только она может, стремясь к половому акту, притворяться, что будто бы боится его. Истерия – это банкротство внутреннего «я», которое временами совершенно уничтожает женщину, пока природные стремления ее не вырвутся снова наружу, сквозь лживость истерии. Если же психическая «травма» и «нервный шок» являются испугом действительного, асексуального характера, то из этого ясна вся неустойчивость вспугнутого «я», которое убегает, оставляя на свободе проявления истинной природы.

Об этой «противоволе» говорит Фрейд, что она ощущается как нечто чуждое, что больная стремится избавиться от нее посредством прежнего ложного «я», теперь разрушенного. Внешнее принуждение, вытесненное природой, накладывает печать на женщину, которая всегда находится между ними обоими.

«Скверное “я”», «чужеродное тело в сознании» – это и есть настоящая природа женщины, а то, что она признает своим истинным «я», – это личность, созданная ею посредством впитывания чужих влияний, «чужеродное тело» – это сексуальность, которую женщина хотя и отрицает в себе, но сдерживать не может.

Половые представления, подавляемые крайним напряжением, могут повлиять на вечно меняющийся характер болезни, но исчезнуть половое влечение уже не может.

Лживость женщины обусловливается ее неспособностью к истине. На вопросы о причинах слов или поступков женщины часто отвечают только что придуманными мотивами. Истерички педантичны (подчеркивая это перед чужими) в правдивости, но в этом (как бы парадоксально ни звучало б оно) заключается их лживость. Требование истины не жило в них, а привито им извне, и они, рабски подчиняясь нравственности, послушно следуют за ней.

Истерички симулируют бессознательно и глубоко верят в собственную искренность и моральность. Страдания их совершенно искренни. Тот факт, что путем гипноза брейеровским «очищением» они познают истинные причины болезни, доказывает это.

Обвинения, которые истерички часто предъявляют самим себе, тоже представляют собою одно лишь притворство.

Если мелкие проступки вызывают то же чувство вины, как и крупные преступления, то такое чувство надо признать плохо развитым. Если бы у истеричек-самоистязательниц критерий нравственности заключался в них самих, то они были бы серьезнее в своих самообвинениях и считали бы маленькое упущение такою же виною, как и большой проступок.

Кого действительно гнетут укоры совести, те не могут, как истерички, рассказывать о своих дурных качествах и спрашивать, не представляют ли они собою совершенно погибшие существа. Брейер и Фрейд глубоко заблуждаются, как и многие другие, считая истеричек высоконравственными людьми. Истеричные люди, более других воспринявшие в себе нравственность, чуждую им по природе, и рабски подчинившие себя ей, представляют собою высшую степень безнравственности, так как это высшая ступень гетерономии. Истеричные женщины ближе всего подходят к бытовым задачам социальной этики, для которой ложь не является проступком, если она полезна обществу и развитию рода. Истеричная женщина – это манекен социальной и повседневной этики жизни. Обязанность для нее не представляет собою частного случая тех обязанностей, которые она несет по отношению к себе самой.

Чем глубже у истеричек убеждения в том, что они верят в истину, тем больше в них лживости. То, что они не в состоянии дойти до истины по отношению к себе, доказывается уже тем, что для гипноза они являются лучшими объектами. Но самый безнравственный поступок – это дать себя загипнотизировать, так как это значит отдать себя в полное рабство, отказаться от своего сознания и воли, в то время как другой человек может вызвать в нем какое угодно сознание. Гипноз показывает нам, насколько возможность истины зависит от хотения, но только от собственного хотения истины. То, что было внушено гипнозом, выполняется потом индивидуумом, а на вопрос об объяснении такого поступка он отвечает себе и другим людям вымышленным мотивом. Вот экспериментальное подтверждение кантовской этики. Человек, отказавшись под гипнозом от собственного хотения, теряет способность к истине.

Все женщины легко и охотно поддаются гипнозу, а в особенности истеричные женщины.

Так как только воля «я» создает память, то посредством гипноза возможно далее уничтожить у них простым внушением воспоминания из их собственной жизни.

То, что Брейер называет «аберагированием» психических конфликтов у загипнотизированного больного, служит доказательством того, что чувство виновности у него не было собственным, не самобытное. Человек, искренне испытывающий чувство вины, не может освободиться от него, как истеричные – по внушению другого человека.

Однако в тот момент, когда истинная природа, половое влечение, грозит вырваться из плена, мнимое самомнение истеричек исчезает. В истерическом пароксизме женщине кажется, что то, чего желает она сама, внушено ей другим человеком. Мы касаемся здесь последнего живого отрицания настоящей природы женщины, с необыкновенной силой порывающей оковы. «Исступленное поведение» истеричек – это не что иное, как демонстративное отрицание полового акта, и чем оно громче и ярче, тем более оно лживо и опасно. Поэтому встречается у женщины переход от истерики к сомнамбулизму (по Жане); они подчиняются в этом случае более сильной чужой воле.

Не трудно понять, что острая форма истерии занимает важное место в половых переживаниях, предшествующих половой зрелости. Оказать моральное воздействие на ребенка, конечно, легко, так как половые желания его еле пробуждаются. Все же истинная природа, отстраненная, но не покоренная, снова вызывает к жизни прежнее переживание, оцененное ею положительно и раньше, когда, однако, не хватало сил довести его до бодрствующего состояния и сохранить его. Теперь это переживание оживает во всей своей силе. Истинную потребность нельзя уже изгнать из сознания, и тогда наступает кризис. Разнообразность форм и симптомов, в которые облекается истерический припадок, зависит, быть может, только от того, что больной не знает происхождения причины, не сознает наличия полового желания и предполагает, что это желание происходит не от него, а от другого, его второго «я».

Изучая природу истеричных женщин, врачи, заблуждаясь, поддаются обману со стороны истеричных, обману, которому верят сами больные: природой их является не отвергающее «я», но «я» отверженное, хотя истерички настойчиво утверждают, что это «я» чуждо им. Если бы оно действительно было им чуждо, то они нашли бы возможность посредством настоящего своего «я» оценить его и ему противостоять.

Но отвергающее «я» лишь заимствовано, а поэтому и нет сил заглянуть в глаза собственному желанию; неизбежно то смутное чувство, что именно это желание есть первоначальное и всесильное. Желание это не может остаться идентичным при отсутствии тождественного субъекта. При попытке подавить его оно переходит с одной части тела на другую.

Ложь многообразна и всегда видоизменяется. Это явление обнаруживается то в виде контрактуры, то частичной анестезией, то параличом, если бы истеричка отнесла к себе самой такое переживание, взглянула бы на него с точки зрения известной оценки (как она это делает по отношению ко множеству мелочей), то она поднялась бы над этим переживанием, поставила бы себя вне его. Неистовство против своих ощущений, как желание чуждого им, хотя и на самом деле им присущего, показывает нам, что они рабски подчинены полу, как и женщины неистеричные, подавленные своей судьбой и лишенные всего, что возвышается над ними: вневременного, умопостигаемого, свободного «я». Однако можно поставить вопрос: если все женщины лживы, то почему не все они истеричны? Это будет вопрос о сущности истерической конституции, и если наша теория здесь правильна, то она должна ответить на этот вопрос.

Эта теория признает истеричной женщину, которая в пассивности своей как бы воспринимает весь комплекс мужских и общественных оценок – вместо того чтобы отдаться чувственной природе своей. Противоположностью истерички была бы непокорная женщина. Истеричная женщина становится истеричной в зависимости от своей подчиняемости; она представляет абсолютный тип служанки, причем противоположностью такой женщине (которой в действительности нет) была бы мегера. Это основное разграничение женщин. Служанка служит, мегера властвует. Такие же типы имеются и среди мужчин – слуги и мегеры-мужчины, например полицейские. Интересно при этом, что свое половое дополнение полицейские по большей части находят в служанке.

Служанкой нужно родиться, и к типу ее относится множество женщин, достаточно богатых, чтобы никогда не занимать такого положения. Привожу банальный пример: истеричная женщина спрашивает мужа, что бы сварить ей, тогда как мегера никогда не сделает этого.

Выводы этой теории вполне подтверждаются опытом. Так, например, Ксантиппа, не имеющая почти ничего общего с истеричкой, злобу свою (тоже сводящуюся к половой неудовлетворенности) вымещает на других, а не как истеричка – на самой себе. Мегера «презирает» других, истеричка же – себя. Все мучительные переживания мегеры отзываются на других, и слезы ее не менее частые, чем у истерички, обращены на других, но раба хнычет и одна, хотя одинокой она и не может быть, ибо одиночество и нравственность – тождественны, являясь условием истинного интимного отношения к другим, общения с людьми. Мегера не в состоянии выносить одиночества, ей необходимо излить свой гнев на кого-нибудь, тогда как истеричка вымещает все на себе. Мегера лжет нагло, но не сознает этого, так как по природе своей она всегда считает себя правой, и человека, противоречащего ей, она, не задумываясь, посыпает бранью. Служанка покорно исполняет требование истины, чуждое ей по природе, – лживость рабского подчинения ее сказывается в истерии, то есть в борьбе с ее угнетенным половым желанием.

Если, вопреки XI главе, можно было бы предположить, что женщина-служанка способна к любви, то любовь такой женщины представляет собою не что иное, как процесс духовного воздействия со стороны определенного мужчины, что и возможно только по отношению к истеричкам. К настоящей любви она не может иметь никакого отношения. Стыдливость такой женщины выражается также в принадлежности ее одному мужчине, и только таким образом происходит ее отдаление от других мужчин.

Органическая лживость характеризует оба типа женщин, и вообще всех женщин. Неправильно утверждение, будто женщины лгут. Это заставляет предположить, что они способны когда-либо говорить правду, что искренность – проявление внутреннего вовне – представляет собой добродетель, к которой женщина вообще может быть причастна. Но надо уяснить себе, что женщина никогда за всю свою жизнь не бывает искренней, и это имеет место, даже когда она как истеричка рабски придерживается гетерономного требования истины и внешним образом говорит только правду.

Женщина может по заказу краснеть, смеяться, плакать и даже плохо выглядеть. Мегера может это сделать в своих собственных интересах, служанка же под принуждением, бессознательно тяготеющим над ней. Для такой лживости у мужчины не хватает органических и физиологических условий.

Надо предполагать, что со всеми другими качествами, которые превозносят в женщине, обстоит именно так, как с разоблачением ее чувства любви к истине. Говорят о женской стыдливости, самонаблюдательности, религиозности. Но женская стыдливость – исключительно «нарочитое», демонстративное отрицание и отвержение собственной нецеломудренности. Стыдливость женщины указывает на наличность у женщины истерии. Неистеричная женщина, абсолютная мегера, не покраснеет даже от заслуженного упрека мужчины. Зачатки истерии имеются у женщины там, где женщина краснеет под влиянием порицания мужчины. Но настоящей истеричкой нужно считать ту женщину, которая краснеет, будучи одна, так как тогда она всецело проникнута другим человеком, мужской оценкой.

Я считаю, что женщины, находящиеся в состоянии половой анестезии, так называемые холодные женщины, – истерички. Выводы Поля Солье доказывают то же самое. Сексуальная анестезия – это только один из многообразных видов истерических ложных анестезий. Благодаря опытам Оскара Фогта выяснилось, что анестезия не представляет собой действительного отсутствия ощущений, а только принуждение, по которому известные ощущения не доводятся до сознания и исключаются из него. Если у загипнотизированной женщины уколоть несколько раз анестезированную руку и в то же время предложить медиуму назвать любое число, пришедшее ему в голову, то он назовет число полученных им уколов, которое он, под влиянием своего состояния, не смел перцепировать. Половая холодность тоже возникла по известному приказанию, как следствие принудительной силы, пропитавшей восприимчивую женщину, перешедшей в нее из окружающей среды. Однако, подобно всякой анестезии, и эту холодность можно уничтожить по команде.