Читать книгу "Пол и характер"

Глава X Материнство и проституция

Против всего вышесказанного главным возражением, которое, без сомнения, и будет сделано, может служить вопрос: насколько могут распространяться сделанные выводы на всех женщин. Для некоторых, может быть, далее для немногих, но не для всех же женщин это справедливо, ведь есть еще другие…

Первоначально я не собирался рассматривать частные формы женственности. Существуют различные точки зрения на подразделения женщин, и, конечно, нужно остерегаться распространять на всех женщин то, что справедливо лишь относительно некоторых, хотя бы таковые находились и везде, и далее там, где они подавляются преобладанием противоположного типа. Женщин молено разделить на много категорий, так как женщины обладают весьма разнообразными характерами, хотя слово «характер» в данном случае нужно понимать в эмпирическом смысле. В характере женщины молено найти удивительные черты, вполне аналогичные всем чертам характера мужчины; это служит очень часто поводом для разных амфиболий (интересное сравнение подобного рода будет приведено в дальнейшем). Но, помимо этого, у мужчины характер погружен в сферу умопостигаемого и крепко там закреплен; это обстоятельство снова указывает нам на упоминавшееся уже смешение характерологии с учением о душе и на общую их участь. Характерологические черты женщин не настолько все-таки глубоки и прочны, чтобы привести к развитию особых индивидуальных организаций.

Пожалуй, нет ни одного женского качества, которое бы, за всю жизнь женщины, под действием мужской воли не изменилось бы, не отошло бы на задний план или даже не исчезло бы совсем.

Насколько различны вообще одинаково мужественные и одинаково женственные индивидуумы – этот вопрос я нарочно пока оставлю в стороне. Делаем мы это не потому, что сведение психологических различий к принципу половых промежуточных форм дало нам больше, чем только одну из тысячи руководящих нитей, которую можно найти в этой запутаннейшей из областей. Мы исходили из того соображения, что всякое скрещение с другим принципом, всякое развитие линейного метода до плоскостного неблагоприятно отразилось бы на этой первой попытке основательно разобраться в характерологических явлениях; эта попытка имеет нечто большее, а именно: установление характеров, или эмоциональных типов.

Специально женская характерология должна представлять из себя совершенно особое исследование, хотя и настоящая работа, по возможности, отмечала индивидуальные отличия женщины. Мне думается, что я при этом избегал поспешных и неправильных обобщений и утверждал то, что в равной степени и с одинаковой справедливостью применимо ко всем женственным женщинам без исключения. До сих пор я говорил о «Ж» в самом общем смысле слова. Но так как мне могут представить в качестве возражения только один тип, то я нахожу нужным дать здесь характеристику только двух самых противоположных типов.

Все то, в чем я обвинил женщину, найдут несправедливым по отношению к женщине-матери.

Остановимся на этом несколько дольше. Следует заметить сейчас же, что никто не может взяться за разрешение этой задачи, не изучив одновременно и противоположного полюса матери, другую возможность женской натуры. Только таким путем нам удастся установить границы типа матери и выделить рельефно ее свойства из всевозможных свойств, присущих другим типам женщин.

Диаметрально противоположным типу матери является тип проститутки. Это противопоставление не вытекает ни из каких логических посылок, как не вытекает и противопоставление мужчины женщине. Последнее мы видим и никогда не доказываем; то же и относительно первого: мы должны это разглядеть или найти из опыта; и только в этом случае мы будем уверены, что оно не нарушает стройности нашей схемы. Всевозможные ограничения, которые здесь необходимо установить, будут рассмотрены в дальнейшем. Сейчас же рассмотрим женщину с точки зрения двух типов, когда в одном случае преобладает один тип, в другом – противоположный.

Оба типа эти – мать и проститутка.

Но такое деление может быть неправильно понято, если мы не укажем на отличие его от другого, очень распространенного подразделения. Часто приходится слышать, что женщина является одновременно и матерью, и возлюбленной. Я не могу уяснить себе смысла и пользы подобного разделения. Должна ли стадия возлюбленности предшествовать стадии материнства? В таком случае она не может быть длительной характерологической особенностью. Далее, о чем говорит нам понятие «возлюбленная» относительно самой женщины? Ровно ни о чем; разве только о том, что ее любят. Придает ли это понятие женщине существенное качество, или оно дает только внешнее ей определение? Быть любимыми могут и мать, и проститутка. Конечно, можно было бы под видом «возлюбленной» описать группу женщин, занимающих среднее положение между матерью и проституткой, представляющих собою промежуточную форму двух упомянутых полюсов; или, быть может, необходимо особо подчеркнуть тот факт, что женщина находится в других отношениях к отцу своих детей, чем к самим детям. Иногда же под «возлюбленной» следует понимать женщину, которая всецело отдается любящему. Но этим ничего ценного еще не приобретено, так как в таких случаях и мать, и проститутка формально могут действовать одинаково. Понятие «возлюбленная» ровно ничего не говорит о качествах того существа, которое является предметом любви; это и понятно, так как оно выражает собою определенную стадию жизни одной и той же женщины, причем за этой стадией следует другая – материнство. Так как состояние «возлюбленной» является только случайным признаком ее личности, то можно видеть, насколько нелогично это подразделение. Ведь материнство содержит в себе нечто более глубокое, чем только факт рождения ребенка. Эта именно более глубокая сущность материнства и является ближайшей задачей нашего исследования.

Итак, материнство и проституция – два полярно противоположных явления. Это положение можно вывести уже из того факта, что у женщины-матери гораздо больше детей, чем у кокотки, в то время как уличная проститутка в большинстве случаев совершенно бездетна. Нужно заметить, что к типу проститутки принадлежит не только продажная женщина, к нему можно причислить и замужних женщин и много так называемых благородных девушек – даже и таких, которые никогда не нарушали брачных уз, но они не делают этого не потому, что не представлялось случая, а просто потому, что сами не хотят заходить так далеко. Поэтому не следует удивляться применению понятия «проститутка» к более обширному кругу женщин, чем это привыкли до сих пор делать, давая этот эпитет только продажным женщинам. Уличная проститутка только тем отличается от пользующейся большим почетом кокотки и гетеры, что она совершенно лишена способности подразделять отношения; отсутствие же всякой памяти превращает ее жизнь в сумму отдельных, не связанных друг с другом моментов.

Поэтому тип проститутки мог бы существовать и тогда, когда на свете были бы всего один мужчина и одна женщина, ибо тип этот свое выражение получает в характерном отношении к отдельному мужчине.

Факт меньшей плодовитости проститутки освобождает меня от необходимости опровергать один весьма распространенный взгляд, согласно которому проституция (явление, строго говоря, лежащее в самых недрах человеческой природы) представляет собой результат неблагоприятных социальных условий, как, например, отсутствие заработка у многих женщин. Этот взгляд обвиняет существующий общественный строй, где экономический эгоизм мужчин, забравших власть в свои руки, лишает иногда возможности незамужних женщин вести честную жизнь. Далее, он указывает на холостую жизнь, вызванную будто бы материальными условиями и требующую во что бы то ни стало существования проституции.

Нужно ли напоминать, что проституция – это черта, свойственная не одним только уличным проституткам, и что иногда и богатые девушки, пренебрегая всеми благами своего положения, предпочитают открытое фланирование по улицам (улица – это необходимый аксессуар проституции).

Ведь женщинам отдают же предпочтение в занятии должностей в магазинах, на почте, телеграфе, телефоне. Положим, эти занятия очень однообразны и шаблонны, но ведь женщина менее дифференцирована, чем мужчина, а потому и менее взыскательна. В этом смысле капитализм опередил науку: он нашел, что женский труд дешевле мужского, так как потребности женщины менее значительны. Но, впрочем, проститутке приходится нелегко, так как ей нужно платить за квартиру, иметь дорогие платья и содержать еще сутенера. Какова сила влечения у них к этому образу жизни, видно из того, что нередко проститутка, вышедшая замуж, возвращается к прежнему образу жизни. Кроме того, в силу неизвестных причин, лежащих в ее природе, проститутка совершенно невосприимчива ко многим инфекциям, которые часто поражают честных женщин. Наконец, проституция существовала всегда, и ее рост не зависит от каких бы то ни было усовершенствований капиталистической эпохи; мало того, она далее принадлежала к числу религиозных установлений некоторых народов древности, например финикиян.

Итак, проституция не есть определенный путь, куда мужчина толкает женщину. Нельзя отрицать, что в очень многих случаях виноват всецело мужчина, и это имеет место тогда, когда девушка должна покинуть свою должность и остаться без хлеба. Но тот факт, что женщина в таких случаях видит исход только в проституции, – этот именно факт глубоко лежит в природной сущности ее. Чего нет, того и быть не может. Ведь мужчине, который с материальной стороны гораздо чаще подвергается всяким превратностям судьбы и который интенсивнее ощущает нужду, чем женщина, проституция совершенно чужда: если она и встречается (у кельнеров, парикмахеров и т. д.), то только у промежуточных половых форм. Следовательно, слабость и влечение к проституции являются все же чисто женской чертой – чертой врожденной, столь же естественной, как и предрасположение к материнству.

Я не хочу сказать, что женщина становится проституткой исключительно под влиянием внутренних импульсов. В большинстве в женщине кроются обе возможности – матери и проститутки; нет только – прошу прощения, ибо знаю, что это жестоко по отношению к мужчинам, – нет только девственницы. Решающим моментом в преобладании одной из этих возможностей является мужчина, который может сделать женщину матерью, и не актом совокупления, а одним только взглядом. Шопенгауэр заметил, что человек, строго рассуждая, должен исчислять время своего существования с того момента, когда его отец и мать полюбили друг друга. Но это неверно. В идеальном случае рождение человека нужно считать с того момента, когда женщина впервые увидела или услышала только голос мужчины, будущего отца ее ребенка. Правда, биология и медицина, теория искусственного подбора и гинекология за последние шестьдесят лет, под влиянием Иоганна Мюллера, Т. Бишофа и Ч. Дарвина, относились наиболее отрицательно к вопросу о «предопределяющем глазе» и «предопределяющем взгляде». Дальше я постараюсь развить эту теорию. Здесь же я только замечу, что не совсем справедливо отрицать возможность существования «предопределяющего глаза» на том только основании, что она не гармонирует со взглядом, по которому лишь семенная клетка и яйца могут образовать новый индивидуум.

«Предопределяющий глаз» действительно существует, и наука должна стремиться объяснить его, вместо того чтобы без всяких колебаний объявить его абсурдным; немыслимо сказать, чтобы наука обладала тем огромным запасом, который позволил бы ей непоколебимо стоять на своей позиции.

В априорной науке, подобной математике, я не могу принять мысли, что на Юпитере дважды два равно пяти; биология же имеет дело с положением «относительной всеобщности» (Кант).

Если я здесь защищаю «предопределяющий глаз» и в его отрицании вижу только ограниченность человеческого понимания, то из этого не следует, что я принимаю его как причину всех или большего числа уродств. Пока я говорю лишь о возможности влияния на потомство без полового акта с матерью. Здесь я осмеливаюсь сказать следующее[22]22
  Мы имеем в виду положения, высказанные в VIII главе о том преимуществе, которое следует дать более глубокому взгляду гениального человека перед состоянием современной науки.


[Закрыть]: то обстоятельство, что Шопенгауэр и Гете придерживались одного взгляда в теории цветов, изначально устраняет все сомнения в превосходстве их взгляда над всеми мнениями прошлых, настоящих и будущих физиков; также истина, высказанная Ибсеном («Женщина с моря») или Гете («Родственные души») не может быть опровергнута медицинскими факультетами всего мира.

Человек, способный одним своим видом повлиять на женщину так, что без участия его семени явится ребенок, похожий на него, должен представлять идеальное дополнение в половом отношении к этой женщине. Если же это не всегда так, то исключительно по причине трудности такой встречи и не может служить возражением против принципиальной возможности фактов, описываемых Ибсеном и Гете.

Повстречает ли женщина того мужчину, одно присутствие которого сделает ее как бы матерью будущего ребенка, – это дело случая. В этих границах можно допустить мысль, что судьба многих матерей и проституток могла бы сложиться иначе. Может случиться, что женщина никогда не встретится с таким человеком и все-таки будет типичной матерью. И наоборот: такой единственный мужчина явится, однако своим появлением он не предотвратит обращения женщины к проституции.

Ничего не остается, как принять два врожденных полярных предрасположения, которые в различных женщинах распределяются не в одинаковых отношениях: совершенная мать и абсолютная проститутка. Конечно, действительность лежит между этими типами. Нельзя найти женщины без инстинктов проститутки. Знаю, что многие будут отрицать это. Они прежде всего зададут вопрос: чем же выражаются эти инстинкты у женщин, меньше всего похожих на кокоток? Отвечу тем, что укажу на особую снисходительность женщины к грязному прикосновению чужого мужчины. Исходя из этого, нетрудно доказать, что абсолютной матери не существует. Но не бывает и женщин, окончательно лишенных материнских чувств. Хотя я должен оговориться, что чаще приходилось встречать женщин с яркими чертами проститутки, чем с таковыми же, по силе, чертами матери, которые заглушали бы все проститутское.

На основании даже самого поверхностного анализа мы пришли к тому заключению, что сущность материнства заключается в желании иметь детей, это же и цель всей жизни матери. Для проститутки же оплодотворение утеряло окончательно эту цель. Поэтому обстоятельное исследование должно прежде всего выяснить две вещи: отношение матери и проститутки к ребенку и половому акту.

Два эти типа больше всего различаются по характеру их отношений к ребенку. Для ярко выраженной проститутки существует только мужчина, для абсолютной матери – только ребенок. Пробным камнем в данном вопросе может служить отношение к дочери. Только та женщина может быть названа матерью, которая не завидует красоте и молодости своей дочери, которая, вполне отождествляя себя с ней, радуется ее успехам у мужчин, как бы считает ее поклонников своими.

Абсолютная мать, жизнь которой только в ребенке, становится матерью через любого мужчину. Нетрудно заметить, что женщины, любимыми занятиями которых в детстве были куклы и возня с маленькими ребятами, менее разборчивы в отношении мужчины и, не колеблясь, выходят за человека, который достаточно обеспечен и в достаточной степени расположил к себе родителей и родственников. Когда такая девушка станет матерью, то, в идеальном случае, для нее не существует ни один мужчина. Абсолютная проститутка даже в раннем возрасте ненавидит детей. Впоследствии она, быть может, воспользуется ребенком для разыгрывания неясных идиллических отношений между матерью и ребенком, дабы привлечь на свою сторону мужчину.

Женщина чувствует потребность нравиться всем мужчинам, и так как абсолютной матери не существует, то в каждой женщине молено открыть хотя бы следы этой потребности, направленной на всех мужчин в свете без всякого исключения.

Здесь замечается формальное сходство между абсолютной матерью и абсолютной кокоткой. Обе они, в сущности, совершенно безразлично относятся к индивидуальности своего полового дополнения. Мать отдается первому попавшемуся мужчине, от которого она может иметь ребенка, и, когда этот ребенок существует, ей другого мужчины не надо: только поэтому ее молено назвать «единобрачной». Вторая же берет любого, потому что он доставляет ей эротическое наслаждение: это и является для нее самоцелью.

Здесь, как видно, соприкасаются две крайности, и, исходя из этого, мы можем надеяться, что проникнем в сущность женщины вообще.

Взгляд, который я сам разделял и который так популярен, согласно которому женщина единобрачна, а мужчина многобрачен, – смело молено назвать ложным. Не следует ошибочно истолковывать тот факт, что женщины часто подолгу выжидают мужчину и, если возможно, выбирают того, что выше подымет их ценность, кто самый благородный, самый знаменитый, – словом, кто «первый из всех». Эта потребность более всего отделяет женщину от животного, которое вообще чуждо стремлению приобрести какую бы то ни было ценность в своих собственных глазах через себя (как мужчина), или перед другими, посредством других (как женщина). Только глупцы могли восхвалять ту черту, которая рельефнее всего доказывает отсутствие у женщины всякой самоценности. Стремление это, правда, нуждается в удовлетворении, но оно совершенно чуждо нравственной идее единобрачия. Мужчина может раздавать по сторонам свою ценность, может прививать ее женщине – он может ее дарить и хочет этого. Но он не в состоянии получить свою ценность из других рук, в виде подарка, как получает ее женщина. Поэтому женщина, чтобы возвеличить себя, старается устроить так, чтобы ее выбрал мужчина, обладающий в высшей степени этой ценностью. У мужчины же в основе брака лежат совершенно иные мотивы. Первоначально брак для него – завершение идеальной любви, материализация ее, хотя осуществление этого в действительности остается под большим сомнением. Далее, брак проникнут чисто мужским понятием о верности, которое предполагает непрерывность, умопостигаемое «я». Нередко женщине приписывают более добросовестное сохранение верности, чем мужчине, – но ведь дело в том, что мужчина принудил себя к верности, принудил по свободной воле и с полным сознанием. Он может изменить такому самоограничению, но на измену взглянет как на проступок и будет так или иначе чувствовать за собой вину. Нарушая брак, он этим самым заглушает в себе голос своей умопостигаемой сущности. Для женщины же измена – это что-то заманчиво-пикантное, где играют роль не нравственность, а безопасность и репутация. Нет женщины, не изменившей хоть раз в мыслях или поставившей в упрек себе такую измену. Ибо женщина, вступив в брак со смутным желанием чего-то, и нарушает его – так как нет у нее вневременного «я».

Мотив верности договору существует только у мужчины; сила данного слова, лишающая свободы, невозможна по представлению женщины. Что касается фактов, которые обыкновенно выставляются как примеры женской верности, то они мало противоречат сказанному. Такая верность – или результат могучей половой связи (Пенелопа), или собачья покорность, соединенная с цепкой привязанностью, которая сравнивается с физической близостью – этим необходимым аксессуаром женского сострадания (Кетхен фон Гейльбронн).

Единобрачие создал мужчина. Своим возникновением оно обязано идее мужской индивидуальности, которая остается нерушимой в смене веков, а поэтому для своего полного завершения требует всегда одной и той же сущности. В этом смысле единобрачие действительно содержит в себе что-то высокое – и становится понятным, почему оно включено католической церковью в число таинств. Но все-таки я не предрешаю вопроса: «брак или свободная любовь».

На почве различных уклонений от сурового закона нравственности (а такие уклонения не чужды всякому эмпирическому браку) невозможны уже вполне удовлетворительные решения этой проблемы: вместе с браком на свет явилось и нарушение брака.

Все же брак мог быть создан только мужчиной. Не было и нет ни одного правового установления, созданного женщиной: все право чисто мужского происхождения, разве только обычаи принадлежат женщине. Поэтому нельзя выводить законов из обычаев и наоборот. Это совершенно различные вещи. Потребность и сила для внесения порядка в запутанные половые отношения могли явиться только у мужчины (как всегда в таких случаях)… Кажется, у многих племен были периоды, когда женщина могла влиять на уклад социальной жизни, но в это время матриархата не было и намека на брак: это было время многомужества.

Неодинаковые отношения матери и проститутки к ребенку позволяют вскрыть и многие другие явления. Женщина с преобладанием черты проститутки и в сыне своем прежде всего чувствует мужчину, а ее отношения к нему всегда имеют несколько половую окраску. Но так как нет абсолютной матери, то всегда можно заметить едва уловимый оттенок полового влияния сына на свою мать. Поэтому я выбрал любовь к дочери как самый надежный критерий материнской любви. Можно быть уверенным, что и каждый сын, в свою очередь, находится в некотором половом отношении к своей матери, как бы это ни было скрыто от того и другой. Это обстоятельство выявляется во время сна (тогда как обыкновенно в бодрствующем состоянии оно глубоко скрыто), когда мать часто служит объектом половых фантазий («Сон Эдипа»). Чаще это бывает в раннем периоде половой зрелости, а иногда и позднее. Что и в действительных отношениях настоящей матери к ребенку заключается элемент полового слияния, доказывается тем, что мать при кормлении грудью своего ребенка испытывает мучительное наслаждение – это такая же истина, как и то, что раздражением под женским сосцом эрективной ткани молено вызвать сокращение маточной мускулатуры. Как пассивность, которая обусловливается для женщины активным сосанием ребенка[23]23
  Бессознательная порывистость к движениям ребенка, желание броситься по первому капризу, схватить в руки – все это в достаточной мере компенсирует ту пассивность, которую женщина обнаруживает в своей половой жизни (в узком смысле слова).


[Закрыть], так и тесное соприкосновение во время кормления носят характер совершеннейшей аналогии с половым актом. Этим объясняется прекращение менструаций в период кормления грудью, и в этом же следует искать причины той неопределенной, но иногда глубокой ревности, которую мужчина проявляет нередко даже по отношению к грудному младенцу. Но кормление ребенка – все-таки чисто материнское занятие; чем больше в женщине черт проститутки, тем меньше охоты и умения проявит она в этом занятии. Следовательно, нельзя не признать, что отношение матери к ребенку родственно отношению женщины к мужчине.

Материнство так же всеобще, как и сексуальность, и так же проявляется с различной силой у разных индивидуумов. У женщины-матери материнство должно проявляться гораздо раньше появления на свет ее кровного ребенка, еще и в отношении всякого человека, хотя потом интерес к собственному ребенку поглотит все остальное и в случае конфликта заставит поступить узкосердечно и несправедливо. Небезынтересно отметить здесь отношение девушки-матери к своему возлюбленному. Такая девушка проявляет чисто материнские чувства к тому мужчине, которого она любит, даже и к тому мужчине, который станет отцом ее ребенка: он сам в известном смысле ее ребенок. В этой черте, одинаково свойственной как матери, так и любящей женщине[24]24
  Это сознавали великие поэты. Напомню отождествление Озе и Сольвейг в конце «Пер Гюнта» Ибсена и связь Герцелейды с Кундри в искушении вагнеровского Парсифаля.


[Закрыть], проявляется глубочайшая сущность женщины-матери: она и представляет собою тот корень, который вечно живет, сросшись с почвой, корень, от которого единичный мужчина отделяется как индивидуум и перед которым он чувствует всю свою мимолетность. Это именно то, что заставляет мужчину в каждой женщине с элементом материнства, хотя бы она была девушкой, видеть, конечно, с большей или меньшей долей сознания, идею вечности[25]25
  «Вечно была я, вечно в сладко-томящейся неге, но вечно на благо тебе» (Брунгильда Зигфриду).


[Закрыть], возводить беременную женщину в степень какой-то великой идеи (Золя). Великая уверенность рода – ничто другое – таится в молчании этих существ, перед которыми минутами мужчина чувствует себя ничтожным. В такие минуты мир и спокойствие охватывают все его существо, глубокая и великая тоска умолкает в нем, и на мгновение может показаться, что женщина связала его с глубочайшими тайнами мира. Тогда он становится ребенком (Зигфрид у Брунгильды, третий акт), ребенком, для которого мать становится столь многознающей, на которого она смотрит с улыбкой, умея за ним ухаживать, и которого она умиротворяет и держит в руках. Но все это только мгновение. Зигфрид уходит от Брунгильды, ибо сама сущность мужчины такова, что она, отрывая его от рода, возвышает его над ним. Поэтому-то отцовство не удовлетворит его до конца, а мысль, что ему суждено раствориться в бесконечности рода, ужасает его. Самая потрясающая глава самых безутешных книг человеческой литературы («Мир, как воля и представление»): «смерть и ее отношение к неразрушимости нашей сущности в себе», в которой эта бесконечность воли рода – единственное истинное бессмертие.

Эта уверенность рода и дает мужество матери, в противоположность неуверенности и робости проститутки. Бесстрашие матери – не мужество индивидуальности, не моральное мужество, вытекающее из глубокой ценности истины и непреклонности внутренне свободного существа, а скорее жизненная воля рода, который матерью защищает ребенка и даже мужчину. Полярные понятия мужества и трусости распределяются между матерью и проституткой так же, как понятия надежды и страха: надежда свойственна матери, страх – проститутке.

Абсолютная мать всегда и во всех отношениях, так сказать, «чревата надеждой». Мать, бессмертная в роде, не знает страха смерти, проститутка же ее ужасно боится, хотя ей совершенно чужда потребность в индивидуальном бессмертии.

Вот еще доказательства для тех, кто уверяет, что жажда личного бессмертия обусловлена сознанием и страхом физической смерти.

Мать всегда чувствует свое превосходство над мужчиной, она чувствует себя его опорой. Защищенная со всех сторон замкнутой цепью поколений, она уподобляется гавани, из которой выплывают все новые и новые корабли; мужчина же плавает один далеко в открытом море. Даже в глубокой старости мать готова приютить и охранять ребенка. Уже в зачатии, как мы увидим, заключается этот момент в психике матери, во время же беременности ясно выступает момент защиты и питания. Сознание превосходства выступает также и по отношению к возлюбленному: женщина-мать любит в мужчине все наивное, простое и ребяческое, гетера же требовательна к изысканности и тонкости натуры. Женщина-мать имеет потребность учить свое дитя, одарять его, хотя бы дитя это было ее возлюбленным; гетера горит желанием, чтобы мужчина импонировал ей, она сама хочет во всем быть ему обязанной. Мать как представительница рода относится с большой привязанностью к каждому члену его (в этом смысле и дочь – мать своего отца). Только с появлением ребенка интересы ее суживаются и доминируют интересы только ее детей. Проститутка никогда не может быть столь узкосердечной и любвеобильной, как мать.

Женщина-мать всецело принадлежит целям рода, проститутка же находится вне этих целей. Но это еще не все. У рода есть один защитник – это мать, единственный жрец; этот жрец выражает волю рода в его чистейшем виде. Появление же проститутки доказывает, что учение Шопенгауэра, которое половую жизнь сводит к производству будущих поколений, лишено всеобщего значения. Насколько дело первостепенной важности и заключается для женщины-матери именно в сохранении рода, это можно видеть из несокрушимого жесткого отношения ее к животным. Стоит посмотреть, с каким спокойствием, с каким чувством удовлетворения деловитая хозяйка режет одну курицу за другой. Ибо обратная сторона матери – мачеха; мать – для своих детей, мачеха – для всех остальных существ.

Еще яснее становится связь матери с жизнью рода, если взглянуть на тот факт, что она обращает сугубое внимание на то, что так или иначе служит целям пропитания. Она не в состоянии спокойно взглянуть на то, что какая-нибудь негодная вещь, которую возможно было бы употребить в пищу, какой-нибудь огрызок, может пропасть даром. Как раз обратное у проститутки. Эта по минутному своему капризу может обзавестись целыми запасами яств и напитков и, нимало не смущаясь, оставить все это нетронутым. Мать вообще скупа и мелочна, проститутка же расточительна и капризна. Ибо цель, ради которой существует мать, – это сохранение рода. Потому-то она и заботится так страстно, чтобы все домочадцы ели, и ничто ее так не порадует, как прекрасный аппетит ее детей. С этим крепко связано ее отношение к хлебу и ко всему, что зовется хозяйством. Церера – образцовая мать, это ясно выражено в ее греческом имени – Деметра. Мать растит тело ребенка, но не душу[26]26
  Привожу разговор из «Пер Гюнта» Ибсена между «отцом» Сольвейг и Озе (одной из самых типичных матерей изящной литературы), когда они разыскивают своего сына:
  Озе…Мы найдем его!
  М у ж. Спасем душу!
  О з е. И тело.


[Закрыть]. Связь матери с ребенком носит всегда физический характер – от поцелуев и ласк ребенка до окутывающих, всеохватывающих забот о взрослом. Бессмысленный восторг перед каждым проявлением бытия младенца имеет то же начало: хранение земной жизни.

Из всего этого вытекает, что материнская любовь не так уж нравственно высока. Пусть каждый спросит себя: меньше ли любила бы его мать, если бы он был совсем другим, не самим собой? В этом вопросе центр тяжести нашей проблемы. На него должны ответить все те, которые в материнской любви видят доказательство нравственного величия женщины. Индивидуальность ребенка безразлична для материнской любви; для нее довольно того, что он ее ребенок, а это – безнравственно. Во всякой любви мужчины к женщине, то же и в любви к представителю одного и того же пола, существенным является определенное лицо с такими-то психическими и физическими качествами; только материнская любовь неразборчива, она будет простираться на все, что мать когда-либо носила в своем чреве. Это истина страшная – страшная и для матери, и для ребенка; но нельзя не видеть, что в этом заключается вся безнравственность материнской любви. Любви, которая остается всегда одинаковой, независимо от того, станет ли сын святым или преступником, королем или нищим, остается ли он ангелом или вырождается в гадкое чудовище. Не менее безнравственны и притязания детей на любовь матери – притязания, основанные только на том, что они ее дети (особенно повинны в этом дочери, но и сыновья не без греха).

Материнская любовь безнравственна, так как в ней не выражается определенного отношения к прямому «я», и с самого начала представляет из себя какую-то срощенность; как и всякая безнравственность, она является нарушением чужих границ. Истинно-нравственное отношение – это отношение одной индивидуальности к другой. Материнская же любовь неразборчива и навязчива и потому совсем исключает понятие индивидуальности. Отношения между матерью и ребенком представляют собой не что иное, как постоянную систему рефлекторных отношений между ними. Лишь крикнет или заплачет ребенок, как мать, если она находится рядом в комнате, вскакивает точно ужаленная и бежит к нему (отличный случай, между прочим, узнать, чего именно в женщине больше – матери или проститутки). А потом каждая жалоба, каждое желание взрослого, точно в виде тока, передаются матери и без рассуждений, неудержимо становятся ее желанием, ее собственной жалобой.