Читать книгу "Пол и характер"

Чем больше значения имеют для человека все явления жизни, тем значительнее сам человек. Это положение, охватывающее универсальное сознание и память, впоследствии получит еще другой, глубочайший смысл. Легко показать отношение женщины к данному вопросу: женщина никогда не достигает сознания своей судьбы. В женщине нет героизма; бороться будет она в крайнем случае за предмет своей любви; в ней не может быть трагизма, потому что судьба ее зависит от этого предмета. Так как у женщины не может быть чувства беспрерывности – у нее невозможна пиететность. Эта добродетель вполне и всецело принадлежит мужчине. Благочестие прежде всего проявляется по отношению к самому себе, а затем и по отношению ко всем другим. Но женщина с легкостью рвет со своим прошлым; кроме того (что будет указано в дальнейшем), у женщины имеются желания, которые даже противоречат пиететности. Благочестия вдов я вообще не хочу касаться… Суеверие выдающихся людей и суеверие женщин разнятся друг с другом по своему психологическому характеру.

Пиететность, то есть отношение человека к своему прошлому, основанное на беспрерывной памяти, которая в свою очередь связана с апперцепцией, можно исследовать еще на других явлениях, очень глубоких по смыслу. Вопрос об отношении человека к своему прошлому находится в тесной связи с другим: чувствует ли человек потребность бессмертия или же он далек от нее.

Положим, что в наше время к потребности бессмертия относятся свысока, а с онтологической и психологической точек зрения – чересчур легкомысленно. Один вместе с мыслью о переселении душ хочет объяснить эту потребность тем, что у многих людей положения, в какие они попадают впервые, вызывают в них чувство, будто раньше уже пережитое ими. Общепринятый взгляд, развитый Тэйлором, Спенсером, Авенариусом, производящий веру в бессмертие от культа души, каждая эпоха беспощадно отвергла бы, за исключением нашей эпохи экспериментальной психологии.

Почти невозможным кажется, что явление, вызывавшее столько борьбы и споров, представляет лишь заключительное звено силлогизма, предпосылки которого заключаются в явлении умерших людей в ночных сновидениях. Но как тогда объяснить непреоборимую веру в бессмертие, которая была у Гете, у Баха и которая звучит глубокой жаждой в последних сонатах и квартетах Бетховена?

Желание личного бессмертия должно исходить не из рационалистического источника, а из более могучего. И этот-то источник находится в тесной связи с отношением человека к его прошлой жизни.

В том, что человек чувствует и видит себя в прошлом, лежит глубокая основа для желания видеть и чувствовать себя и дальше. Кто дорожит своим прошлым, для кого духовная жизнь важнее физической, тот не захочет отказаться от нее и после смерти. Поэтому самобытная потребность смерти самым неискоренимым образом выступает у величайших гениев, как у людей с богатейшим прошлым.

Связь между жаждой бессмертия и памятью доказывается также впечатлениями, которые выносят люди, спасенные от смерти.

Никогда не размышляя о смерти, они в течение нескольких секунд вспоминают всю жизнь и даже явления и вещи, уже почти затерявшиеся в их сознании. Предчувствие, что все должно исчезнуть теперь навсегда, вызывает в них в силу контраста все пережитое.

Душевное состояние умирающего – для нас почти тайна. Чтобы узнать, что происходит с человеком в минуту смерти, надо быть выше заурядного человека; но именно лучшие люди избегают присматриваться к умирающему. Совсем неверно, однако, сводить религиозность, вспыхивающую часто внезапно у смертельно больных, к тому, что «быть может» и «вернее», если умереть с верой, – как и легкомысленно думать, что человек не в состоянии умереть с ложью в душе, ввиду боязни ада, о котором он никогда не думал за свою жизнь[9]9
  Люди чистой науки, такие как Ньютон, Гаусс, Риман, Вильгельм Вебер, обращались перед смертью к религиозным и метафизическим проблемам.


[Закрыть].

Вот в чем суть: отчего люди, проведшие жизнь, полную лжи, чувствуют внезапно влечение к истине? И отчего даже на человека, не верующего в потустороннюю кару, производит такое ужасающее впечатление смерть с ложью в душе; отчего, как и смерть без раскаяния, так и раскаявшийся перед смертью грешник производят такое сильное впечатление на поэта?

Итак, вопрос об «эвтаназии атеистов» – не совсем бессмысленный вопрос, не просто исторический курьез, как о нем трактует Фридрих Ланге.

Упоминаю обо всем этом, чтобы высказать одно предположение, которое можно было бы назвать догадкой.

Людей гениальных, несомненно, гораздо больше, чем гениев, и поэтому надо бы допустить, что количественная разница в даровании обнаруживается в тот период времени, когда человек становится гениальным. Для большинства людей момент этот совпал бы с их смертью. Теперь мы можем подтвердить то обстоятельство, что люди гениальные не отделены от негениальных резкой границей. Чтобы стать гениальными, различные люди нуждаются в толчке, и в зависимости от этих толчков, из которых последний наступает в момент смерти, можно классифицировать людей с точки зрения дарования. Неверно также утверждение, что в раннем возрасте сохраняется наибольшее число впечатлений, как учит современная психология. Ребенок вообще воспринимает легче, но это объясняется тем, что он еще не обременен духовными впечатлениями. Поэтому пережитые впечатления нельзя смешивать с внешним и чуждым духовному миру материалом. Современную науку о человеческом духе со временем заменит онтогенетическая психология или теоретическая биография, а сделанная нами здесь попытка только слабо намечает эти науки. В каждой программе находятся взгляд и представления, предшествующие каждой цели, при наличности реальных условий.

…С дедукцией о потребности бессмертия, приведшей эту потребность в связь с всегда функционирующей памятью и пиететностью, вполне согласуется тот факт, что у женщины отсутствует всякая потребность в бессмертии. Из этого ясно, что не правы те, кто в потребности бессмертия видит проявление телесного эгоизма и страха перед смертью, так как страх смерти живет и в женщинах, как и в мужчинах, тогда как потребность в бессмертии присуща только последним.

Мои указания на психологический мотив бессмертия, тесно связанные с памятью, все еще не могут назваться выводом из высшего принципа. Нетрудно доказать, что между этими явлениями есть связь: чем больше человек живет своим прошлым, а не будущим, тем сильнее его потребность в бессмертии. Однако как полное отсутствие у женщин потребности в бессмертии, согласованное с отсутствием пиететности к самой себе, должно иметь более глубокие корни и нуждается в аргументации общего принципа своего, так и у мужчины потребность бессмертия, совместно с памятью, указывает на наличность общего корня, который ждет расследования. До сих пор все найденное относилось к связи между жизнью собственным прошлым и оценкой этого прошлого, с одной стороны, и надеждой на загробную жизнь – с другой. Теперь же надо приступить к выяснению вопроса о более глубоком обосновании этой связи.

* * *

Пусть исходным пунктом будет формулировка, которую мы дали универсальной памяти выдающегося человека: то, что давно лишилось реальности, и то, что только что случилось, – для него одинаково действительно. Это означает, что единичное переживание не погибает для него вместе с моментом переживания, но продолжает бесконечно жить в его памяти. Память делает переживания вневременными, что, по существу, уже показывает победу над временем. Память освобождает человека от влияния времени, и благодаря ей процессы, которые везде в природе являются функциями времени, здесь, в области духа, возвышаются над временем. Однако как память может означать отрицание времени, если только в зависимости от памяти мы вообще узнаем о времени? Ведь прошлое и говорит нам о течении времени. Как объяснить это противоречие? Сделать это нетрудно. Существо, обладающее памятью, может вместе со своими переживаниями противостоять потоку времени и охватить его, сделать его предметом своего наблюдения. Если бы человек весь с головой отдавался потоку времени, то этот поток не доходил бы до его сознания, так как сознание требует двойственности, и этот поток не мог бы стать предметом наблюдения, мыслью, представлением человека. Чтобы наблюдать время, надо очутиться вне границ его. При переживаниях страсти судить о ней можно, только выйдя из ее области во времени.

Прежде всего, чтобы раскрыть это временное, надо вспомнить, что именно вырывается памятью из этого потока времени. Установлено, что все ценное для индивидуума сохраняется в его памяти. Все ценное для нас, даже если мы не сознаем этого, остается вневременным. Все, что не ценим, мы забываем.

Следовательно, ценное и есть вневременное; и чем ценнее вещь, тем менее она подвержена действию времени и изменениям, зависящим от него. Итак, только вневременные явления имеют реальную ценность. Это является первым специальным законом теории ценности, хотя я предполагаю, что этим утверждением не исчерпывается еще ценность в глубочайшем и окончательном смысле своем.

В истинности этого определения можно убедиться при помощи беглого обзора. Словам человека, взгляды которого часто меняются, мы не придаем значения, а железная стойкость, даже в таких неблагоприятных формах ее, как упрямство или месть, вызывает у нас уважение. Даже мертвые предметы вызывают в нас такое же чувство, как «вечные вершины» поэтов или «сорок веков» египетских пирамид. Слава или хорошая память о человеке сейчас же обесценивается при мысли, что она просуществует недолго, невечно. Сам человек не ценит своих часто меняющихся склонностей, и если он гордится тем, что в нем раскрываются все новые стороны, то это относится только к неизменности этой способности быть всегда другим. Для человека, уставшего от жизни, нет больше никаких ценностей. Боязнь прекращения рода и исчезновения имени принадлежит к фактам такого же порядка.

И хотя бы жизнь и обычаи постоянно сменяли все, всякая социальная оценка, всякий договор всегда рассчитывает на вневременность, даже и в тех случаях, если законная сила их ограничивается определенным сроком. Но и здесь, однако, подтверждается, что чем выше по оценке предмет, тем продолжительнее его существование. Так, например, договор, заключенный двумя лицами на очень короткий срок, не вызывает доверия.

Этим лишь доказывается, что у людей существуют интересы, переходящие за пределы их жизни. В желании высвободить вещи из-под власти времени проявляется потребность ценности, и желание это простирается далее на то, что все равно «со временем» должно измениться, как богатство, имущество, все то, что называем «земными благами». В этом заключается и психологическое объяснение завещания и наследств, которые возникли совсем не на почве заботы о родных. Часто человек без семьи и близких относится к завещанию гораздо серьезнее иного отца семейства, которому семья его обеспечивает уже некоторый след его существования.

В течение всей своей жизни великие политики и повелители стремятся убрать со своего пути все, что могло бы со временем помешать их владычеству далее после их смерти, и стремятся придать ценность своей жизни разными путями: выработкой кодекса, законов, оставленной биографией, созданием музея и т. д.

Находясь под влиянием экономических точек зрения, психологическая и философская теории ценности совсем упустили из виду закон вневременности. Однако я полагаю, что раскрытый здесь закон можно также применить к политической экономии, хотя там он может казаться затемненным разными осложнениями. С точки зрения экономической, от продолжительности существования вещей также зависит их ценность. Предмет, подверженный порче, предположим, через четверть часа молено купить значительно дешевле. Не мешает также вспомнить о разных учреждениях для защиты вещей от времени и сохранения ценности их, таких как амбары, склады, музеи.

Что касается последних, то определение психологических теоретиков ценности, состоящее, как известно, в том, что здесь будто хранится все, что должно удовлетворить нашим потребностям, – совершенно неверно. Капризы человека кратковременны и представляют противоположность ценности. Каприз чужд всякой ценности и требует ее лишь затем, чтобы уничтожить.

…Итак, ценность тесно связана с понятием о времени, взаимно обусловливая друг друга. Не стану останавливаться на том, какое глубокое значение имеет этот взгляд в смысле миросозерцания. Вневременность и форма – два аналитических момента, которые создают основу ценностям.

Раскрыв основной закон теории ценности в полной, универсальной применимости его как к индивидуальной, так и к социальной психологии, мы снова можем вернуться к главному предмету исследования.

Из всего сказанного нами следует, что потребность вневременности встречается в самых различных областях человеческой деятельности. Эта воля ценности, не столько отдаленная от воли власти, совершенно отсутствует у женщины, по крайней мере, в виде стремления к вневременности. То, что старые женщины очень редко оставляют завещания, говорит о том, что у женщин нет потребности в бессмертии. Каждое завещание выражает нечто высшее, общее, и поэтому оно вызывает уважение.

Потребность бессмертия – лишь частность закона, гласящего, что положительная ценность придается только вневременным вещам. Переживания у человека запоминаются в зависимости от того, насколько они полны для него значения. Ценность создает прошлое.

Только оформленное положительной оценкой сохраняется от времени памятью. Поэтому, если психической индивидуальной жизни придается положительная ценность, то она не подлежит действиям времени, а должна возвыситься над ним. Этим мы близко подходим к мотиву потребности бессмертия. Мысль, что прожитая полная индивидуальности жизнь теряет свое значение вместе со смертью, стирается ею, – заставляет нас искать бессмертия. Это высказал Гете Эккерману (4 февраля 1829), только в других словах. Гений обладает наибольшей потребностью бессмертия, и это находится в полном согласии с остальными его свойствами.

Полная победа времени возможна только у универсального человека с универсальной памятью. Идеал истинного гения – вневременный человек, каким он и является. Глубокая жажда бессмертия указывает на него как на человека с сильнейшей потребностью во вневременности[10]10
  Вполне понятно поэтому, если совершенно пошлые люди не боятся смерти: потребность бессмертия создает страх смерти.


[Закрыть].

Глава VI Память, логика, этика

Заголовок этой главы может весьма легко обусловить большое недоразумение. Считаясь с ним, представляется возможным подумать, будто автор держится такого взгляда, согласно которому объекты логической и этической оценок являются исключительно объектами эмпирической психологии. Такие же психические явления, как ощущение и чувство, логика и этика, принадлежат к особым дисциплинам – в качестве отдельных отраслей психологии.

…Название этой главы оправдывается иначе. Исследование предыдущей главы – затянувшееся вследствие того, что автор прокладывает себе новый путь, – доказало связь памяти с вещами, с которыми до сих пор ее не сопоставляли. Время, ценность, гений, бессмертие – все это оказалось тесно связанным с памятью, чего до сих пор и не подозревали. Полное непонимание такой связи говорит о несообразности теории памяти.

…Человек выдающийся так ярко сохраняет в себе все пережитое, что, например, при встрече со знакомым на улице предшествующая встреча воспроизводится им как самостоятельное переживание. У менее одаренного человека каждая встреча вызывает лишь чувство знакомости, при посредстве которой облегчается узнавание.

Поставим в заключение еще один вопрос: существует ли и в другом организме, кроме человеческого, способность возродить в сознании пережитые моменты (здесь не следует смешивать сходные с ней свойства)? На этот вопрос следует ответить отрицанием. Животные могут узнавать и обладают также чувством ожидания, но у них нет воспоминаний и надежды; у них при наличности чутья отсутствует память. Таким образом, память является свойством высшей психической жизни человека и преимуществом последнего. Не удивительно поэтому, что она тесно связана с понятием о ценности и времени, с потребностью бессмертия, не присущими ни одному животному, как и гениальность, наличность которой допустима только у человека. Кроме того, еще надо полагать, что логические и этические явления, которые тоже присущи исключительно человеку, соприкасаются с памятью. Только при существовании единого понятия о человеке и о сущности его нам удается оправдать такое предположение.

В интересах исследования укажем на общеизвестный факт, что у лжецов память вообще плоха, а патологический лжец почти совсем лишен памяти.

В общем, лжецы-мужчины представляют собой исключение, но о них я буду говорить после. Если вспомнить, что говорилось о памяти женщины, то ясно, что это придется сопоставить со слабой способностью воспоминания у лжецов. Этим объясняется упоминание в поэзии, в сказках, в пословицах о лживости женщин. Человек, у которого пережитое еле живет в сознании, не может не лгать, если он обладает даром речи, и такому человеку вообще трудно удержаться от лжи. Особенно сильно должно проявляться стремление ко лжи, если память не обладает той бесцеремонностью, которая наблюдается у мужчины, и когда память останавливается на отдельных моментах и не в состоянии подчинить их своим собственным проблемам. Это замечается у существ, у которых отсутствует «апперцепционный центр», соединяющий все прошедшее в одно целое, когда человек не в состоянии в своих различных жизненных положениях сохранить полное сознание сущности и неизменности своего «я». Встречаются мужчины, которые «не понимают» себя, не признают своего пережитого прошлого, не понимают, как могли они раньше делать или говорить то или другое. Но все же они сознают, что поступали и думали именно так, а не иначе. У настоящей женщины этого чувства тождественности совершенно нет далее тогда, когда память ее блестяща, ибо отсутствует свойство непрерывности. У мужчины существует вызванная единством потребность понять себя, даже если прошлое его кажется ему непонятным. Женщина, никогда не понимая себя в своем прошлом, не знает даже потребности этого понимания; поэтому она не придает значения тому, что о ней говорит мужчина.

Женщина не интересуется собой – вот почему нет психолога-женщины и нет и психологии женщины, написанной ею самой. Чисто мужские конвульсивные усилия связать логически все пережитое в последовательную непрерывность событий и привести к единству, соединить начало, конец и середину индивидуальной жизни – все это совершенно отсутствует в понимании женщины. Перекинем мост к логике на границах этих двух областей. Существо, подобное «Ж», настоящей женщине, не может постигнуть своей тождественности в различные сменяющиеся положения своей жизни, а также не может понять идентичности объекта мышления в разное время.

…Человек должен иметь возможность сохранить то представление, в котором он мыслит созерцательно фактически не созерцаемое понятие. Такую возможность может дать память. Без памяти нельзя логически мыслить, эта способность требует психологического медиума для своего воплощения.

…Упомянутое мною раньше определение памяти как преодолевающее время, как нечто господствующее над ним, показывает, что вместе с тем память является необходимым психологическим условием представления о времени. Таким путем факт непрерывной памяти является психологическим выражением логического суждения о тождестве[11]11
  Этим я надеюсь оправдать свой новый шаг перехода от памяти к логике.


[Закрыть]. Абсолютная женщина, у которой отсутствует память, это положение не может принять за аксиому своего мышления.

Основы духовности человека всегда связаны с его прошлым. Поэтому непрерывность, как центральный пункт человеческого мышления, тесно связана с причинностью. Применение принципа достаточного основания предполагает психологически непрерывную память, стоящую на страже тождества. Но у «Ж» отсутствует подобная память, равно как и понятие о непрерывности вообще. Из этого следует подтверждение общепринятого положения, что у женщины нет логики.

Однако Георг Зиммель указывает на часто встречаемое строго последовательное мышление у женщины. Такие конкретные случаи, когда женщина для достижения какой-либо цели мыслит логично, нисколько не доказывают ее отношения к закону достаточного основания, как и к закону тождества.

Главный вопрос сводится к тому, признает ли человек аксиомы логики критерием своего мышления и своих слов и являются ли они для него руководящей нитью и нормой суждений. Но женщина не считает обоснованность для себя необходимой. Чуждая непрерывности, она не видит надобности в том, чтобы обосновать свои мысли. Из этого следует легковерность каждой женщины. В тех редких единичных случаях, когда женщина мыслит логично, логика в руках ее не критерий, а палач. И потому женщина смущается, если мужчина, по глупости своей, серьезно относится к ее суждению и требует доказательств, ибо такое требование чуждо ей совершенно. Мужчине стыдно пред самим собой, если он не обосновал своей мысли, потому что он установил для себя известную логическую норму; женщина же не желает в суждениях своих придерживаться логики. У нее отсутствует интеллектуальная совесть…

Если подойти к женской речи с логической точки зрения (чего, однако, мужчины не делают, доказывая этим самым свое легкомысленное отношение к ней), то наибольшим недостатком ее является разъятость суждений – смена одной мысли другой, что является результатом неспособности удерживать определенные представления и отсутствия всякого отношения к принципу тождества. Женщина самостоятельно не сознает необходимости придерживаться этого принципа, и логика кажется ей ненужной. Для мужчины логика обязательна, и это чувство заставляет его всегда стремиться к логическому мышлению. Истина, являющаяся одной из самых глубоких и до сих пор не понятая многими, заключается в словах Декарта: «Всякое заблуждение есть проступок». Недостаток памяти является источником всякого заблуждения. Логика и этика – две области, соприкасающиеся в стремлении к истине, тоже тесно связаны с памятью. Платон, оказывается, был прав, связывая разум человека с воспоминаниями. Хотя ни логического, ни этического акта память и не представляет, но она все же представляет собой этическое и логическое явления. Заговорив о чем-либо другом, пережив глубокое ощущение, человек чувствует себя виноватым. Когда мужчина совсем не мыслит, он считает себя бессовестным и аморальным. Память заключает в себе мораль уже только по тому одному, что посредством нее возможно раскаяние. Всякое забвение безнравственно и аморально. Поэтому пиететность в качестве долга нравственности человек не должен забывать. Не следует забывать умерших. Логические и этические соображения заставляют мужчину внести логику в свое прошлое и привести моменты его к единству.

Здесь мы коснулись глубокой связи между этикой и логикой – связи, которую предчувствовали Платон и Сократ и раскрыли Фихте и Кант, но которую впоследствии забросили и забыли. Существу, которому не понятно, что А и не-А исключают друг друга, – такому существу нельзя не лгать. Ему нужно понятие лжи, так как ему недоступна истина. Оно может лгать, не понимая, что лжет, так как у него нет критерия истины. «Поистине норма и отклонение – близнецы». Когда мужчина обращается к женщине с вопросом: «Зачем ты лжешь?» – то он убеждается в том, что она не понимает его вопроса, смотрит на него удивленно или же начинает рыдать.

И в среде мужчин мы встречаем ложь, так как память не разрешает еще вопроса о лжи. Можно сознательно лгать, сознательно изменяя положение фактов. И вот это уже в действительности есть ложь. Об оскорблении истины можно говорить только тогда, когда человек стоит в каком-либо отношении к ней. Там, где этого нет, не может быть речи о лжи, там есть только склонность ко лжи и заблуждению: не антиморальное, но аморальное бытие. Женщина – аморальна.

Абсолютное непонимание истины должно иметь более глубокую причину. Непрерывность памяти не есть еще требование истины, что видно из того, что мужчина лжет (и только он лжет). Но непрерывность памяти указывает на тесную связь с потребностью истины.

Искреннее отношение мужчины к идее истины, удерживающее его от лжи, представляет нечто вневременное. Оно состоит в том, что старый поступок в новый момент воскресает в сознании ярко, что исключает изменение его. Оно может быть лишь тем центром, к которому относятся все наши разрозненные переживания, создающим наше непрерывное бытие. Это и есть то нечто, что вызывает чувство ответственности, чувство раскаяния, чувство виновности, что заставляет относить все прошлое к вечному единству, существующему поэтому и в настоящем. Такой процесс совершается в индивидууме с несравненно большей точностью и силой, чем этого могут достигнуть суд и общественное мнение. Общество знает преступление, но оно не знает греха. Оно налагает наказание, вызывая раскаяние. Ложь карается как общественный вред (ложная присяга), но заблуждение не считается нарушением закона.

Социальная этика в вечном опасении, как бы этический индивидуализм не повредил бы понятию о ближнем, постоянно трезвонит об обязанностях человека по отношению к обществу, но это не расширяет области морали, лишь безобразно суживая ее.

Но что представляет собою это «нечто», преодолевающее время и изменчивость? Каков этот «центр апперцепции»?

Это – личность.

Замечательнейшая книга в мире «Критика практического разума» указала снова морали на «умопостигаемое “я”» как на законодателя своего, отличного от всякого эмпирического состояния.

Теперь мы дошли до проблемы субъекта, являющейся ближайшим предметом нашего рассмотрения.