Читать книгу "Пол и характер"

Глава IX Мужская и женская психология

Вернемся теперь к главному вопросу нашего расследования.

Нельзя не признать, что следствия, вытекающие из развитых нами основных положений для характеристики психологии полов, настолько радикальны, что в состоянии отпугнуть даже тех, кто до сих пор соглашался с нашими взглядами. Но настоящая глава ставит себе задачей отстоять правильность выставленного нами тезиса и обессилить всякие возражения.

Весь вопрос заключается в следующем: как логические, так и эстетические явления, сливаясь в понятии истины в одну высшую ценность, заставляют нас признать умопостигаемое «я» или душу, как бытие высшей сверхэмпирической реальности. Но для существа, лишенного логических и этических явлений, подобно «Ж», нельзя допустить такого положения. Для истинной женщины не существует ни логического, ни нравственного императива. Закон и долг по отношению к себе самой – для женщины пустой звук. Отсюда молено вывести, что женщина не может подняться над сверхчувственной личностью.

В абсолютной женщине нет своего «я». Это конечный счет всякого анализа женщины.

Несмотря на кажущуюся парадоксальность этих слов, автор далеко не первый объявляет эту истину.

Китайцы не признают в женщине собственной души. На вопрос о том, сколько у него детей, китаец назовет только сыновей своих; если же у него одни лишь дочери, то он назовет себя бездетным. Вероятно, на этой же почве Магомет исключил из рая женщин, результатом чего является униженное положение женщины в странах ислама. Аристотель признает при оплодотворении мужской принцип формирующим, активным элементом, а женский лишь пассивной материей. Если вспомнить отождествление Аристотелем души с формой, энтелехию, изначально движущее начало, то будет видно, насколько он согласен с нашим взглядом, хотя свое воззрение женщине он высказывает лишь в вопросе об оплодотворении.

Среди отцов церкви Тертуллиан и Ориген особенно низко ставили женщину; но Августин, горячо привязанный к своей матери, не мог разделять их взглядов. Взгляд Аристотеля в эпоху Возрождения приобрел много сторонников, между прочим, в лице Жана Вира (1518–1588). В наше время аналогичные взгляды высказал Ибсен (образами Анитры, Риты, Ирены) и Август Стриндберг («Верующие»). Мысль об отсутствии у женщины души прекрасно выражена в дивной сказке Фукэ. Это сказка об Ундине, лишенной души. Ундина – это платоновская идея женщины. Очень распространенное выражение «у женщины нет характера», в сущности, выражает отсутствие в женщине души, личности, индивидуальности.

Но так как душа человека – микрокосм, люди же, живущие душой и в которых поэтому живет весь мир, гениальны, то можем отсюда заключить, что природе «Ж» вовсе не свойственна гениальность.

Мужчина имеет все в себе, и только он может, по словам Пико де Мирандола, особенно ярко развить в себе те или иные черты. Он может подняться на неизмеримую высоту и низко пасть, он может превратиться в животное, в растение, даже в женщину, и потому существуют женственные мужчины.

Но женщина никогда не может быть мужчиной. Итак, здесь приходится сделать самые важные ограничения в положениях первой части этой книги. Мне известно очень много мужчин, которые всей своей психикой, а не только в каком-нибудь определенном отношении, суть женщины; видал я также очень много женщин, имеющих чисто мужские черты, но ни одной, хотя бы единственной женщины, которая не была бы в самой основе своей женщиной; хотя эта основа удачно окутана тонкой пеленой, весьма тщательно скрывающей ее не только от взора данной личности, но и от взоров других. Есть или мужчина – или женщина (см. гл. I второй части), хотя бы человек вмещал в себе самые разнообразные качества обоих полов; это бытие человека – основная проблема нашего исследования – определяется отношением его к логике и этике.

Но в то время как мужчина, в анатомическом смысле, психологически может быть женщиной, нет ни одной личности с телом женщины и психикой мужчины, как бы мужествен ни был ее внешний вид и как бы ни было мало впечатление женственности, которое она производит. Теперь мы можем дать верный ответ на вопрос об одаренности полов: есть женщины с некоторыми чертами гениальности, но нет женского гения, никогда его не было (даже среди мужественных женщин, которых называет история и о которых говорит первая часть нашего труда), и он никогда не может быть.

Кто в этом вопросе будет колебаться и настолько расширит понятие гениальности, что под него отчасти подойдут женщины, тот этим окончательно разрушит его понятие.

Если вообще есть возможность найти понятие гениальности во всей его строгости и неизменности, то необходимо, как я думаю, придерживаться тех определений, которые высказаны здесь. Как могут эти определения приписывать гениальность такому существу, которое лишено души?

Гениальность идентична глубине. И достаточно услышать – женщина и глубина, как подлежащее и сказуемое, чтобы почувствовать в этом какое-то противоречие. Поэтому женский гений есть соединение несоединимого, так как гениальность есть повышенная, высокоразвитая, вообще созданная мужественность. Гениальный человек заключает в себе все, а также и женщину, но сама женщина есть только часть вселенной, а часть не может быть целым; женственность не может включать в себе гениальности.

Негениальность женщины с последовательностью вытекает из того, что она не монада, а потому и не отражение вселенной[15]15
  Было бы очень легко рассмотреть произведения выдающихся женщин и доказать, как мало в данном случае можно говорить о гениальности. Но я позволю себе отказаться от такой историко-филологической работы по источникам, которая требует педантично-точного отношения к себе и может быть без труда произведена всяким, кто находит в этом удовольствие.


[Закрыть].

Предыдущие главы этого труда говорят в пользу того, что женщина лишена души. Прежде всего третья глава доказала, что женщина живет генидами, мужчина – расчлененным содержанием; что женский пол ведет менее сознательную жизнь, чем мужской. Сознание есть одно из гносеологических понятий и единственное фундаментальное понятие психологии. Гносеологическое сознание и обладание непрерывным «я», трансцендентальный субъект и душа – понятия, взаимно заменяющие друг друга. «Я» существует в таком отношении, что оно само себя чувствует, познает себя в содержании своего мышления: всякое бытие есть сознание.

Но здесь нужно добавить одно очень важное пояснение к теории генид.

Расчлененное содержание сознания мужчины – не есть вид развитого оформленного сознания женщины, не есть актуальная форма того, что будто бы потенциально скрывается в сознании женщин; в нем уже с самого начала есть нечто качественно отличающееся. Психическое состояние мужчины уже в первой стадии гениды, которую оно упорно старается преодолеть, изъявляет склонность к специфичности понятий, и, быть может, всякое ощущение мужчины, в одной из своих очень ранних стадий развития, имеет стремление определиться понятием. Женщина же не имеет этого стремления как в своем восприятии, так и в своем мышлении. Принципы всякой специфичности понятий зиждутся на логических аксиомах, а эти последние не существуют для женщин. Так как мышление женщины есть не что иное, как своеобразное внушение, то самым выдающимся свойством женщины остается вкус. Вкус – это исключительная принадлежность женщины, и в развитии его она может достигнуть известной степени совершенства. Вкус требует, чтобы внимание сосредоточилось на самой поверхности предмета: он никогда не останавливается на деталях и направляется исключительно на целое в его однообразии.

Когда женщина «понимает» мужчину (о возможности или невозможности такого понимания речь впереди), то она следует за тем, что он развивает перед ней, так сказать, своим вкусом, как ни безвкусно это выражение.

Так как при этом ей недоступна точная определенность понятий, то она вполне довольствуется тем, что сказанное вызывает у нее ряд шатких аналогий, и пребывает в уверенности, что поняла все.

Это различие в мышлении мужчины и женщины нельзя объяснить себе тем, что оба ряда этого мышления находятся на различных линиях, мышление мужчины находится на линии, несколько удаленной от линии женского мышления.

Это два совершенно различных рода, имеющих один и тот же объект: один мужской, находящийся в понятиях, другой женский, находящийся вне понятий.

Когда в своих (часто бессознательных) стремлениях женщина сталкивается с заблуждением, она теряет всякую способность критики, теряет контроль над реальностью.

Это объясняет то, что многие женщины твердо убеждены, что им отовсюду угрожает любовная атака; этим же объясняются частые галлюцинации чувства осязания у женщин, которые представляют из себя нечто настолько реальное, что мужчины не могут понять этих галлюцинаций. Ибо фантазия мужчины есть фантазия художника и мыслителя и, следовательно, есть высшая истина; фантазия же женщины – заблуждение и ложь.

В основе всего этого, что можно назвать суждением, лежит идея истины. Суждение есть форма всякого познания, а мышление есть процесс составления суждений. Закон достаточного основания является законом суждений, точно так же как законы тождества и противоречия являются законами понятия (как нормы сущности). Как было сказано, женщина не признает закона достаточного основания. Всякое мышление сводит многообразие к единству. Закон достаточного основания создает зависимость правильности суждения от логической основы познания. В этом законе заложена идея функции единства нашего мышления вопреки многообразию; остальные же три логические аксиомы выражают собой бытие этого единства без отношения к многообразию явлений.

Поэтому свести к одному эти два принципа – единство и многообразие – невозможно: в их двойственности скорее виден мировой дуализм в форме логического выражения, бытие многообразия рядом с единством. Лейбниц, различая эти два принципа, был совершенно прав.

Всякая теория, доказывающая отсутствие логического мышления у женщин, должна доказать не только пренебрежение женщины к закону противоречия (и тождества), всецело имеющему дело с понятиями, но и то, что женщине чужд и непонятен закон достаточного основания, который прилагается всецело к суждению.

Указанием на последнее служит интеллектуальная бессовестность женщины. Случайно возникшая в мозгу женщины теоретическая мысль остается без дальнейшей разработки: женщина не прилагает труда к тому, чтобы развить эту мысль, сделать ее прикладной в сфере жизненных отношений, связать ее с другими мыслями – женщина не останавливается на этой мысли.

Поэтому тождество развитого, дифференцированного позднейшего содержания с содержанием того же порядка, но хаотическим, нерасчлененным, более ранним в применении к различию мужского и женского мышления, не выдерживает критики: мысли мужчины, выраженной в понятия, соответствует «чувство» гениды, лишенное всякого логического понятия. Природа женщины, лишенная определенности понятий, так же убедительно, как и ее слабо развитая сознательность, доказывает, что эта непритязательность, самодовольство находятся в связи с тем, что раньше было названо интеллектуальной бессовестностью женщины.

Впоследствии мы еще раз придем к этому предмету и постараемся выяснить его отношение к неопределенности понятия женщины.

Это вечное пребывание в сфере чувств, отрицание понятия и понятливости, самоубаюкивание, без порывов к глубине, придает характер женственности стилю большинства современных писателей и художников. Мужское мышление отличается от женского своими прочными формами, потому что всякое «искусство настроений» есть «искусство» бесформенное.

Поэтому содержание психики мужчины нельзя приравнять к более развитой форме генид женщины.

Мысль женщины скользит по поверхности различных вещей, чего не наблюдается у мужчины, который привык проникать «в корень всех вещей». Они не считают нормой и принцип особенности, который отделяет принцип тождества от всего сущего и возможного как нечто самостоятельное. То, что в мышлении женщины отсутствует специфическая определенность понятий, объясняет ее «чувственность», способствующую появлению самых странных ассоциаций и сравнений предметов, которые не имеют друг с другом ничего общего. Даже женщины с лучшей, наименее ограниченной памятью не могут отказаться от синестезий.

Допустим, например, что какое-нибудь слово напомнило им определенный цвет или какой-нибудь человек – определенную пищу, что в действительности бывает очень часто у женщин. В таких случаях они вполне удовольствуются своей субъективной ассоциацией, у них нет стремления выяснить причину такого сравнения; еще меньше они думают о том, чтобы проанализировать свое впечатление от этого слова или человека. У женщины нет «я». Только понятие превращает в объект комплекс ощущений; оно делает его независимым от того, чувствую ли я его или нет. Наличие комплекса ощущений зависит от хотения человека: человек закрывает глаза, затыкает уши и уже ничего не видит и не слышит; он опьяняет себя или ложится спать и все забывает.

…И здесь снова раскрывается перед ним то, что всякая свобода самоограничивается как в логике, так и в этике.

Свободным человек будет вообще только тогда, когда он будет сам для себя верховным законом. Только тогда избегает он гетерономии и зависимости от воли других, которая всегда содержит в себе произвол. Поэтому функция понятия есть причина самоуважения человека; он чувствует как бы себя тем, что дает своему объекту свободу и независимость как всеобъемлющему предмету познания, и именно на предмет всегда ссылаются мужчины, споря между собой.

Только женщина не противопоставляет себя предметам, она носится с ними и в них, подчиненная исключительно своему желанию; она не может дать объекту свободы, так как она сама ее не имеет. Самостоятельность, которую дает понятие ощущению, освобождается не от субъекта, а от субъективности. Ведь понятие именно и есть то, о чем я думаю, пишу или говорю. В этом обстоятельстве заключается мысль, что я нахожусь, тем не менее, в некотором отношении к понятию, и эта мысль есть сущность суждения.

…Вопрос, который вызвал столько споров, – предшествовало ли понятие суждению или наоборот, – необходимо разрешить так: оба они одновременны, но обязательно друг друга обуславливают. Всякое познание направлено на какой-ни-будь предмет; акт познания совершается в форме суждения, а понятие есть предмет суждения. Функция понятия отграничила субъект от объекта, «оставив субъект в одиночестве».

Тоска познавательного инстинкта, как и любовь, стремится соединить разъединенное.

Существо, лишенное деятельности в сфере понятий, как, например, истинная женщина, лишено деятельности и в сфере суждения.

Быть может, это положение покажется смешным парадоксом, так как ведь и женщины в достаточной мере говорят (во всяком случае мы не слышали, чтобы кто-нибудь жаловался на то, что они склонны молчать), а всякая речь является выражением суждений.

Но, например, лжец, которого всегда выставляют как убедительный довод против значения суждений, – ведь он никогда не создает суждений в собственном смысле слова (существует «внутренняя форма суждений», как и внутренняя форма речи), так как лжец, говоря ложь, отбрасывает в сторону критерий истины.

Действительно, он требует всеобщего признания своей лжи, требует от всех людей, но кроме себя самого; а поэтому его ложь лишена объективной истины. Если человек обманывает сам себя, то это значит, что он не подчиняется суду своего внутреннего голоса, не подчиняет ему своих мыслей; тем менее он захочет их защищать перед судом других людей.

Итак, можно, не нарушая внешней формы суждения, совершенно не соблюдать его внутренней формы.

Эта внутренняя форма есть искреннее признание истины как верховного судьи всех наших суждений, беззаветная готовность предстать пред этим судьей и оправдать свои поступки.

У человека существует известное отношение к истине; из этого факта вытекает отношение правдивости к людям, к самому себе и к вещам. Поэтому положение, выставленное раньше и гласящее, что существует ложь по отношению к себе и ложь по отношению к другим, неверно. Кто расположен ко лжи субъективно (что замечается у женщины и требует подробного рассмотрения), тот не чувствует никакого интереса к объективной истине.

Женщина не ощущает никакого стремления к объективной истине – в этом причина ее несерьезности, ее равнодушного отношения к мыслям. Есть много писательниц, но нет ни единой мысли в их произведениях, а отсутствие у них любви к истине (объективной) делает то, что они даже заимствовать чужие мысли считают делом, не стоящим труда. Серьезного интереса к науке нет ни у одной женщины: здесь она, пожалуй, может ввести в заблуждение и себя и других достойных людей, но скверных психологов. Когда женщина создала в науке нечто более или менее значительное (София Жермен, Мария Сомервилль и др.), можно быть уверенным, что за всем этим скрывается мужчина, на которого она старалась походить.

К мужчине применяется выражение «ищите женщину», но гораздо правильнее применить к женщине – «ищите мужчину».

Способность к истине есть следствие воли к истине, и этой волей она измеряется, потому-то женщина до сих пор не создала ничего выдающегося в науке.

Женщина понимает действительность гораздо слабее, чем мужчина, хотя многие и утверждают противное. Познание, как факт, всегда подчинено у нее посторонней цели; и если стремление к этой цели в достаточной степени упорно, то женщина может смотреть очень правильно на вещи. Но понять истину ради самой истины, понять ценность истины как таковой – этого женщина не может.

Поэтому менее всего возможно, чтобы женщина была философом; у нее нет выдержки, ясности, упорства мышления; она лишена побуждения к этому. Абсолютно не может быть речи о женщинах, которые мучаются неразрешенными проблемами. Лучше умолчать о таких женщинах, потому что их положение безнадежно. Мужчина, всецело отдавшийся проблемам, хочет познать, женщина же в таком случае хочет только быть познанной.

То, что женщина воспринимает суждение как нечто мужественное, как третичный половой признак, притягивающий ее, психологически доказывает, что функция суждения есть показатель мужественности.

Чтобы иметь возможность заимствовать определенные взгляды, женщина требует их от мужчины. Мужчина, который имеет неустойчивые взгляды (какова бы ни была эта неустойчивость), совершенно чужд ее пониманию. Рассуждения мужчины для нее признак мужественности, поэтому она жаждет, чтобы мужчина рассуждал. Женщина может говорить, но не может рассуждать. Когда женщина нема – она опасна, так как мужчина может принять немоту за молчание.

Женщины совершают меньше преступлений, чем мужчины, – это всем известный факт, подтвержденный криминальной статистикой и данными повседневной жизни. Апологеты чистоты женских нравов обыкновенно ссылаются на этот факт. Но при решении вопроса о нравственности женщине важно не то, что человек согрешил объективно против какой-нибудь идеи. Важным является определить, есть ли в человеке то субъективное начало, которое определенно относится к попранной идее, и знал ли человек в момент преступления, какую он жертву приносит этим субъективным началам.

Преступник рождается преступником; тем не менее он чувствует, совершив преступление, что он потерял и ценность как человек, и право на человеческое существование. Преступники – народ, в большинстве случаев, малодушный. Этим и объясняется вышесказанное. Среди преступников нет ни одного, который гордился бы совершенным им злодейством, который имел бы столько мужества, чтобы оправдать свое преступление. Преступник-мужчина с самого своего рождения стоит в таком же отношении к идее, ценности, как и мужчина-непреступник. Женщина, совершая самое гнусное преступление, никогда не чувствует себя виновной.

Таким образом, мы доказали, что «Ж» лишена деятельности в сфере понятий и суждений.

Функция понятия заключается в том, что субъект ставится лицом к лицу с объектом; функция же суждения является выражением родства и глубокого единства субъекта и объекта.

Здесь нам уже не в первый раз приходится делать вывод: у женщины нет субъекта. Непосредственно примыкает к доказательству алогичности женщины также и доказательство ее аморальности. Мы уже видели, как глубоко залегла ложь в сущности женщины в силу ее безразличного отношения к идее истины и вообще к объективным ценностям. Мы еще вернемся к этой теме, а пока обратим свое внимание на другие моменты. При этом рекомендуется особенная осторожность и даже проницательность, до известной степени. Дело в том, что появилось несколько подделок под этичность и фальсификаций морали и что многие женскую нравственность ставят выше мужской. Я уже указал на то, что необходимо делать различие между аморальным поведением и поведением антиморальным, я повторяю, что по отношению к женщине речь может идти только об аморальном поведении, которое не касается морали и не является в области морали каким-либо течением или направлением.

Женщина может искренне удивляться и возмущаться, когда ей приходится выслушивать пункты обвинения. Ей будет казаться странным, что не признают ее права поступать именно так, а не иначе. Наоборот, преступник-мужчина молчаливо выслушивает обвинение.

Женщина всегда уверена в своем «праве», так как она никогда не подвергнет себя суду своей совести. И преступник, конечно, мало прислушивается к голосу своей совести, но он никогда не настаивает на своем праве. Мысль о праве, как напоминающая ему о совершенном им преступлении, не может быть предметом его желания, и он старается от нее уйти. Это ясно показывает, что он раньше имел определенное отношение к идее, но теперь он не желает восстановить в памяти факта своей измены лучшему «я». Ни один преступник не думал еще о том, что люди, подвергая его наказанию, творят над ним несправедливость[16]16
  Преступник чувствует себя виновным даже тогда, когда он не совершил никакого преступления. Он болезненно воспринимает обвинение в обмане, краже и т п., которых он и не совершал. Но он чувствует себя способным совершить это. Он чувствует себя уличенным, когда попадается другой преступник.


[Закрыть]; женщина, напротив, уверена, что обвиняющий ее действует из злого умысла. Если она сама не захочет понять, никто не сможет ей доказать, что она совершила преступление.

Когда начинают ее увещевать, она плачет, просит прощения и «узревает свою вину»; она серьезно уверена, что чувствует к этому желание: слезы доставляют ей томительное наслаждение. Преступник стоит на своем, он не сразу доступен убеждению; упорство женщины довольно легко превращается в мнимое сознание вины, при некотором умении обвинителя. Одинокие страдания сознавшего тяжесть своего преступления, тихие слезы, отчаяние вследствие позора на всю жизнь – все это совершенно неизвестно женщине. Кающаяся, бичующая свое тело флагеллантка – это кажущееся исключение из общего правила, но впоследствии это дает нам убеждение в том, что женщина чувствует себя виновной только между другими людьми, в компании.

Я не утверждаю, что женщина зла, антиморальна, я утверждаю, что она большей частью не может быть злой: она аморальна, низка.

Два дальнейших феномена, на которые вообще ссылается ценитель женской добродетели, – это женское сострадание и женская непорочность. Чудесная сказка о душе женщины создалась под влиянием женской доброты и сочувствия; но самым неопровержимым аргументом в пользу высшей нравственности женщины явилась женщина как сиделка, как сестра милосердия. Я неохотно касаюсь этого пункта и оставил бы его без внимания, но меня вынуждает к этому то, что в одном личном разговоре мне было сделано возражение, которое, по-видимому, повторят и другие. То, что женщины ухаживают за больными, не доказывает их сострадания. Это ошибочный взгляд. Наоборот, ухаживание за больным свидетельствует о наличии у женщин черты, противоположной состраданию.

Мужчина никогда не мог бы смотреть на страдания больных – это мучило бы его и изнуряло, а потому мужчина не может долгое время ухаживать за больными.

Кто наблюдал сестер милосердия, тот, вероятно, не раз удивлялся их равнодушию и «мягкости» в минуты самых страшных мучений смертельно больных людей. Так и должно быть, так как мужчина, который не может спокойно видеть страдания и смерти других людей, был бы плохим помощником больному. Мужчина хотел бы утишить боль, предотвратить смерть, он хотел бы помочь; но где помощь является лишней, там есть место для ухаживания – для занятия, к которому так приспособлена женщина.

Но жестоко ошибаются те, которые не объясняют деятельности женщины в этом случае какими-либо другими соображениями, кроме утилитарных.

К этому примыкает еще то, что для женщины нет проблемы одиночества и общества.

Роль компаньонки (чтицы, сестры милосердия) наиболее ей подходяща потому, что она не выходит из своего одиночества. Для мужчины одиночество и общество всегда есть проблема, хотя бы была возможность избрать одно из двух.

Женщина не оставляет своего одиночества, чтобы ухаживать за больным; ее поступок был бы нравственным, если бы она вышла из своего одиночества. Женщина никогда не одинока. Она не боится одиночества, но и не чувствует особенной склонности к нему. Даже будучи одинока, женщина живет в тесной связи со всеми людьми, которых она знает. Это лучше всего доказывает, что она не монада, так как монада имеет свои пределы.

Женщина не ограничена в своей природе, но не так не ограничена, как гений, границы которого совпадают с границами мира; просто ее не отделяет что-либо действительное от природы и людей[17]17
  Женщина никогда не страдает среди своих ближних, так как она не видит в другом человеке существа совершенно отдельного; но она может чувствовать свое превосходство.


[Закрыть].

Это слияние есть, безусловно, нечто сексуальное. Поэтому сострадание женщины проявляется в форме телесного приближения к существу, вызывающему это чувство сострадания. Это нежность животного; для того чтобы утешить, женщина должна ласкать. Вот опыт доказательства того, что между женщиной и всем другим нет резкой грани между одной индивидуальностью и другой! Не в молчании проявляет женщина свое отношение к страданию близких людей, но в возгласах и причитаниях: так сильно чувствует она с ними физическую, но отнюдь не духовную связь.

Одна из самых важных черт женского существа – это сливающаяся с окружающим жизнь, и эта черта полна глубоких последствий. Она является причиной повышенной чувствительности у женщины, ее готовности и бесстыдства плакать по всякому поводу. Недаром мы знаем только женский тип плакальщицы, и мужчина, плачущий в обществе, стоит не очень высоко в общем мнении. Когда кто-либо плачет, женщина плачет вместе с ним; точно так же она смеется с тем, кто смеется (но не над ней).

И вот этим исчерпана большая часть женского сострадания.

Только женщина пристает так к другим людям, плачется на свою судьбу и требует сострадания. В этом заключается самое сильное доказательство психологического бесстыдства женщины.

Женщина провоцирует жалость у чужих людей с тем, чтобы самой плакать вместе с ними и, таким образом, в самой себе усилить жалость по отношению к самой себе.

Почти можно утверждать, что женщина, когда она плачет одна, плачет с другими, которым в мыслях жалуется на свое горе; это растрагивает ее еще больше. «Сострадание к себе самой» – это женская особенность. Женщина прежде всего делает себя объектом сострадания со стороны других людей, ставит себя в одну линию с ними, а затем, глубоко растроганная, плачет над собой «бедной».

На почве этого ничто не вызывает столько греха в мужчине, как импульс к «состраданию к себе», который он в себе неожиданно ощущает: в момент такого состояния субъект фактически превращается в объект.

Плач и вой, по незначительнейшему поводу, без всякого усилия хотя бы из стыдливости подавить в себе это чувство – вот женское сострадание, в которое верил даже Шопенгауэр.

Истинное сострадание, как и страдание, должно быть стыдливым, раз оно серьезно. Даже более того: одно страдание не может быть так стыдливо, как страдание и любовь вместе, так как здесь мы приходим к крайнему пределу личности, который перешагнуть уже невозможно. Мы поговорим потом о любви и ее стыдливости.

В истинном мужском сострадании, в сострадании в настоящем смысле этого слова, есть чувство вины и стыда за то, что «я» – не одно и то же с тем, кто страдает, что «я» – совершенно отдельное от него существо, что я не страдаю. Краснеющее за самого себя – вот мужское сострадание. Мужское сострадание скрыто, женское – навязчиво.

Здесь уже выяснено отчасти, какое отношение имеет сострадание к женской стыдливости; подробнее об этом будет говориться дальше, в связи с вопросом об истерии.

Мы совершенно не понимаем, как люди могут говорить о врожденной стыдливости женщин, когда они наивно усердствуют в том, что щеголяют в декольтированных платьях, хотя бы на то и было некоторое разрешение общественного мнения.

То, что женщины в присутствии других женщин без всякого стеснения показывают свое голое тело, служит доказательством абсолютного бесстыдства женщин.

Мужчины между собой всегда стараются прикрыть наготу.

В этом лежит указание на то, откуда исходит известное требование внешней стыдливости, педантично соблюдаемое женщинами.

Когда женщины остаются одни, они производят самое оживленное сравнение физических прелестей друг у друга, а часто и все присутствующие подвергаются тщательному осмотру. В этом заключается некоторая похотливость, так как здесь исходным пунктом является ценность, придаваемая мужчиной тому или другому телесному преимуществу женщины.

Мужчина совершенно не интересуется наготой другого мужчины; женщина же, познакомившись с другой женщиной, немедленно создает себе картину ее половой жизни; она даже оценивает ее именно с этой точки зрения.

К более глубокому разбору этой темы я еще вернусь впоследствии.

Здесь впервые сталкивается наше изложение с тем моментом, о котором я говорил во второй части своего труда.

То, чего мы стыдимся, необходимо раньше всего сознавать, – только тогда мы и сможем ощущать стыд. Но для сознательности, как и для стыда, необходима дифференциация.

Женщина, которая только сексуальна, может казаться асексуальной, потому что она сама сексуальность; у нее половая индивидуальность не выявляется ни физически, ни психически, ни в пространстве, ни во времени, как у мужчины. Женщина, которая лишена стыдливости, может производить впечатление стыдливой, потому что у нее нет стыда, который молено было бы оскорбить. Таким образом, женщина бывает или вечно голая, или никогда не бывает голой: никогда не бывает голой, так как никогда не может прийти к мысли об истинной наготе; вечно голая потому, что не имеет в себе ничего, что могло бы послулжть импульсом к прикрытию ее наготы и привести к сознанию своей (объективной) наготы.

Можно быть голым и в одежде – это истина, недоступная тупому уму, и плох тот психолог, который убежден только одеждой и отказывается поэтому говорить о наготе. Даже в кринолине и корсете женщина объективно всегда нага[18]18
  В данном исследовании предусмотрены все возражения против нашего взгляда и все доводы в пользу стыдливости женщины. К ним приблизимся в XII главе.


[Закрыть].

Это тесно связано с тем значением, какое для женщины имеет слово «я». Женщина, когда ее спрашивают, что она подразумевает под словом «я», не может себе представить ничего другого, как только свое собственное тело. «Я» женщин – это внешность. Истинную характеристику «я» женщины дает «Рисунок человеческого “я”», набросанный Махом в его «Предварительных антиметафизических замечаниях».