Текст книги "Самый лучший пионер. Том 2"

– Даже не знаю, – почесал в затылке летёха, продемонстрировав просто удручающую квалификацию. – Сейчас, посидите вон там пока, – указал на скамейку и снял трубку служебного телефона.

Звонить пришлось шесть раз – никому замечательный мальчик не нужен. Наконец, с лестницы спустился седой здоровенный полковник:

– Степаненко, Федор Игоревич! – сочным басом представился он, пожал руку мне и чмокнул Виталине.

Представились в ответ и последовали за ним в кабинет на четвертый этаж. Скромненько, по-армейски, а на стене, рядом с двумя привычными портретами, висит Гречко.

Помощник полковника в чине лейтенанта полноценного поставил на стол стаканы в подстаканниках с чаем и две тарелки – с сушками и карамельками.

– Итак, Сережа, чем наша армия может тебе помочь? – сложив руки в замок на столе перед собой, спросил полковник.

– По Нью-Йорку бахнем? – проверил я его на прочность.

– Обязательно бахнем! – пообещал он. – Но пока не время.

– Понимаю, – серьезно кивнул я. – У меня есть песни для хора Александрова – на полноценный диск-гигант. Есть песни попроще, для исполнения на гитаре солдатами срочной и сверхсрочной службы. А еще есть марши – пока две штуки, один – без слов, второй – с ними.

– Неплохо, – оценил он.

– Люблю я нашу армию, – улыбнулся я ему. – Как только восемнадцать стукнет – сразу в военкомат!

Если пустят, в чем я сильно сомневаюсь.

– Не боишься еще получить? – кивнул он на мое плечо.

– Боюсь, – признался я. – Я же не кретин пулям радоваться. Но я – мужик, поэтому страх обуздать сумею.

– Молодец! – поощрил полковник. – Значит так, я тебе сейчас адрес напишу и сопроводительное письмо, с ним отправитесь в штаб-квартиру хора Александрова, у нас здесь с музыкантами туго.

Стало немножко стыдно – нафиг я сюда-то поперся, а не сразу к хору?

– Спасибо большое, Федор Игоревич, – поблагодарил я его.

– Да ты чай-то пей, не стесняйся, – добродушно приказал он, и, не откладывая в долгий ящик, принялся диктовать сидящему здесь же лейтенанту письмо, которое тот отстучал на машинке. Приказ – «принять, выслушать, поспособствовать». Очень удобно быть всеобщим любимцем!

Глава 21

– Нотная бумага есть? – спросил я, как только мы вышли из Министерства обороны.

– Полный багажник, – кивнула Вилка.

Открыли.

– Ты сильно преувеличила, – заметил я.

– А тебе четыреста листов не хватит? – фыркнула она.

– Вредная ты сегодня, – вздохнул я.

Отслюнив сколько надо листочков, уселся в машину, и, подложив под первый лист планшет (который картонка, а не электрический), попросил:

– Вот теперь нужно ехать медленно и печально, чтобы я успел все записать.

– Мог бы и заранее подготовиться – и записать, и узнать куда ехать.

– Биологически я – подросток, а подростки склонны к импульсивным поступкам, – ответил я, аккуратно заполняя лист. – Но не переживай – мои «импульсы» направлены исключительно на благие дела.

– Хотелось бы верить, – вздохнула она, медленно и печально выруливая на дорогу.

– Прекратить абьюз, агент Вилка! – скомандовал я.

– Прекратить что? – не поняла она. – Какое злоупотребление?

Английский же знает.

– Выдаю новый термин – «абьюзивные отношения». Ты сейчас занимаешься именно этим: вчера вся такая откровенная и хорошая, а сегодня – суровая и вредная. Я от этого подсознательно себя виноватым чувствую. Получается – злоупотребляешь моим к тебе хорошим отношением с целью манипуляции.

– А может я просто не выспалась? – предположила Вилка.

– Уверен, если тебя месяц в одиночке держать, давая спать часик в сутки, а потом выпустить прямо на светский раут, ты там будешь источать улыбки и женственность так, будто прямиком с курорта, – отмахнулся я.

– А может я перед тобой тоже притворяться не хочу? – спокойно спросила она.

Гормон, стоп!

– Вот сейчас прямо приятно стало. Правда не выспалась?

– Правда, – вполне натурально зевнула Виталина.

– Жених покоя не давал? – стебанул я ее и сразу пожалел, потому что девушка с теплой улыбкой объяснила:

– У таких как я, Сережа, женихи и мужья появляются только в одном случае – когда объект успешно «приручился». Многие так десятилетиями живут, детей нянчат, образцовой женой притворяются. И на Родину до самой смерти не вернутся. Да не мрачней ты так, – погладила меня по щеке тыльной стороной ладони. – Все не так плохо: собственных детей кто не любит? Да и жизнь там – большой дом, прислуга, «Диоры»-«Шанели» по первому требованию.

– Что-то нифига радости в твоем голосе не слышу, – вздохнул я и попросил. – Погладь еще, пожалуйста.

Вилка хихикнула и погладила снова:

– А мне-то чего радоваться? Мне такое счастье уже не светит.

– А хотела бы?

– Кому мои «хотелки» интересны? – отмахнулась она.

– Мне? – предположил я.

– А кто меня вчера от ГУМа мог спасти, но не стал, потому что ему, видите ли, смешно? – упрекнула меня Виталина.

– Справедливо, – кивнул я. – Извини, больше не буду.

– Угу! – с улыбкой кивнула она.

Воспитывает, мать его, приручает. С другой стороны – чисто по-человечески она полностью права.

– Можно еще про тебя поспрашивать?

– Спрашивай, – кивнула она. – Удивительная у тебя многозадачность, – отметила продолжающие на автомате заполняться листочки.

– Могу еще сверху пяток собеседников накинуть, включить телек и радио, а в помещение нагнать пару шумных детсадовских групп, и мозг нормально с такой нагрузкой справится, – похвастался я, ничуть не покривив душой – читы у меня дай бог каждому! – и спросил. – А сколько лет тебе?

– Ровно двадцать, – ответила она.

– Не сильно-то я и ошибся при первой встрече, когда выдал тебе девятнадцать, – поделился я инсайдом. – Десять лет подготовки говорила, а шраму – года два. Значит в восемь начали и до восемнадцати готовили?

– Да. Потом год восстанавливалась, еще почти год – на бумажной работе, а потом собралась с духом и рапорт написала – попросила в «поле» отправить, куда угодно, хоть в колхоз сибирский, за председателем следить. Вот, нашли мне халтурку, а там и ты подвернулся, – ответила Вилка и снова зевнула.

– Ничего, у нас сегодня после этого всё, я с Сойкой гулять пойду, – посветил я ее в дальнейшие планы. – Домой приду в восемь вечера, надо будет книжку подиктовать – Аджубею обещал же, а значит пора приниматься за работу. Так что у тебя почти пять свободных часов образуется – вздремнешь.

– Спасибо, добрый хозяин, – милой улыбкой попросила не обижаться.

– Белая ночь опустилась как облако, ветер гадает на юной листве… – запел я.

Вилка заинтересованно покосилась.

– Слышу знакомую речь, вижу облик твой – но почему это только во сне? – допел и нагло улыбнулся.

– Прекратить приручение, пионер Ткачёв! – фыркнула Вилка и спросила. – Это тоже для ВИА?

– Для ВИА такое пока рано – музыка тоже развивается, появляются новые жанры, технические приемы и тэ дэ. Если начать выдавать радикально новый звук, народ может испугаться и счесть это «новое» дерьмом. Будем приучать постепенно, – ответил я и убрал планшет на заднее сиденье. – Можно ускориться.

– Наконец-то! – облегченно вздохнула Виталина и вдавила педаль как следует, попросив. – А полностью споешь?

Мне было не жалко, и я спел. [https://www.youtube.com/watch?v=Jm-7DODaTvU&ab_channel=%D0%9C%D1%83%D0%B7%D1%8B%D0%BA%D0%B0%D0%BD%D0%B0%D1%81%D0%BE%D0%B2%D0%B5%D1%82%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BC%D1%82%D0%B5%D0%BB%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D0%B4%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B8]

– Красиво, – мечтательно вздохнула она. – Это ты сегодня написал?

– Да, пока испорченные поллюциями трусы в ванной отстирывал, чтобы мама не заметила, – выдал полуправду.

Вилка рассмеялась и припарковалась у двухэтажного здания с колоннами, очень похожего на ДК.

– Сережа, ты в порядке? – участливо спросила она, заметив одышку.

– Нормально, – успокоил ее я.

Спел, называется, теперь несколько минут пыхтеть как паровоз. Очень скучаю по потерянному кусочку легкого.

– Немножко сочувствую, – немножко посочувствовала Виталина.

– Немножко – это приятно, – благодарно улыбнулся «полностью прирученный объект».

Надо смотреть правде в глаза – отбери у меня Вилку, и дальше жить станет гораздо менее приятно. Можно не отбирать? И можно без подлых шпионских игр? Пусть все окажется именно так, как выглядит.

Прошли внутрь, и сразу услышали зычное:

– Ну здравствуй, композитор Ткачев!

– Здравствуйте, товарищ генерал! – бодро поздоровался я в ответ.

По струнке вытягиваться и отдавать честь не буду – я гражданский, а «дурковать» сегодня уже надоело.

– Здравствуйте, – застенчиво поздоровалась Вилка, уперев очи в пол и «нервно» перебирая пальцами по сумочке.

Генерал – пожилой, мне незнакомый, высокий лоб с залысинами переходит в черную шевелюру (так бывает), носатый и с ямочкой на подбородке. И улыбается!

Пожали руки:

– Епишев, Алексей Алексеевич, руководитель Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота, – пространно представился он.

– Ничего себе! – неподдельно поразился я. – Сергей Ткачев, пионер, – и немножко работы на хорошее первое впечатление. – Значит про флот песни тоже вам нести?

– А у тебя и про флот есть? – генеральская улыбка стала еще шире.

– Есть! – подтвердил я. – Но записал только сухопутное.

– Тогда давай сегодня посмотрим «сухопутное», – хохотнул Алексей Алексеевич. – А «морское» – в другой раз, – посерьезнев, он вздохнул. – Дел много.

– Даже представить не могу, насколько много, – честно признался я. – Спасибо, что выкроили немного для меня, Алексей Алексеевич.

– Но, если песни того не стоят… – скорчив грозную мину, он показал мне мощный генеральский кулак.

Срочников пугай!

– Не пожалеете, – уверенно кивнул я.

– Играть ты, я так понимаю, не можешь, – с достойной высокой должности проницательностью заметил он.

– Не могу, – грустно вздохнул я. – Но сильно сомневаюсь, что в прославленном на весь мир хоре Александрова не найдется музыкантов, способных сыграть «с листа». Но, если можно, я бы очень хотел немного поучаствовать в процессе, на всякий случай.

– Инициативу проявил ты – тебе и отдуваться! – дружелюбно подмигнул генерал, приобнял меня за плечи и повел в правый коридор.

Вилка, само собой – следом.

– А ты почему в Министерство обороны пришел, а не сразу к нам? – спросил генерал по пути. – Пришлось все бросать и тебя ловить ехать.

О*уеть – целый генерал как наскипидаренный примчался мои песни слушать. А точно никто (почти) не знает о том, что я – внук Генсека? Или обилие меня в инфополе настолько велико, что я – желанный гость для любой «шишки»? Ну и возраст отпечаток накладывает, а еще – слава производителя «гимнов».

– Простите, – виновато потупился я. – Я плохо во взрослом мире ориентируюсь, вот туда и пошел, решив, что в случае чего направят куда надо.

А еще мог спросить у Вилки – сама она инициативы не проявляет, а я как-то не догадался даже. Это нормально – у меня всего два дня как секретарша появилась, не умею толком пользоваться.

– Не ошибся! – хохотнул он, аккуратно хлопнув меня по спине. – Но в следующий раз все-таки лучше к нам приходи.

– Обязательно, Алексей Алексеевич, – пообещал я.

Генерал открыл дверь лично, мы с ним галантно пропустили Виталину вперед и зашли следом. Это что, целый оркестр?!

– Повезло тебе, что у музыкантов как раз репетиция, – пояснил Епишев.

Дирижер характерно-еврейской наружности по имени Семен Моисеевич получил листочки для ознакомления, а меня отдали на растерзание музыкантам. Ой че началось! «…пентатоника», «миноры-мажоры», «а почему не…», «а академической музыкой не пробовал заниматься?». Мне и пробовать не надо – куча готового есть, и завтра повезу это все оркестру Дома Железнодорожников – мы уже вместе работали. Но, если сказать об этом данному коллективу, генерал Епишев «отожмет» под себя. Нет уж, военным – военное, гражданским – гражданское:

– Извините, я пока музыкант, так сказать, в становлении, поэтому на академическую музыку замахиваться боюсь. Да, марши вполне академичны, но я их на одном дыхании написал, как в тумане, – стеснительно поиграл я в дофига творческого.

Разочарованные музыканты разбрелись по местам, и военный в чине капитана споро раскидал по пюпитрам скопированные листочки – с музыкантами я общался добрых минут пятнадцать, поэтому успели.

Отпустили нас с Вилкой через два с половиной часа – я рассчитывал на четыре, но я пока неопытный взаимодействователь с оркестрами мирового уровня. Жутко довольный генерал Епишев проводил нас до выхода:

– В ВУОАПе уже оформил?

– Не успел, – покачал я головой. – Но у маршей музыка народная, слова народные. Это же подарок, Алексей Алексеевич, от чистого сердца, в благодарность за мирное небо над головой и спокойный сон по ночам.

Вилка за спиной едва слышно фыркнула.

– Ну как я могу за подарки деньги получать? – закончил я. – Остальное на днях заеду оформлю, меня там к ответственному сотруднику прикрепили.

– Это твоя музыка, тебе и решать, – не без легкого умиления в глазах – ишь, «за мирное небо!» – наделил меня правом выбора генерал и крепко пожал руку. – Не прощаемся!

– Не прощаемся! – подтвердил я. – Но до свидания!

– До свидания! – хохотнул генерал и пошел обратно к оркестру.

И это у него вот так «дел много»?

– У нас образовалось бонусное время, поэтому предлагаю тебе выбор, – заявил «добрый хозяин». – Можешь отвезти меня домой и идти спать, или по пути заедем пельменей бахнуть и только потом домой. Жрать охота – жуть!

– А мама за испорченный аппетит не наругает? – подколола Вилка.

– Полноценный прием пищи порчей аппетита не считается, – огласил я одно из семейных правил.

– Все равно голодной не усну, – решила Виталина, и мы поехали в пельменную.

По пути она решила выдать платиновый вопрос:

– Сережа, скажи…

– А как у тебя так получается? – перебил опытный я.

– Да, – не обиделась она.

– Здесь – тот редкий случай, когда официальная, опубликованная в интервью в «Пионерке» версия полностью совпадает с версией для своих, – пожал я здоровым плечом.

– А я, получается, «своя»? – зацепилась Вилка.

– Если от Юрия Владимировича – значит своя, – кивнул я. – Даже вдвойне своя – ты же еще и от деда Паши, а он разрешил верить тебе, как ему.

Оп, внезапная конспирология! А если хитрые деды таким вот интересным способом, помимо всего прочего, решили «переключить» меня с Соечки на трижды проверенную, в доску надежную, а главное – русскую Вилку? Ой, да за что мне это всё? Хер вам, старые упыри! Это – просто морок и гормоны, нас таким с пути не собьешь.

– Тебе что больше нравится – сметана, горчица или майонез? – отогнав плохие мысли, спросил я.

– Сметана, – ответила она. – Но с горчицей тоже ничего.

– А мне кетчуп нравится, которого у нас в стране, где, на секундочку, томатного сока, томатной пасты и кильки в томатном соусе – завались, просто нет. А дед Лёша, когда мой самодельный пробовал, рассказал, что раньше был. Идеологически неправильная смазка для еды – прикинь какая тупость?

– Решения начальства не обсуждаются, – пожала она плечиками.

Вот уже и не «плечи», а «плечики». Плавит несчастный малолетний организм.

– На свадьбу-то придешь? Если не хочешь, я тебя у мамы отпрошу – ты не смотри что она такая гиперактивная, это ее немножко резкое повышение социального статуса испортило, но у меня с ней договориться всегда получается.

– Спасибо, – улыбнулась Вилка. – Но там мне нужно быть обязательно. Приказ.

В пельменной разговор продолжился:

– А ты знала, что песни таскать надо не в Минобороны, а генералу Епишеву?

– Конечно знала, – даже удивилась она. – А ты разве нет?

– Мне-то откуда, – вздохнул расстроенный отпрыск 21 века.

– Я думала ты знаешь, а в Министерство поехал специально – связи наводить, – придала она смысла моему невежеству.

– Полковник полезный? – спросил я.

– Бесполезных не бывает, – назидательно заметила она и сунула в рот курящийся паром, вывалянный в сметане пельмешек.

И жмурится, сука, так мило, что сердечко мёдом обливается. И опять «мёд»! Я его так есть спокойно не смогу.

– В следующий раз, если что-то покажется тебе странным, говори, ладно? – попросил я. – Я не настолько гениальный, каким кажусь.

– Пффф! – прыснула Вилка мне в лицо томатным соком.

Хана костюму. Не удержавшись, слизнул пару капелек, проклиная гребаный спермотоксикоз, пока активно извиняющаяся Виталина вытирала меня салфетками, не забывая как бы невзначай прислоняться бюстом. Или правда «невзначай»?

– Прости, – закончив, в последний раз извинилась она и с виноватым видом уселась на место. – Просто ты кажешься каким угодно, но только не «гениальным». Будто у тебя переключатель есть – от притворяющегося ребенком взрослого к ребенку настоящему. А песни ты вообще словно из головы достаешь, мимоходом, не отвлекаясь.

Как же ты права, ловушка моя долбанная!

Хихикнув, Виталина добавила:

– Я вот представила, как по всему СССР твоя «Белая ночь» отовсюду играет, и никто даже не догадывается, что ты ее сочинил пока трусы стирал!

Прикрыв рот ладошкой, она снова рассмеялась.

Создаем позитивное впечатление на прощание, да?

* * *

Прогулка с Соечкой меня полностью успокоила – любовь жива, здорова и совершенно спокойно берет контроль надо мной, когда мы рядом. Вилка при этом полностью улетучивается из головы. Стало быть – порядок! На Саяке я женюсь – это не обсуждается, мне с ней офигенно спокойно и уютно. Заботится обо мне, шнурочек развязавшийся завязала по собственной инициативе. А пахнет как! Цветочками, а не чем-то прямо куртуазным, как Вилка. Все, совесть малолетнего «ходока» успокоена, и я совсем-совсем не хочу бежать домой как можно скорее сразу после того, как проводил Саяку и немного посидел за чаем с ее родителями – передал красиво заполненное маминой рукой приглашение на свадьбу. Обещали непременно быть – а разве могло быть иначе?

Вот чисто из принципа «крюка» дам, мимо старого двора, чтобы не к восьми домой прийти, а в половину девятого! Стало смешно – потрясающе-детская реакция на все происходящее. Может выбрать пунктуальность? Не, пойду поищу приключений на пятую точку – вдруг найдутся?

– Старый двор, тропа в детство как канал «Бибигон»… – бубня себе под нос, посмотрел на уже чужой дом.

– Серый! – раздался за спиной радостный Вовкин голос.

Развернувшись, сделал пару шагов навстречу рыжему и пожал руку. Во второй у него оказалась груженая бутылками авоська.

– Тару искал? – спросил я.

– Да тетка отдала, знает, что я на велик коплю, – ответил он.

– А давай вместо пункта приема стеклотары ты их мне будешь сдавать? – предложил я. – По рублю за штуку.

– По рублююю? – полезли у Вовки глаза на лоб.

– Вов, пойми меня, пожалуйста, правильно. Денег у меня теперь дофига, и я могу тебе не то что велик, а мотоцикл подарить.

Глаза рыжего мечтательно затуманились, но он взял себя в руки и насупился.

– Вот видишь – не возьмешь, – удовлетворенно кивнул я. – А так – просто сдашь тару не вон туда, – указал на расположенный в полусотне метров пункт приема. – А мне. До меня ведь дальше идти?

– Дальше, – признал Вовка, еще не увидевший связи.

– Вот видишь – получается амортизация ног, спины и рук! – назидательно поведал я. – А амортизация на всех заводах учитывается, когда дебет с кредитом сводят. Почему здесь должно быть по-другому?

– А ведь и вправду честно получается, – принял отмазку Вовка, которому ну очень хотелось по рублю за штуку.

Кто осудит ребенка с отцом-алкашом? Только конченный. А теперь – настоящая бомба!

– И ребятам расскажи, хорошо? Пусть ко мне носят, у всех по рублю за штуку заберу, а потом сам в пункт сдам по обычной таксе – стране тара нужна, и зажимать ее себе я не собираюсь.

Рыжий расслабился окончательно – если такая акция «для всех», значит все точно в порядке!

– Передам! Тебе щас отдать? – протянул мне авоську.

– Мне таскать нельзя, даже правой, – вздохнул я. – Врачи запретили. Ты завтра перед школой забежать сможешь?

– Смогу! Все сразу тогда и привезу! У тебя тележку оставить можно?

– Можно, – кивнул я.

В гараж поставлю, один хрен пустует. Заметив, что Вовка косится на подъезд, понял, что ему попадет, если задержу его еще немного, и мы попрощались.

Вот теперь у меня по-настоящему хорошее настроение!

Глава 22

– Ну и хватит на сегодня! – решил я и сладко зевнул, потянувшись здоровой рукой.

Сидим с Вилкой в гостиной – Тане же в школу, зачем мешать? Родители тоже давно десятый сон смотрят – половина третьего ночи. Девушка сняла пиджак и липовые очки, распустила волосы, и сидит передо мной, так сказать, в истинном обличии. Тут подвох подозревать уже лишнее: в пиджаке дома жарко, от «бублика» устают волосы, а в очках один фиг нет диоптрий.

– Ок! – на английский манер ответила несколько более свежая Виталина – она-то днем поспала – и аккуратно постучала по столу первой сотней страниц третьего тома «Миши», который уйдет в «Юность».

Придется что-то спереть для «Пионерки», но это терпит – второй там до середины едва-едва допечатался.

Скорость у Виталины знатная – выдает стабильные двести ударов, часами выдерживая такой темп.

– Твои мягкие пальчики ведь не зачерствеют от такой бесчеловечной эксплуатации? – спросил я.

– А ты проверь, – предложила она, протянув мне руки ладонями вверх.

Пощупал подушечки.

– Кайф! – вынес вердикт и повторил мамино предложение. – Может все-таки здесь заночуешь? Смысл тебе туда-сюда мотаться?

– Нет, Сережа, – улыбнулась Вилка, поднялась со стула, подхватила с кресла пиджак, накинула на себя. – Мне еще отчет писать, душ принимать… – стрельнула в меня глазками.

– Ну иди тогда, – разрешил я, проигнорировав «цеплялку» – стояка в штанах больше уже все равно не станет.

– А вдруг я бы согласилась? – спросила она, имея ввиду не высказанное мной спермотоксикозное предложение пойти в душ прямо сейчас и вместе.

– На что? – «не понял» я и снова зевнул. – Рубит – жесть, – пожаловался Вилке. – Вопиющее нарушение режима, чреватое дерьмовым самочувствием завтра. Больше так делать не будем, мне так-то четырнадцать, и я из больницы три дня как вышел. А самое тупое – могли вообще этим не заниматься, все равно раньше июня не напечатают – «Юность» же не мой персональный ежемесячник, – грустно вздохнул на переработавшего лишнего ленивого себя.

– Устал? – застегнувшая пиджак Вилка подошла ко мне, наклонилась, с теплой улыбкой глядя сверху вниз и погладила по голове. – Ты – огромный молодец, Сережа, очень хорошо потрудился за эти дни.

– Иди уже, человек-поллюция, – простонал я, мягко убирая ее руку с головы. – И профессиональную деформацию смиряй, я не хуже тебя знаю, что сонный и усталый человек к различного рода воздействиям более податлив.

– А причем здесь «деформация»? – хихикнула она. – Ты ведь и вправду молодец! Проводишь?

– Только до двери, дальше дорогу ты знаешь, – ответил я, и мы пошли в коридор.

Вилка надела пальто, застегнула сапожки, подхватила сумочку, пожелала мне спокойной ночи и ушла. Заперев за ней дверь, забил на стояк и пошел сразу в комнату – и так усну.

* * *

– Ой лихо мне, ой лишенько, – имитировал я старческое кряхтенье, помешивая варящийся в турке кофе.

Знобит, шатает, голова болит – таблетку уже выпил.

– И надо оно тебе было? – сочувственно задала риторический вопрос мама. – Совсем плохо?

– Нормально, это я так, поныть маленько, – обернувшись, улыбнулся я ей.

Вовка с утра прибегал, но я, из-за недееспособности и стремясь выкроить себе немного лишнего сна, попросил родителей принять тридцать две привезенных рыжим бутылки. Добрая мама от «схемы» пришла в настоящий восторг – ну какой сыночек молодец, всех детей района облагодетельствовать хочет!

Таня уже в школе, дядя Толя – на работе. На следующие три дня у него свадебный отгул.

– Раз уж у меня плохое самочувствие и вызванное этим плохое настроение, давай поговорим о неприятном, – выключив газ, перелил часть кофе в чашку, бахнул три ложки сахара и уселся напротив родительницы к тарелке с бутербродами с бужениной.

– О чем? – напряглась родительница.

– Позавчера Акиф звонил и рассказывал удивительные вещи, – откусив кусочек, прожевал – научился у деда Юры нагнетать драмы. – Оказывается, ты ему не звонила аж с конца февраля. А еще – в продуктовые никто из нас не ходит. Однако еду все равно привозят с завидной регулярностью. Откуда?

– А ты как с матерью разговариваешь? – откинувшись на спинку, мама сложила руки над животиком.

– Очень прошу тебя ответить, и, если ответ хороший – я перед тобой извинюсь и больше так делать не стану, – пообещал я.

– Павел Анатольевич номер дал, туда и звоню – уж в КГБ-то поди еда не хуже рыночной! – фыркнула она.

– Понимаю, – грустно вздохнул я. – Платишь?

– Он платит. Наверное, – не особо уверенно ответила мама.

– А мы спросим сейчас, – отложив бутерброд и кружку, пошел в коридор и набрал номер Судоплатовых-старших.

Трубку сняла Эмма Карловна.

– Доброе утро, бабушка Эмма, – поприветствовал ее я. – Это Сережа.

– Узнала тебя. Доброе утро, – ответила она.

– Мама говорит, что вы нам номер дали, который при звонке на него еду выдает. Мы им уже давненько пользуемся, а ни копейки не заплатили.

– Какие деньги, Сережа? – неподдельно удивилась она. – Павлу Анатольевичу по должности снабжение по высшему разряду положено!

– Понял, – не расстраивая бабушку, жизнерадостно откликнулся я.

Попрощался, повесил трубку, взял пришедшую со мной в коридор маму за руку и повел на кухню.

Расселись.

– Генералом в Советском Союзе быть офигенно – просто звонишь «подсосу», и в любое время дня и ночи получаешь желаемое. Деньги? А какие нахер деньги? – издал грустный смешок. – Но жратва-то из неоткуда не берется. Кто-то все равно за нее платит. И, если это делаем не мы и не Павел Анатольевич, значит записывают это все на счет государства, у которого, если что, денег своих нету, оно просто оперирует деньгами народными. И вот скажи мне, моя милая, добрая, недавно выбравшаяся из нищеты мама, какого бы тебе было узнать год назад, что на народные деньги содержат кучу барствующих перерожденцев?! – повысив голос, демонстративно отодвинул тарелку с бутербродами. – Нахер, я это жрать не буду, буду с собой привозить – лучше в серую Акифью зону деньги заряжать, чем на шее у народа сидеть!

– Гордый стал? – протянула родительница тоном «мамин ругательный». – Лучше других себя считаешь?

– Если честно платить за то, чем питаешься – значит быть лучше других, тогда да, стал, – спокойно подтвердил я и отхлебнул кофейку – он из старых, еще добольничных запасов, лично купленный.

– А я, значит, хуже? – прибавила она громкости.

– Если ты за никчемные полгода перестала интересоваться откуда и что у тебя берется, и, имея бесконечные деньги, радостно села народу на шею, да, хуже, – спокойно подтвердил я.

Мама осеклась – ругать меня сложно, потому что я, во-первых, как правило прав, а во-вторых – всегда спокойный.

– Все так живут, – не очень уверенно попробовала она сослаться на определяющее сознание бытие.

– Все – это кто? Полпроцента страны? – с любопытством поинтересовался я. – Народ нас, мама, кормить не обязан. Это мы, как совершенно неуместные социалистические богачи, должны ему помогать. Вот ты подарки всем подряд даришь утилитарного свойства – это хорошо и правильно. Школам мы немножко помогаем – тоже хорошо и правильно. А раз мы такие хорошие и правильные – так может так и будем продолжать?

– Все у тебя не как у людей, – тоскливо вздохнула мама.

– И такое положение дел меня устраивает полностью, – ответил я. – Если нравится генеральскими харчами питаться – требуй чеки отбивать, и аккуратно их оплачивай. И следи, чтобы там был такой пункт как «оплата доставки», а цены были те же, что и магазинах. Не забыла еще как магазин-то выглядит?

– Не забыла, – раздраженно дернулась мама.

– Ты же у меня хорошая, – вздохнул я. – Ну разве я не прав? Разве то, что я говорю – не справедливо?

– Я не знала! – жалобно пискнула она.

Во, совесть вернулась в полной мере!

– Это я не знал, – мягко улыбнулся я. – Паттерн-то тот же: утром мама диктует в телефон список, а к обеду все уже приехало. А ты – не захотела узнать и приняла как должное. И это – главная проблема. Ничего из этого – я обвел здоровой рукой помещение. – Нельзя принимать как должное! Так – живет никчемно малая часть! И если другим плевать, мне – нет! Вот тебе вира – примерно прикинь на сколько мы тут нажрали за эти месяцы, для верности накинь пять тыщ и потрать все на детдома, и не сберкассой, где хер пойми куда уходит, а лично съезди и с заведующими поговори. Хорошо?

– Хорошо, – горько вздохнула она. – После свадьбы можно?

– Зачем ты из меня врага делаешь? – расстроился я. – Ты же и сама все прекрасно понимаешь.

Раздался звонок в дверь, я залпом допил кофе, чмокнул маму в щеку:

– Ты же кандидат в члены Партии! Вот и будь настоящей коммунисткой!

– Тоже мне политрук нашелся, – хихикнула мама.

Вот и хорошо, вот и помирились.

Пошел открыл дверь Виталине.

– Выспался? – первым делом спросила она.

– В рамках физиологически приемлемой нормы. А ты? – ответил я, запуская девушку внутрь.

– В пять уснула, отчет-то никто не отменял, – разуваясь, зевнула она.

На часах ровно девять.

– Кофе будешь? Еще горячий.

– Буду! – разохотилась Вилка.

– Иди на кухню тогда, а мне надо уважаемому Акифу позвонить, а то он на меня обижается, – направил я ее, сняв трубку телефона.

– Дался тебе он, – проявила черствость девушка.

– Ты же мне сама сказала, что «бесполезных связей не бывает», – напомнил я, набирая номер.

– Это я о полковниках говорила, – хмыкнула девушка.

– Но вполне справедливо масштабировать и на остальных. С нашей дружбой народов у страны весь рот в диаспорах, и дружить с ними как минимум небесполезно, – отмахнулся я.

Покивав, Вилка пошла на кухню, откуда сразу же послышалось радостное мамино «а мой-то чего удумал!…».

Акиф снял трубку сам.

– Здравствуй, Акиф! Извини, что так рано.

– Да ну какое это «рано», Сергей! – он – один из немногих, кто меня «Сергеем» кличет, из уважения, по собственным словам.

– В общем я разобрался. Проблема у нас – мама же за генеральского сына замуж выходит, нам поэтому обычную еду есть не разрешают – а ну как отравлено? – преувеличил я.

– У меня отравлено?! – ожидаемо расстроился Акиф.

– Ни в коем случае! – поспешил заверить его я. – Мы твою вкуснятину полгода кушали и только здоровее стали. Но представь, если злыдни по пути твоему племяннику голову проломят, еду отравят, а мне скажут, мол, заболел, поэтому посыльный другой. Я этого совсем не хочу, поэтому, прости, но дальше я у тебя буду только цветы покупать, ладно?

– Тебе какие надо? – сразу же предложил торговец.

Прямо щас-то не надо… Стоп! А почему это «не надо»?

– Восемь роз найдешь?

– Восемь? Тебе на могилку? – сочувственно спросил он.

– Нет, мне живой и любимой девочке, – ответил я, не без удовольствия слушая доносящееся из кухни Вилкино «по сколько за бутылку?!». – Просто она у меня японка, а у японцев восемь – счастливое число.