Текст книги "Казаки в Абиссинии"

Глава XIII
Через Гильдесские горы

Погрузка вьюков галласами – Прибытие курьеров с письмами – Гильдесса – Гильдесское ущелье – Деревня Белау – По горам – Абиссинские лошади в конвое

22 декабря (3 января), понедельник. Вечером наш бивак, сад у Гильдессы, вдруг наводнился толпой галласов, ослами и верблюдами. Галласы трещали на своем гортанном наречии, верблюды стонали и хрипели, ослы кричали, пронзительно икая. Ато Марша медленно и величественно, кутаясь в белую с красным шамму, прохаживался между ними, помахивал тоненькой палочкой-жезлом и сам приподнимал вьюки и назначал, кому что везти. Его адъютант в зеленой, расшитой узором куртке, с серебряной цепочкой у карманчика на груди ходил как тень сзади него, наблюдая, чтобы приказания Ато Марши были точно исполнены. Галласы под присмотром своего начальника работали усердно. Их курчавые волосы покрылись серебристой росой пота, тела заблестели, и запах пота заглушил на некоторое время вечерний аромат тенистой рощи. Грузилась на Харар первая часть нашего каравана, которую мы должны были нагнать на другой день. Более рослые и сильные верблюды галласов поднимали больший груз против сомалийских, люди работали покорно, а где раздавался недовольный голос, туда направлялся сам губернатор, сурово сдвигались его брови, и груз поднимался без критики. Целое стадо ослов без недоуздков подгоняли к мелким вещам, два дюжих галласа поспешно накидывали на кого-либо из них циновки, поверх циновок валили два-три ящика, прикручивали ремнями и пускали осла на волю. Бедное животное качалось под тяжелым грузом и, будучи не в состоянии идти шагом, бежало рысью или жалось в стадо, где другие ослы не давали ему падать.

На завтра с утра была назначена погрузка второй партии, палаток и ручного багажа. Эти караваны пойдут уже под присмотром абиссинских ашкеров и за их ответственностью. Около десяти часов вечера мы проводили поручика Е-го и секретаря миссия О-ва, посланных гонцами в Харар предупредить о дне нашего прибытия и заготовить мулов под багаж.

Полная луна сияла на голубом, усеянном звездами небосклоне, внизу, под обрывом, клубился над рекой туман, кусты и мимозы стояли уснувшие, неподвижные, где-то неподалеку ухала гиена, и таинственные тени бродили в лесу, когда два всадника удалились, сопровождаемые абиссинскими слугами.

23 декабря (4 января), вторник. С возней, с укладкой, погрузкой, при обычном недохвате животных, мы выступили поздно. Перед самым выступлением два выстрела в чаще мимозных ветвей, окутанных ярко-зеленой лианой, возвестили о прибытии курьера из Джибути. Не прошло и минуты, как уже послышалось урчанье верблюда, опускающегося на колени, и у лагеря показался смуглый араб в красной чалме. Он развязал свои сумы и передал пакет с письмами и газетами, адресованный в миссию. Если в Джибути, среди французов, весть с далекой родины радовала и волновала нас, то какое же сильное впечатление произвела она на нас, горами и пустынями отделенных от всего цивилизованного мира. Читаешь про концерты и балы, про крушения и наводнения, узнаешь, что стали морозы, что реки сковало льдом, что немцы и итальянцы наводнили Петербург, что кто-то с кем-то поругался, кого-то судят, что сумерки стали в Петербурге с 12 часов дня, читаешь, обливаясь потом под жаркими лучами полуденного солнца, под небом, не знающим ни облаков, ни туч, под яркой зеленью лианы, и с удивлением прислушиваешься к этой ключом бьющей там, далеко, на родине, жизни. Там танцуют под звуки бального оркестра дамы, закутанные в шелка и бархат, там ждут производства, орденов, наград, трепещут и волнуются, мерзнут и скучают, а здесь полуголые галласы с унылым говорком грузят серых ослов, верблюды протягивают свои апокрифические головы и медленно жуют колючки мимоз, а все интересы сосредоточены на том, когда и где будем есть, поспеем ли дойти до Белау, продвинемся ли еще дальше к Харару. Там фантазия художника и декоратора в зимний вечер под ласкающий темп балетного оркестра переносит вас в иной сказочный мир, здесь сама сказка развернулась перед вами широким необъятным голубым небом и пестрой толпой властителей Востока и чудной декорацией скалистых гор. Там хлопоты и заботы проводят морщины на челе, жизнь горит, как солома, здесь всё уснуло в спокойном миросозерцании, нервов нет, они вынуты, жизнь тлеет так медленно и тихо, что с трудом замечаешь ее проблески. Письма дают толчок, письма напоминают, что там всё идет иначе, чем здесь, на свежем морозе лишь бодрее работается.

С массой мыслей, воспоминаний, разбуженных почтой из России, выехали мы из лагеря под Гильдессой и направились по харарской дороге. Опять по тому же лесу мимоз, по которому проходили третьего дня, мы спустились к Гильдессе. Подобно сомалийской деревне в Джибути, Гильдесса – это ряд хижин, построенных из хвороста и обнесенных таким же забором с тесными перекрещивающимися улицами. Народонаселение Гильдессы, около 4500 человек, состоит из галласов, сомалийцев и небольшого числа абиссинцев-ашкеров губернатора Ато Марши и купцов. Гильдесса раскинулась у подножия крутой горы, на берегу ручья. На маленькой площадке она вся скучилась с торговым рынком, с безобразными черными старухами со сморщенными грудями, висящими наружу из-под темных тряпок платка. У ног продавщиц круглые корзиночки, наполненные зернами машиллы, перцем, красными томатами, зелеными бананами. Здесь же продают маленьких кур и мелкие куриные яйца. Мальчишки-галласы и абиссинцы бегут за нами при проезде, абиссинский воин с ружьем за плечом, в белой шамме и панталонах смотрит на нас равнодушным взглядом.

От Гильдессы дорога поворачивает направо и входит в Гильдесское ущелье. Высокие, крутые, почти отвесные базальтовые скалы тесным коридором обступают узкое русло реки. Мул бредет уже по мелкой прозрачной воде, а с боков торчат отвесные глыбы минерала. Чахлая травка лепится по горам, местами из маленькой каменной насыпи торчит сухая мимоза. Каменный грот задернут прозрачной зеленью лианы, дорога раздалась, и желтое поле сжатой машиллы видно у склона горы. Ущелье дает разветвление, принимает вправо, животворящая влага дает себя чувствовать, появляются травы, и чаще и чаще видны желтые поля сжатого злака. Еще час пути по гальке русла, и тропинка поднимается на узкий карниз, лепящийся по горной круче; густая заросль канделябровидных кактусов, ползучие растения, касторовое масло со своими звездообразными темными листьями и шариками цветов и кусты, покрытые, словно сирень, кистями ароматных цветов, отделяют обрыв от тропинки. С другой стороны – такая же густая заросль трав, кустов и цветов.

Громадные, черные иркумы с двойным клювом, с ресницами на глазах, величаво сидят на камнях. Выстрелом из винтовки я снял одного из них, другого убил Кривошлыков. Казаков так поразила величина этих птиц и сходство их издали с индюками, что они долго не хотели верить, что это птицы «дикие», а не «свойские». Маленькие трясогузки с желтой шеей и желтым задом прыгают по камням, голубые дрозды перелетают, сверкая металлом своих крыльев, с куста на куст. А сквозь ароматный переплет цветов и листьев видны по скатам гор круглые черные хижины с коническими крышами, раскинувшиеся среди полей машиллы, большие стада баранов и коз и громадные и сытые горбатые абиссинские быки с большими, более аршина длиной, рогами. На полях и между хижин сидят и ходят черные люди в желтовато-серых шаммах – это оседлые, трудолюбивые галласы, крепостные богатого Ато Марши. По краям полей с уступа на уступ бегут арыки, одни полны свежей водой, другие на сжатых полях высохли, и только каменное русло показывает их направление. А вдали крутые высокие горы, целая цепь гор, уходящих дальше и дальше, подымающихся округлыми вершинами одна над другой, тонущих в голубой перспективе. Каждый шаг мула открывает вам новые виды, один богаче, один совершеннее другого. Вот по крутым гранитным ступеням, нагроможденным самой природой, спускаешься вниз и идешь по руслу. Кусты протянули свои ароматные кисти цветов вам навстречу, ручей звенит под ногами у мула. Крутая отвесная скала, вышиной саженей пять, преградила путь руслу и дороге, и оттуда прямо навстречу вам падает прозрачная струя студеной воды. Кругом размытого водоема стеснились кусты и травы, они глядятся в прозрачную глубину, любуются друг на друга, смотрят на нависшие над ними скалы и слушают таинственную сказку, что рассказывает горный ручей. Однообразная скучная пустыня кончилась, пастухов-сомалей сменили земле дельцы-галласы, появились зародыши культуры. Словно шагнули мы на несколько веков вперед от первобытного человека и попали в зачаток оседлости. Крутые горы поросли мелким кустарником, более пологие скаты разбиты на площадки из наносной земли, на площадках, словно высокий камыш, торчат длинные стволы зеленовато-желтой машиллы, большая смоковница растет среди поля, и под тенью ее теснятся стада белых коз и баранов.

Навстречу идут женщины в черных юбках, с волосами, убранными в черные чепцы, с круглыми корзинами на головах – это харарийки спешат в Гильдессу со своими товарами. Вот ослы несут мешки кофе на спине, встретились с нами, столкнулись, заторопились и распустили свои уши по сторонам, растерянно глядя на наших мулов.

– Мать, мать! – коротко кричит галлас и длинной хворостиной отгоняет ослов в сторону.

Жизнь кипит в этой благодатной стране, кипит жизнью, а не нервами, кипит действительностью, а не вымыслом неврастеничного декадентства. Вот куда, на этот ручей Белау, посылать нервнобольных, чтобы жизнь мерная, как колебания маятника, погасила порывы страстей, чтобы ровная природа, тишина высоких гор уняла жар крови…

Но какая дорога! Иногда камни в ³/₄ аршина вышиной на самом краю карниза пересекали узенькую тропинку, нужно было удивляться, как взбирался на эти камни мул, как не скользил и не падал он на шлифованной поверхности гранитной глыбы. Местами круглые валуны величиной с большую тыкву, нагроможденные один на другой, поднимались на саженную вышину. Возьмешься за гриву, пригнешься к передней луке, а терпеливый, выносливый мул уже вскарабкался наверх, ни разу не поскользнувшись, ни разу не сделав неверного шага. Им не нужно управлять, да он и не послушает тут никакого повода, он сам своим инстинктом, своим животным чутьем, опытом и умом, светящимся в кротких глазах, знает, куда поставить тонкую ногу, где перешагнуть через камень, где на него подняться.

Мы поднимались выше и выше. Чаще попадались канделяброобразные кактусы, больше было цветов, сильнее аромат.

Вечерело. Солнце пряталось за горы. Прозрачные тени тянулись от кустов и домов. Синяя дымка кутала ущелье – мы приближались к ночлегу у Белау.

Белау – по-абиссински значит нож, это наименование присвоено целой группе галласских деревень, расположенных на ручье того же имени и составляющих имение правителя Гильдесского округа Харарской провинции Ато Марши. Галлаская деревня состоит из пяти-шести хижин, раскинувшихся на протяжении нескольких десятин, окруженных машилловыми полями и банановыми кустами. Было около 6 часов вечера, когда мы подъехали к перекрестку дорог. Дорога направо вела в имение Ато Марши, прямо – к деревне Белау, у которой стоял наш отряд. При свете луны мы разбили палатки. Конвой на ночь поместился в просторном каменном сарае. Нужно было почиститься, приготовиться к завтрашнему въезду в Харар.

24 декабря (5 января), среда. От Белау до Харара. Было 4 часа утра, и полная луна светила из-за гор, когда резкий звук кавалерийской трубы поднял наш отряд. При свете костров напились мутного чаю, поели холодного мяса антилопы и начали собираться в путь. Галласы накладывали седла на верблюдов и ослов, грузили их багажом, и чуть загорелась бледная заря на востоке, как первые верблюды и ослы пошли карабкаться по горной круче. В 6 ½ часа выехал начальник миссии, за ним все офицеры – в кителях при шашках, а сзади конвой в полном составе, в чистых рубашках с погонами, при караульной амуниции. Я ехал на белой абиссинской лошади, подаренной мне в Баядэ поручиком Б-м. Она за время путешествия через сомалийскую пустыню подбилась на острых камнях и еле шла передними ногами. В Гильдессе на дневке я подковал ее на перед и теперь хотел испытать, возможна ли ковка на этих кручах, – лошадь шла прекрасно.

Подъем начался с самого места бивака; вскоре мы опять втянулись в горное ущелье. Узкая тропинка шла по горному карнизу, состоящему из гладких и крупных обломков горной породы. Местами проход был так узок, что лошадь еле помещала ноги между камнями. Горный кряж густо порос мшистой, сероватой травой, высокими кактусами, лианами, пихтой и туей. Только что вставшее солнце еще не проникло в ущелье, и зеленая сырость лежала по пути. Внизу на страшной глубине струился ручей, то ниспадая с груды камней небольшим потоком, то припадая к песку и разливаясь узким разливом. Кругом была зелень.

Дорога, достигнув почти вершины горы, вдруг по крутым каменным ступеням сбегала вниз, мы брели через ручей и снова поднимались по узким карнизам, по уступам скал, на страшную высоту. Несмотря на то что солнце пекло немилосердно, в тени была прохлада. Пихты и туи поросли между серой травой и желтым песком разложившейся каменной породы, и весь пейзаж напоминал унылые, хвойные пустыри Финляндии. Мы были на высоте 1260 метров над уровнем моря. Оглянешься назад – длинные цепи гор уходят в голубую даль, далеко на горизонте чуть синеют горы Арту. За ними уже, не видная больше, лежит сомалийская пустыня. Теплый воздух дрожит и переливается внизу, а верхи необыкновенно чисты…

Широкий горизонт холмов, покрытых полями, убегает перед нами. Узкая тропинка, обсаженная с обеих сторон высокими кактусами, вьется по холмам. Камень сменяется песком, супеском и черноземом, еще дальше синеют громадные горы, влево полная таинственности, столовидная высокая гора Джарсо. На вершине ее лежит озеро. Ни один белый не был на этой горе. Львы, леопарды и носороги водятся на ее вершине – это заповедная охота вице-короля Харара, раса Маконена.

У спуска с горы начальника миссии встретили два абиссинца с недурной темно-серой лошадью. Вершков трех росту, правильно сложенная, с тонкой серебристой шерстью, гладко прилегающей к коже, с роскошным отделом темно-серого хвоста, с челкой в один волос, с тонкой гривой, небольшой головой, с маленькими ушами и глазами навыкат, она была типичным представителем абиссинской лошади. Узкая грудь и развинченная походка – характерные ее признаки. Начальник миссии предложил мне ее испытать. Эта лошадь создана лишь для гарцевания – абиссинская кавалерия только и гарцует. Задерганная, зацуканная на чрезвычайно строгом мундштуке, она не идет, а танцует в крутом сборе лебединой шеи. Рыси она не знает, пустишь рысью – она выбрасывает вперед свои ноги, нетвердо, неуверенно становит их, бросает совершенно повод и отказывается принять его. Но подберите ей голову, дайте ей шенкель, и вся она сожмется и пойдет короткими скачками, раздув хвост по ветру, картинно согнувшись; дайте повод, толкните еще, и вихрем вынесется она вперед. И только начнете собирать повод, она снова идет шагом, бросая ногами, прядя ушами…

У подножия последней высокой горы, под тенью раскидистой смоковницы приостановились на минуту; начальник миссии пересел на парадного мула, поседланного малиновым бархатным седлом, расшитым золотом, мы поднялись на невысокий холм к деревне Кальбодже – здесь нас ожидала встреча.

Глава XIV
У стен Харара

Первая встреча с абиссинскими войсками – Абиссинские кавалеристы – Игра в «гукс» – Вид на Харар – Геразмач[64]64
  Подполковник, начальник отряда императора (правого крыла), раса, дедьязмача или фитаурари (генерал-майора).


[Закрыть] Банти – Встречный обед – Дурго – Рождественская ночь в Хараре

Широкая полевая дорога, испорченная немного промоинами бежавших по ней ручьев, спускалась с невысокого холма в долину, покрытую полями сжатой машиллы. У въезда в долину с левой стороны пути стояла неранжированная толпа людей, человек около полутораста. Босые, с непокрытыми головами, в белых панталонах и белых с красным шаммах, с ружьями Гра, Веттерли и Кропачека, поднятыми на караул, – люди эти не имели воинственного вида. А между тем это была прекрасная пехота геразмача Урадда, выехавшего нам навстречу.

Сзади линии пехоты и несколько на фланге ее стояли богато поседланные рослые мулы и лошади офицеров – «башей» и наездников кавалерии.

Геразмач Урадда, седой бодрый старик, подъехал к начальнику миссии и, прикрывая рот шаммой, тихим голосом, согласно абиссинскому этикету, приветствовал начальника миссии в преддверии Харара. Все спешились; геразмачу передали наше удовольствие встретиться с ним на территории Абиссинской империи, затем тронулись. Впереди начальник миссии, за ним геразмач Урадда, сзади три абиссинских дворянина, помещика, в серых фетровых шляпах, еще немного позади наш переводчик, потом офицеры и конвой в колонне справа по шести. Едва только мы прошли мимо линии войск, геразмач сделал чуть заметный взмах палочкой – и пехота пристроилась сзади конвоя. Они шли толпою, без равнения, не в ногу. Большинство имело ружье на погонном ремне, на правом плече, но некоторые несли его «на плечо», некоторые за плечами. У каждого на панталонах под шаммой был надет широкий кожаный ремень с патронами, а у иных еще итальянская сабля в жестяных ножнах. Они шли легко и свободно по дороге и по краям ее, презирая камни, канавки и болотистые ручьи. Подходя к болоту, через которое повсюду перекинуты узкие горбатые мосты, обсыпанные землей, без перил, они сами без толкотни и шума перестраивались в узкую колонну. Кавалеристы сели на коней, и мимо нас по выгону, поросшему мелкой травой, по сжатым нивам началась абиссинская джигитовка.

На чудном пегом, белом с черными пятнами коне, с уздой, богато украшенной монетами и бляхами, с бубенчиком на подбородном ремне, с двумя тоненькими палочками в руках, с круглым щитом на локте, с длинным мечом с правой стороны, вылетает всадник картинным галопом. Лошадь не идет ни с правой, ни с левой ноги, она бросает передние ноги одновременно вперед, подбирает упругий зад и скачет, звеня монетами и бубенцом уздечки. Пестрые тряпки седла мотаются по сторонам, леопардовая шкура развевается ветром, а под ней видна пестрая куртка, расшитая серебром. Чудный, эффектный вид! Всадник скачет, откинувшись назад, держась шенкелями, заложив большие пальцы ног в маленькие овальные стремена. Он оглядывается назад, грозит кому-то своими дротиками, он слился с лошадью, его гибкое тело делает те же движения, что и конь. За ним из среды всадников отделяется другой. Гнедой конь его свился клубком, мохнатая шкура барана, словно грива льва, ожерельем легла около шеи, красная шамма огненным языком мотается сзади. Он ударил быстро плеткой лошадь, и она легла на землю, разостлалась на карьере, по характерному французскому выражению «ventre a terre»[65]65
  Промчалась вихрем (фр.).


[Закрыть], и, потрясая в руке дротиком, угрожая врагу, всадник несется вперед. Леопардовая шкура осадила коня и, изогнувшись назад, ждет противника. И вот чуть колеблясь, со свистом, шагов на шестьдесят, летит тоненький дротик. Упал подле леопардовой шкуры, а тот уже скачет вперед по склону холма, у хижин деревни описывает широкий вольт и кидает свой дротик, за ним и другой. После этого он подъезжает к месту падения дротиков, останавливает лошадь и, ловко склонясь вперед, поднимает дротик, не слезая с седла.

А на смену им уже летят новые пары. Зеленое поле покрыто этими скачущими наездниками. Серые, белые, гнедые кони со звоном скачут вперед и назад. Красные, пестрые шаммы, шкуры леопардов и диких котов, гривы баранов, зеленые и розовые вальтрапы мотаются на фоне травы, сверкают восточной пестротой на ярком синем небе, горят и переливаются под лучами жгучего солнца.

Мягкая, ровная пыльная дорога идет между полей, проходит мимо холмов с раскинувшимися на них деревнями; женщины и дети в сероватых шаммах бегут навстречу отряду. Среди полей на зеленом лугу растет смоковница. Целая рота может отдыхать под ее тенью. Стадо коз и баранов бродит там, мешаясь с большерогими зебу. Мирные картины обработанных полей, сытых стад, черных пастухов и черных земледельцев служат фоном джигитовки пестро одетых наездников. Кень-азмач[66]66
  Азмач – титул крупных военачальников. Кень-азмач – полковник, начальник отряда.


[Закрыть] Абанада, дядя раса Маконена, подъезжает ко мне и, видя прекрасного серого коня подо мной, предлагает свой дротик – попробовать свое искусство в метании копий. Я отказываюсь, вынимаю свою шашку и показываю ее ему.

– Малькам?[67]67
  – Хороша?


[Закрыть] – спрашиваю я. Старый воин бережно берет лезвие в руки, звенит по нему ногтем, пробует пальцем.

– Маляфья[68]68
  – Отличная.


[Закрыть], – говорит он и передает мне клинок.

Я рублю, проскакивая мимо кактуса, несколько веток сразу, и старик кень-азмач снова произносит свое одобрительное «маляфья».

Дорога спускается вниз, мы переходим вброд мутный ручей, по крутому утесу поднимаемся в гору, затем идем некоторое время узким ущельем между отвесных скал и выходим на высокий горный кряж.

Полдень. Усталые мулы неохотно бредут вперед. Сейчас откроется дорога на Харар.

И он показался в тесной лощине между холмов и гор, темный, шоколадного цвета. Черные квадраты домов подымались и опускались по скатам холмов, крепостная стена вилась кругом, белый храм с жестяным куполом сверкал посредине, и неподалеку от него виден был в арабском стиле построенный белый, со статуями по углам, дворец раса Маконена.

На высоком и крутом утесе, доминирующем над городом, виднелись три абиссинских флага. Оттуда вылетел клуб белого дыма, и громкий выстрел раздался в приветствие нам и эхом перекатился в горах и ущельях.

Абиссинские солдаты бежали вперед прямо в гору, легко отталкиваясь от камней голыми пятками. Кавалеристы слезли с лошадей и, ведя их в поводу, тоже легкой рысью выбегали вперед, все торопились опередить нас, бежали по тесной дороге, толпились, упирались руками в бока наших мулов, в наши ноги и обгоняли один за другим. Дорога поднималась к городу мимо громадных банановых садов, обнесенных каменными завалами, обросшими кофейными кустами. Теперь стали видны громадные толпы солдат, спешно собиравшиеся у ворот. Скоро белые ряды их стали по обеим сторонам дороги у темных ворот города. С горы стреляли из пушек, наши казаки ружейными залпами салютовали абиссинскому флагу. Еще несколько минут, и мы смешались с толпой солдат и их начальниками.

Ато Уонди, отец кадета Хейле Мариама, на прекрасной громадной и, что редко, широкой серой лошади выехал нам навстречу. Красная шамма развевалась по ветру, глаза его горели счастьем увидеть сына, и он поехал рядом с ним, здороваясь со своими старыми знакомыми, докторами Б-м и С-м. Трудно описать чудное зрелище, развернувшееся перед нами.

Около тысячи солдат толпами стояло по сторонам дороги. Яркими белыми пятнами горели их шаммы, и среди них пестрели желтые, красные, синие и зеленые куртки начальников. Черные лица, руки и ноги, разнокалиберное вооружение их, пестрота цветных плащей – всё производило впечатление вооруженной толпы, да оно так и было, так как абиссинская армия есть не что иное, как совершеннейшее воспроизведение вооруженного народа. Городская стена была перед нами…

Библейскими временами, временами, когда амаликитяне и моавитяне сражались, побиваемые каменным градом, когда стены Иерихона падали от трубных звуков, пахнуло от этих неровных двухсаженной высоты коричневых стен. Ворота с темными дощатыми дверьми с надписью на них на абиссинском языке, суковатая палка-кривуля, привязанная на их вершине, и тряпочка абиссинского флага, мотающегося на ней, – всё это было так дико и необычно.

Правителя Харара не было дома. Рас Маконен ушел с войском на юг, оставив управлять своей провинцией преданного геразмача Банти. Он и встретил нас в белой с пурпуром шамме у ворот города.

Банти около пятидесяти лет. Он женат, у него двое детей – оба мальчики, лет 12–14. Жена его живет в Аддис-Абебе. В молодых годах Банти сражался в рядах Маконеновых дружин, отличился храбростью, был произведен в офицеры и усердной службой достиг звания начальника Маконенова правого крыла – геразмача. Это крепкий коренастый старик с застывшим выражением сонливости на лице. Он слушает с легким напряжением, будто старается усвоить то, что ему говорят, отвечает коротко, односложно. Это старый солдат, чуждый политики, и плохой придворный. Черные короткие волосы его чуть вьются, глаза его, усталые и спокойные, смотрят и будто не видят. После приветствий мы поднялись по каменным ступеням к воротам, вошли в них и очутились в узкой вонючей улице, между двух стен домов. В домах, построенных из коричневого, слегка ноздреватого камня, окон на улицу нет. Местами маленькие квадратные отверстия выводят со двора нечистоты прямо на улицу. Иногда окажется небольшое окно, но и оно заложено серой ставней. Город тих, город мертв своими домами.

Но бойкая жизнь кипит на улице. Коричневые, того же цвета, как и стены домов, женщины в серовато-желтых шаммах жмутся к стенам и смотрят на нас любопытными глазами. Белые армяне, смуглые арабы, коричневые абиссинцы, черные сомали сидят, стоят и лежат на низких и плоских крышах. Ослы, нагруженные камышом, идут навстречу, но ашкеры загоняют их палками в соседние переулки. Всюду говор большого города, большого торгового центра. Вот коричневый дом побольше других, зеленая дверь увенчана арабской зеленой решеткой с бронзовым полумесяцем – это старый дворец раса Маконена. Вот площадь у круглого храма, опять тесная узкая улица, по камням, как по ступеням, подымающаяся кверху, – мы у дома геразмача.

Через узкую дверь мы вошли на небольшой квадратный двор. Два фаса его образованы двухэтажными коричневыми домами и два фаса – высокими каменными стенами. Прямо против двери крыльцо, обвитое виноградом, зеленые гроздья которого свешиваются сквозь деревянную решетку. Под крыльцом узкая дверь, ведущая в небольшую комнату, и в ней стол, накрытый по-европейски белой, с розовой каймой скатертью, фаянсовыми тарелками, стеклянными гранеными стаканами, ножами и вилками. Буковые соломенные стулья окружали этот стол. В глубине комнаты было широкое ложе, покрытое циновками и коврами. Стены комнаты, беленые когда-то, были украшены лишь пылью да гвоздями. В стенах были сделаны выемки в форме равностороннего треугольника для свечей. Единственным украшением было зеркало в широком золотом багете, стоявшее в небольшой выемке стены.

Геразмач от имени Маконена просил нас сесть и откушать хлеба-соли. Шесть бутылок пива и большие белые хлебы были серьезной приманкой для нас, не евших ничего с четырех часов утра. Мы уселись за стол. Абиссинец Марк, бывший переводчик господина Леонтьева, прекрасно говорящий по-русски, а лицом удивительно напоминающий Н.Н.Фигнера в роли Отелло, отец Уонди, еще два-три знатных абиссинца ходили кругом и угощали нас. Черные слуги принесли громадные черные (около полуаршина в диаметре) круги инжиры из лучшей пшеницы, налили нам стаканы тэча[69]69
  Тэч (или тедж) – алкогольный напиток из меда.


[Закрыть] и пива.

Обед, приготовленный армянкой-кухаркой, состоял из капусты с жареной бараниной, бульона, жаренного с чесноком бараньего седла и чудных бананов. Двое слуг едва могли нести громадную банановую гроздь, сплошь усеянную крупными желтыми плодами. Таких больших, сочных и ароматных бананов я не видел ни в Александрии, ни в Порт-Саиде. Чай в маленьких чашечках с золоченой надписью «Think of me»[70]70
  «Думай обо мне» (англ.).


[Закрыть] заключил сытный обед, сильно приправленный перцем. Геразмач Банти с нами не обедал, он постился по случаю сочельника Рождества Христова.

С таким же большим отрядом пехоты впереди, сопровождаемые Банти, мы вышли из дома и тесной улицей прошли к городским воротам, вышли на аддис-абебскую дорогу, близ которой у самых стен города было отведено место для нашего лагеря.

Палатки начали разбивать около четырех часов дня. Геразмач оставался до тех пор, пока палатка начальника миссии не установилась на месте.

Около шести часов вечера целая процессия солдат и женщин принесла нам от имени Маконена дурго. Шесть жирных баранов, шесть больших гомб наилучшего тэча, три корзиночки особого перечного варенья, три громадных корзины инжиры, корзина бананов, два пучка сахарного тростника и четыре бутылки самосского вина предназначались нам по законам абиссинского гостеприимства в подарок. Для наших мулов принесли десять мешков ячменя и несколько вязанок сена.

Эта процессия черных женщин с низкими круглыми корзинами, укутанными белыми с красным плащами на головах, это стадо барашков впереди, пучки тростника так напоминали картины библейской жизни, что забывалось, где находишься, в каком веке живешь.

Солдаты Банти тесным кольцом окружили место нашего бивака. Они остались здесь до сумерек, а в сумерки в мое распоряжение прислали офицера и четырнадцать солдат для охраны бивака.

Рождественская ночь застала нас за разбивкой лагеря. Кухня опоздала, и три яйца на человека и чай с кисловатым харарским хлебом составили наш ужин.

Но когда мы вышли из-за стола, чудный вид, представившийся перед нами, заставил нас забыть все тревоги далекого похода. Высоко на темно-синем небосклоне, почти без звезд, сияла светлым диском полная луна. Не луна севера, кроткая и спокойная, напоминающая скромную красавицу, не та луна, что робко кидает белые лучи свои на березы и ивы далекой родины, нет, гордая красавица, уверенная в своих силах, затмившая все звезды ярким блеском своим, сверкала высоко на небосклоне; яркий обруч лежал вокруг нее, а лучи лились и лились; они серебрили палатки, обливали молочным светом зубцы городской цитадели, сверкали на полотне нашего посольского флага, что висел на одной веревке с абиссинским, дрожали эти блики на застывших, опущенных вниз листах кофейных дерев. И озаренные бледным светом луны, далеко на горизонте синели столовая гора Джерсо, два конуса других гор и длинная лиловая полоса хребта Эго. Лощина пропадала в серебристом тумане. Из тумана вырастал холм, и, словно игрушки, торчали на холме темные хижины галласской деревни. А дальше выплывали по скату горы правильные квадраты, засаженные высокими кофейными деревами. Сады таинственной Савской царицы, культура этих полей с правильными четырехугольниками кофейных плантаций – и рядом дикие горы, ярким контрастом темневшие вдали.

Из этой же синей пропасти, будто заложенной дымчатой ватой, воздымались зубчатые стены громадного города. Кубические домики лепились один к другому, образовывали кварталы, равно освещенные белым светом луны. На горе сверкал белый дворец раса Маконена и горел яркий жестяной купол харарского собора. А за городом – опять таинственные синие горы, манящие на себя, за себя, как манит волшебная сказка Востока, как манит всё, прикрытое дымкой неизвестности.