Текст книги "Казаки в Абиссинии"

– Отстань, – говорил ему рассудительный толстяк, старший звена, – мы тому отдали за обоих ослов, чего нудишься?

Но араб не отставал. Он дергал казаков за рукава курток и угрожающе показывал на полисмена.

– А, ты хочешь к городовому? Изволь – наше дело правое.

И мой толстый унтер-офицер вперевалку направился к полисмену-арабу.

– Вот видите, господин городовой, – резонно заговорил он, – мы рядились вон с тем извозчиком, чтобы он дал нам двух ослов прокатиться, и отдали ему за это сорок копеек. Тут же является вот эта эфиопская морда и требует еще сорок копеек. Мы с ним не рядились и его не знаем. За что же нам еще платить?

Полисмен внимательно посмотреть на тяжущихся. С одной стороны перед ним было солидное полное открытое лицо русского фейерверкера, с другой – кривляющаяся черная морда кричащего на гортанном языке араба. Правда, очевидно, была на стороне «москова», и араб получил по шее и исчез со своими претензиями…

Я уже писал, что александрийская ночь есть нечто волшебное, невероятное. Писал я, что лунный свет в этом прозрачном светлом воздухе дает поразительные эффекты. И вот в такую-то дивную ночь, когда во фланелевой паре только-только дышать можно, интересно попасть в центр Александрии, в ее арабский квартал.

Всё население наружу. Разврат самый грязный и в то же время самый утонченный вылез на улицу и идет совершенно открыто. Вот из окон небольшого дома несется оригинальное пение, сопровождаемое аккомпанементом струнных инструментов.

– Дане ду вентре[18]18
  Танец живота (фр.).


[Закрыть], – шепчет вам какая-то черномазая личность, с самого входа вашего в квартал неотступно следящая за вами и дающая пояснения с конечной целью выпросить бакшиш.

– Не зайдем ли? – предлагает мой товарищ Ч-ов, с которым мы уединенно бродим уже более часа по чужому городу, прислушиваясь к биению чуждой нам жизни.

– Идет.

Мы платим за вход и попадаем в довольно высокую квадратную комнату. С потолка спускается штук до пятидесяти обыкновенных керосиновых ламп с усовершенствованными горелками. Лампы пущены вовсю, отчего в комнате светло и вместе с тем жарко. Они повешены рядами и так тесно, что широкие их железные абажуры касаются друг друга. В маленькие промежутки пропущены цепи, на которых висят бумажные украшения. На стенах развешены большие зеркала в потертых широких золотых рамах. Весь пол уставлен рядами простых деревянных стульев, между которыми стоят грубые столы, обтянутые черной клеенкой. Нельзя сказать, чтобы зрительный зал блистал чистотой. Публики немного. Молодой турок из богатого дома с двумя приятелями, компания безобразных пожилых арабов, завсегдатаев заведения, толстый, жирный и отвратительный негр, бедуин и еще несколько левантинцев.

Задняя часть комнаты занята узкой эстрадой. По стене, на эстраде, стоят сомнительной чистоты диваны, и на них по-турецки сидит хор: араб с громадной цитрой, рядом с ним другой с мандолиной, арабка, далее несколько нечистых арабов в пиджаках, шароварах и фесках и несколько женщин, некрасивых, одетых по-восточному, но с некоторыми претензиями на европейскую моду. Перед ними стоят восьмигранные столики, и туда им то и дело носят стаканы с пивом и лимонадом и рюмки настоящего английского виски.

Музыка и пение не прекращаются ни на минуту. Собственно, поют только арабка и ее сосед, аккомпанируемые цитрой, мандолиной и маленьким бубном. Остальные молчат или перебрасываются фразами с публикой. Мотив песни однообразный, не неприятный, но немного раздражающий. От поры до времени к дуэту присоединяется и хор. Хор протяжно произносит: «А-а» – и умолкает; в этом вся его роль. Хору подпевает и публика, и старый седой араб, продавец орехов и изюма, играющий в заведении роль шута.

Такое пение длится долго, даже очень долго. Наконец, наступает минута антракта. На сцену выходит негритянка с бубном, обтянутым буйволовой кожей, и садится сбоку. Певец и певица заводят снова однообразную мелодию своей песни. «Бум, бум» – вторит им бубен в искусных руках гречанки, выделывающей поразительные ноты. Публика подсаживается ближе. Из-за кулис выходит танцовщица. Мне потом говорили, что это лучшая в Александрии исполнительница танца живота. Смуглая, но не арабка, с волосами, заплетенными в несколько десятков маленьких кос, усеянных на концах монетами, с тонким египетским носом. Ее костюм состоит из короткой, расшитой золотом курточки, едва прикрывающей грудь, и юбки, начинающейся у низа живота. Всё остальное прикрыто частой нитяной сеткой.

Танец некрасив и неизящен, он только циничен. Самое важное в человеке, то, что придает миловидность самому некрасивому лицу, – глаза и улыбка, – в нем не участвуют. Условие хорошего исполнения танца – неподвижность лица, и виденная нами танцовщица его соблюдала. Ноги, обутые в грязные, истоптанные башмаки, тоже только изредка делают несколько шагов вперед или назад. Пляшет один живот, да бедра ходят то вправо, то влево. Костюм производит уродливое впечатление отсутствием талии, а неестественные движения мучают и утомляют глаз.

«Бум, бум» – бьет и колотит буйволовый бубен, мандолина и цитра сливаются с певицей в один тоскующий напев. Жутко, страшно среди этой сладострастной толпы в этом жарком и грязном балагане. Мы вышли и проехались на берег Нила. Теперь он был еще эффектней, еще очаровательней, нежели днем. Таинственными силуэтами чернели пальмы с посеребренными вершинами. Как сверкающая сталь, медленно нес волны свои священный Нил, и ярко блестели белые стены феллахских домов. Мандарины и розы благоухали, и тишина царила кругом, тишина, таившая в себе тысячелетия.

28 октября (9 ноября), вторник. Кроме посещения командой сада Антониадиса, в этот день мною совместно с поручиком Ч-м были приобретены в александрийском магазине пробковые шляпы для нижних чинов конвоя. Дело в том, что особая легкая фуражка была сделана по указаниям полковника Артамонова, много лет проведшего в наших среднеазиатских владениях, учившегося боевому опыту под руководством таких людей, как генералы Скобелев и Куропаткин. Эта «туркестанская» фуражка с назатыльником, приобретшая уважение среди азиатских кочевников в противность английскому шлему, была любима номадами азиатских степей. В столице Абиссинии – Аддис-Абебе, при климате не слишком жарком, эта фуражка, особенно как национальный убор, должна была сыграть свою роль, но на переход от Джибути до Харара, в сомалийской пустыне, весьма рискованно было подвергать нижних чинов конвоя опасности солнечного удара, вот почему по приказанию начальника миссии, постоянно отечески заботившегося о конвое и каждый день с особенным удовольствием выслушивавшего мой рапорт: «В конвое больных нет, арестованных нет, в течение дня происшествий никаких не случилось», – было решено купить пробковые круглые шляпы, вентилированные, с низкими покатыми полями.

В этот же день пароход спешно догружали предметами довольствия конвоя и миссии, приобретенными в Александрии галетами, вином и консервами.

В 2 часа дня маленькая старуха «Одесса» снялась с якоря и вышла в Средиземное море. Дул ветер, грозивший перейти в шторм. Ярко-зеленые волны, вспененные на вершинах, бешено кидались на пароход. «Одесса», неправильно нагруженная, скрипела, трещала и бултыхалась, как поплавок. Такая качка даже не укачивает. Бывали минуты, когда пароход ложился совершенно боком на волны. В каютах чемоданы, узлы, сундуки дружной стаей переезжали из угла в угол. Вода из умывальника лилась на постель, мочила подушки и простыню. Никакие скрипки не могли за обедом удержать посуду в повиновении. Суп лился на колени, вино попадало на жаркое. В такие минуты самое лучшее – спать. Напрасно уговаривали меня М.И.Л-ий и Б.П.Л-ов подняться наверх. Усталый от ходьбы по городу, утомленный впечатлениями этого уголка чуждого мне мира, я последовал примеру доктора Н.П.Б-на и благополучно заснул под монотонный скрип переборок и кряхтенье шпангоутов, под ерзанье чемоданов по полу и плеск волн. Когда я проснулся, никакой качки не было. На палубе раздавались крики и грохот цепи; в полу портик каюты виден был желтый берег и маленькие белые домики. Мы медленно втягивались в Суэцкий канал, подходили к Порт-Саиду.

Глава VI
От Порт-Саида до Джибути

Порт-Саид – Казарма в отеле – Недовольство казаков английской кухней – В англиканской церкви – Итальянский консул – На борт! – По Красному морю – Франко-русские симпатии – Качка – Благотворительный вечер – Джибути – Сомалийские пловцы

29 октября (10 ноября), среда. Порт-Саид – это именно «порт», и только. «Саид» никакого значения не имеет, и не будь он вместе с тем порт, он был бы немыслим. Это гостиный двор пароходов и кораблей, идущих из Европы и в Европу. Три большие улицы сплошь заняты магазинами, в одних продают консервы, обувь, белье, шляпы, духи, одеколон, вино, банановый ликер, печенья, в других – индийские шелка, японские ширмы, божков, коробки из слоновой кости и перламутра, шкуры, перья страуса, тончайшие фарфоровые сервизы, модную китайскую посуду, фотографии…

Всё приноровлено ко вкусам путешественников, едущих на Восток и с Востока. Часы торговли магазинов – в прямой зависимости от времени прихода и ухода почтовых пароходов. Пришел пароход ночью – и освещенные газом и электричеством магазины торгуют всю ночь. Утром пароход ушел – и усталые хозяева закрыли магазины, иногда до двух часов дня. Выйдите за пределы этих чистых улиц, обогните маленький сквер с бюстом Лессепса, строителя канала, и дальше – бедные жалкие улицы арабского квартала, а потом пески, о которые с шумом разбиваются волны Средиземного моря. Тут ничего нет. Нет ни финиковых пальм, ни бананов, не растут пышные олеандры, не проливают ароматы мандарины и померанцы. Песок не родит ни картофеля, ни капусты, и Порт-Саид живет привозом: мясо из Александрии и Австралии, овощи из Багдада, картофель из Аравии, молоко из Ясс, лес из Одессы, виноград и финики из Палестины. Явился большой пароход, забрали на него всю провизию, и город голодает до завтрашнего дня, рынки закрыты. Масло, молоко, варенье – всё в консервах в этом ничего не производящем городе.

Едва «Одесса» стала на якорь, как к ней подъехал секретарь русского консульства А.П.Пчельников. Члены миссии, вероятно, никогда не забудут этого милого и предупредительного молодого человека, доставшего пароход для перевозки багажа и вещей с «Одессы» на берег, устроившего отель, позаботившегося о размещении людей. Пускай скажут – это его долг, но многие ли выполняют так свой долг?

Часов до одиннадцати перегружаемся. Команда размещена в двух комнатах шестого этажа громадного Eastern Exchange, английского отеля. Комнаты светлые, чистые. Люди расположились так: в одной большой комнате – два первых звена, в другой комнате, поменьше, – сводное звено. На пол положены бурки, в головах чемоданы и платье. Командный образ висит в углу. Комната фешенебельного английского отеля обращена в казачью казарму. Дежурный в фуражке и при финском ноже следит за порядком.

Уборка комнат кончена. Люди строятся на веранде: час – пассивная гимнастика, час – отдание чести, час – уставы и сведения по географии стран, которые проходим. В 12 часов обед. После обеда прогулка за город на берег моря – конечно, вольной толпой, чтобы не возбуждать лишнего внимания. Вечером чтение про Абиссинию и курсы абиссинского языка, перекличка в девять часов и молитва – день кончен.

На перекличке по обыкновению опрашиваю людей, всем ли они довольны?

Мнутся.

– Что такое? Помещение нехорошо?

– Отличное помещение! – говорит Авилов.

– Чего лучше! – подтверждает вахмистр.

– Электричество, – робко тянет Могутин.

– Обед вам не нравится, что ли? – спрашиваю я.

– Так точно, – потупясь и стыдливо опуская глаза, говорит Духопельников.

– Что же вам дают? Мало, что ли?

– Мало не мало, а есть нечего, – замечает Терешкин.

– Мы бы сами-то лучше, – скромно говорит командный кашевар, трубач Алифанов.

– Какой же обед был у вас сегодня?

– Да кто его знает! Вареные огурцы, слизни какие-то, а мяса почти не было.

Заглянул в меню. Действительно, соусы да фарши, а беф только один, блюд много, а всего помалу.

– Что делать, – говорю, – братцы. Помни присягу, ешь что дают!

– Мы что ж! Мы ничего. Так только, – послышались голоса. Я распустил команду и пошел к себе.

«Терпеть холод и голод и всякие нужды солдатские» имеет смысл тогда, когда избежать этого нельзя, но когда избегнуть можно, и очень легко можно, то всякое лишение уже становится под ответственность начальника. Я пошел к хозяину отеля и попросил уделить мне уголок плиты, давать мне на обед то, что я попрошу, и допустить на кухню двух казаков стряпать.

С большим сомнением в том, что из этого выйдет какой-нибудь толк, выслушал меня швейцарец, управляющий отелем, но согласился. Как обрадовались зато казаки, когда узнали, что завтра у них будут щи донские и картофель с салом.

30 октября (11 ноября), четверг. Утром занимался гимнастикой, потом двух отправил на стирку белья, двух – на кухню готовить обед и пятнадцать человек – в таможню на работы.

Многие ящики, особенно с инструментами и съестными припасами, закупленными в Одессе, разбились, у других оказались повреждения. Купили доски и на берегу Суэцкого канала под громадным навесом французской компании устроили плотницкую мастерскую. Застучал русский топор, и работа закипела. Одни строят ящики, другие забивают менее поврежденные в клетки, третьи надписывают, четвертые увязывают, я с С.Э.С-м наблюдаем, осматриваем, надписываем.

По порт-саидским понятиям дьявольский холод, по нашим хорошо – градусов 16° R[19]19
  1 градус Реомюра равен 1,25 градуса Цельсия: 16° = 20 °C, 22° R = 27,5 °C.


[Закрыть] в тени и 22° R на солнце. Работа кипит с двух часов до восьми вечера непрерывно.

В восемь часов обед. У меня такая пробная порция на столе, что я думаю, не съесть ли мне ее всю и отказаться от чопорного скучного обеда в столовой отеля. Великолепные щи смастерили Терешкин с Алифановым, щи из свежей капусты с помидорами и луком. Это может понять только тот, кто уехал давно из России, кто пьет вареный чай с перцем и ест, всё поливая красным стручковым перцем и соей.

Итальянский консул спрашивал у нашего консула – правда ли, что белые бородатые люди настоящие казаки, и, получив утвердительный ответ, выразил крайнее изумление, что еще не было скандалов, никого не зарезали и не ограбили. «Скандалы будут», – сказал он с уверенностью. «Посмотрим», – подумал я.

31 октября (12 ноября), пятница. С восьми утра до пяти часов дня вся команда на работе в таможне. Ящики для галет вследствие спешности приемки их в Александрии оказались не обшитыми парусиной, а главное, не подписанными, где лежат галеты (для нижних чинов) и где бисквиты (для офицеров). Двадцать больших ящиков. Каждый надо вскрыть, посмотреть, обшить холстом, обвязать веревкой и надписать. Но люди соскучились ничего не делать на пароходе и работают охотно и весело.

Кругом кипит портовая жизнь. То и дело подходят тяжело нагруженные баржи. Несколько арабов и негров в живописных лохмотьях бегают и суетятся, снося вещи на берег. Иной ящик величиной аршина четыре в кубе и весом до шестнадцати пудов. Несколько человек его едва приподнимают. И вот его взваливают на спину несчастному носильщику, на грязную рогожную подстилку, он закидывает его поперек веревкой, обматывает веревку около лба, где у него тоже грязная подушечка, и тащит, согнувши сухие волосатые ноги, эту тяжесть один. Да еще посмеивается.

Арабы на спорную и веселую работу конвоя смотрят с удивлением.

– Москов ашкер – хорош! – говорят они и смеются, скаля свои белые зубы.

Итальянский консул с опасением осведомляется каждый день у господина Пчельникова о казаках.

– Что они делают?

– Сегодня и вчера работали в таможне. Чинили ящики, перекладывали грузы.

– И царские подарки трогали? – с ужасом спрашивает консул.

– Да.

– И вы это сами видели?!

– Ну да.

– При вас это было?

– Да, при мне.

Консул волнуется и кипятится.

– Ну вот, сейчас видно, что вы молодой человек, неопытный, да разве можно это позволить – растащат!

За табльдотом я сижу против итальянского консула: он сердито ест, чавкая толстыми губами. «Бедный, бедный!» – думаю я.

1 (13) ноября, суббота. Ночью лил проливной дождь, и утром еще немного моросит. Это в Порт-Саиде редкость. После утренних занятий водил людей на прогулку по берегу моря. Собирали раковины, смотрели крабов. Назад вдали от города по берегу моря прошли с песнями. Вечером офицеры и врачи, не уехавшие в Каир, собирались в цирк. По темным улицам пробрались к палатке, собранной из грубого холста. Народа не видно, музыки не слышно. Француз, содержатель цирка, объявил, что сегодня по случаю холода представления в цирке нет. Холода! – когда мне без пальто в одном сюртуке было слишком тепло.

– Что же у вас есть интересного? – спросили мы у содержателя цирка.

– О! Есть вещи, достойные внимания: слон, два русских, осел, обезьяна, японец.

– Что же они делают у вас, эти русские?

– О, они умеют прыгать, кувыркаться – они очень интересны.

Итак, назавтра нам предстояло удовольствие увидеть двух русских, которые умеют прыгать, кувыркаться наряду со слоном и ослами. Приятная перспектива для русского!

Возвращаясь из цирка в отель, мы услышали в маленькой гостинице чудную игру на скрипке с аккомпанементом арфы. Заглянули в окно. Небольшая передняя отеля установлена столиками, два юноши-англичанина валяются на соломенных кушетках, куря папиросы и заигрывая с белокурой мисс, сейчас с картинки на конфетной коробке. В самом углу скромно приютились два мальчика-итальянца. Старший, лет четырнадцати, играл на скрипке, младший, лет семи, бледный и худой, очевидно, больной, аккомпанировал, полулежа в кресле, на арфе. Соблазн послушать европейскую музыку в Порт-Саиде в чудную лунную ночь, в заснувшем городке, играющем роль всесветной почтовой станции, был слишком велик – мы зашли.

Музыканты оживились. И среди ночной тишины в пустынном кафе раздались чудные звуки серенады Брага. Сколько воспоминаний пробудили они! Они перенесли нас на минуту в Петербург, на родину, в Россию…

Вернувшись, я прошел в команду. Люди спали на кошмах и на бурках. Дежурный сидел в углу и при свете лампы читал книгу. Казарма и в Порт-Саиде была казармой, со всеми ее аксессуарами…

2 (14) ноября, воскресенье. Вчера вечером, по случаю субботы, я читал подряд в помещении команды молитвы, псалмы и песнопения, положенные для субботней вечерни. Эти молитвы, размеренное пение «Господи, помилуй» в помещении шестого этажа, залитом вечерним солнцем, были оригинальны и умилительны для простых казачьих сердец. Сегодня мы собирались пройти в одну из церквей прослушать обедню. В десять часов утра команда в ярко начищенных сапогах, в желтых куртках, новых шароварах и свежевымытых белых чехлах на фуражках построилась в своем помещении.

Пошли в греческую церковь. Губастый черноволосый монах объявил, что обедня уже окончена; осмотрели маленькую церковь с грубо резанным иконостасом и пошли дальше. Толкнулись к коптам – тот же ответ – обедня окончена. Тогда я повел в англиканскую церковь. В маленькой и чистой, изящно обставленной церкви народу было немного. Капеллан усадил казаков рядом с матросами английского военного судна, и казаки стали внимательно вслушиваться в чуждое для них богослужение. За органом играла и пела молодая девица, хор матросов ее сопровождал. Гимн дрожал под сводами голубого купола и плавной мелодией разливался по храму.

«Всякое дыхание да хвалит Господа!» На всех языках разносится хвала Ему… Казаки вставали и садились на свои стулья, сообразно с тем, как то делали англичане. Ни разговора, ни шепота, полное уважение к чужой религии.

Служба кончилась. Пошли из храма.

– Ну что, – спрашиваю, – понравилась вам служба у англичан?

– Очень понравилась, – раздались ответы.

– Умилительно так эта девушка пела, просто за душу хватала, так пела, – говорит Терешкин, поэт в душе.

– Хорошо! Особенно хорошо, ваше высокоблагородие, то, что у каждого книжка в руках, значит, с сознанием службу слушает – очень это полезно, – замечает грамотей Любовин.

Возвращаемся все в праздничном настроении. Хотя, конечно, и не у настоящей обедни были, а всё-таки и пение хорошее слыхали, и мысли думали церковные, воскресные, значит, похоже на Россию, а теперь всё, что похоже на Россию, так дорого нам.

В Easterne Exchange – новость: итальянский и австрийский консулы выразили желание поближе познакомиться с казаками. После завтрака в отеле на веранде верхнего этажа – пение и пляска. Панов, Изварин, Полукаров и особенно Любовин превзошли сами себя, хор старался изо всей мочи – это был настоящий концерт. Итальянец восхищался пением, австриец пляской. В конце и того и другого по русскому обычаю качали.

– Что ж, ваше высокоблагородие, понравилось им? – спрашивали меня с живейшим интересом казаки.

Им так хотелось произвести хорошее, доброе и лихое впечатление на иностранцев, прославить имя русское, казачье, на берегах Средиземного моря.

3 (15) ноября, понедельник. С семи часов вечера ожидаем парохода французского общества Messageries Maritimes[20]20
  Крупнейшее французское пароходное общество, основано Наполеоном III в 1851 году.


[Закрыть] – Pei-ho. Все вещи упакованы и сложены на ручные тележки подле отеля. Подле ящика с деньгами стоит часовой, двое бродят около имущества, теплая лунная ночь царит над Порт-Саидом. С моря дует сильный ветер, большие желтые волны, покрытые на вершинах пеной, с глухим рокотом несутся на берег. Ночью при лунном свете они особенно грозны. Люди конвоя спят на бурках в пустом номере. Парохода нет до самого утра.

4 (16) ноября, вторник. В шесть часов утра ко мне зашел господин Пчельников и сказал, что пароход входит в порт. Я спустился. При бледном свете наступающего дня я нашел всё, как было: нагруженные телеги и часовых на бурках. Пришел кавас русского консульства и привел носильщиков. Вещи перевезли на пристань и стали грузить на маленький пароход. Было семь часов утра, когда 10 000-тонный пароход Pei-ho величественно вошел в канал. На нем масса пассажиров. Капитан, к которому я отправился, объявил мне, что в третьем классе имеется только 21 место, тогда как у нас было всего 24 человека, считая прислугу начальника; пошел смотреть.

Помещение людей сносно: это две маленькие каюты – одна на пять, одна на восемь мест – и восемь мест в общей каюте. Разместиться можно. Люди будут получать в девять утра завтрак и в пять часов дня обед.

На пароходе около пятнадцати французских офицеров, направляющихся на остров Мадагаскар. Они все в форме. Для охраны денежного ящика, помещенного в каюте действительного статского советника Власова, временно выставлен пост. Часовому внушено отдавать честь всем французским офицерам.

Кругом парохода суматоха, бездна лодок, пароходов, барж, нагруженных углем, лодок, перегруженных черными, как уголь, людьми. Наши друзья – музыканты-итальянцы – приехали нас проводить. Ария тореадора несется из колеблемой волнами лодки – «Addio!».

В 11 ½ часа сняли канаты и около 12 медленно потянулись по каналу. Вскоре пустыня залегла по азиатскому берегу. Бесконечные пески, ровные, как доска, без признака растительности, скучные и томительные.

По африканскому берегу показались мелкие озера, громадная стая пеликанов белела на одном из них.

Пароход медленно движется. Вправо бесконечная пустыня, влево те же пески, местами покрытые мелкой зеленой травкой.

В два часа ночи вошли в Суэц. При свете электрических фонарей погрузили палатки и ящики с винами, идущие из Бомбея. Как только кончилась нагрузка, тронулись дальше.

5 (17) ноября, среда. Мы в Суэцком заливе. Погода довольно холодная, градусов 12° R тепла, не больше. О тропических костюмах и думать нечего, не пришлось бы надевать пальто. Время на пароходе проходит в еде. От 6 до 9 часов – утренний чай, кофе или шоколад, от 9 до 11 – завтрак, блюд из четырех, в 1 час – ланч, блюд из четырех же, в 6 ½ – обед из восьми блюд и в 9 – чай. Несмотря на свежую погоду, все на палубе. Да и как не любоваться на причудливые очертания берегов. Розовато-желтые горы вздымаются ломаной линией на горизонте. То и дело торчат остроконечные их вершины, утопая в прозрачном лиловом воздухе. Вон, доминируя над длинною цепью высоких гор, высится гора Синай. Она совсем затянута синевой дали и вторым планом декорации рисуется на небе. Дика и своеобразна картина первозданной страны. На этих голых утесах, среди высоких песчаных скал, одиноко вздымающих к небу вершины свои, в ровном песчаном подъеме пустыни без признака растительности на многие версты зародился Бог мстительный, Бог евреев – Саваоф. Здесь разверзлось Красное море перед толпой евреев, здесь в голубой глубине его поглощены таинственными волнами колесницы египетские. Страна фантазии, страна волшебных замыслов! Разве не позади этих странных гор, залитых розовыми лучами полуденного солнца, стоят роскошные сады и цветут невиданные цветы; разве не здесь в роскошных дворцах томятся черноокие красавицы – награда отважному мореплавателю; не на Красном разве море арена действия арабских сказок?

Горы уходят дальше и дальше – ниже спускается солнце. Азиатский берег подернулся дымкой. Тень закрыла его.

Исчез рельеф гор и скал, осталась плоская декорация синеватых зубцов. Африканский берег еще освещен. Розовый закат задернул полнеба, там, выше, он побелел, перелился перламутром, посинел и темнее, выше и выше слился с чернотой аравийских гор. Ниже спустилось солнце. Уже только один край его виден за горами, пропал рельеф высоких гор, еще минута – и на розоватом небе еле рисуются их серые зубцы. Быстро темнеет. Сумерек почти нет. Не прошло и получаса, как зажглись уже таинственные звезды юга, загорелись тысячью мелких огоньков в черноте неба и разлили свой кроткий свет по морской зыби. Берега исчезли – море и небо; небо, сверкающее чужими звездами, море таинственное, светящееся мелкими искорками фосфоресцирующих животных…

Начинается легкая качка.

На баке слышу веселое пение. Подхожу ближе. Толпа казаков, матросов, вольных третьеклассных пассажиров, негров-занзибарцев в их красных плащах-одеялах тесно обступила поющих и танцующих матросов. Это всё молодой и веселый народ – бретонцы по происхождению. Босые, в фуражках, своих и наших казаков, они с увлечением отплясывали матросский танец – среднее между кадрилью, полькой и канканом. Танцевали четыре пары. Один затягивал куплет про какую-то Виолетту, другие хриплыми, усталыми, запыхавшимися голосами подхватывали, и все кружились.

– Интересно, ваше высокоблагородие, – говорит тут же стоящий вахмистр, давая мне дорогу.

– Что же, подружились вы с ними? – спрашиваю я.

– Так точно. Только чудной народ, ваше высокоблагородие. Подойдет он к тебе, кивнет головой и засмеется, ну и сам кивнешь головой и тоже смеешься. Рюс-франсе, говорит, и пожимает руку. И хочется с ним объясниться – и нельзя, потому как он ничего по-нашему, а мы по-ихнему не разумеем. Даве взял гармонику и «Боже, Царя храни» сыграл – мы им «Марсельезу» пропели, все в ладошки так и захлопали: здорово обрадовались они. Все к нашим пристают – сыграйте, дескать, на гармонике, только больше им протяжные песни нравятся.

Увидев, что я разговариваю с казаком, толпа дала мне место, и веселый молодой матрос весело подмигнул мне и сказал: «Russe bon…»[21]21
  «Русский – хороший» (фр.)


[Закрыть]

Так на баке происходило франко-русское слияние на почве музыки и пения, и в то же время на юте в кают-компании при посредстве женщины офицеры дружественных наций знакомились между собой.

С офицерами ехала жена одного капитана, служащего на Мадагаскаре, молодая еще женщина в изящном костюме парижанки. Вечером Г.В.К-ий подошел к пианино и заиграл. Французская военная дама оказалась певицей. Сейчас один из офицеров представился К-му и представил его певице. Не прошло и пяти минут, как все перезнакомились, и в кают-компании раздались звуки французских романсов.

6 (18) ноября, четверг. Что за скучная, надоедливая история – качка. Неужели она продолжится все пять дней нашего перехода, неужели нельзя к ней привыкнуть, неужели еще пять дней будет эта томительная головная боль, эта пустота желудка, отсутствие аппетита, воли, полная апатия?!

В конвое трое больных.

Я лежу в душной каюте, и тяжелые мысли идут в голову. Смотрю газеты из России, как назло натыкаюсь на всякие неприятности. «Новое Время» по поводу гибели «Гангута» ополчается на современный тип судов из железа и находит его небезопасным для плавания, а наш Pei-ho весь из железа… Черт возьми, скучно. Вагнер убил ни в чем не повинную жену, и суд смакует, по обыкновению, интимные подробности дела. На суше – это всё пустяки, но на море, да особенно в качку, это порождает черные тягостные мысли…

Выйдешь на палубу. Кругом море и небо. Небо светло-синее, прозрачное, море, покрытое грядами волн; по большим синим волнам рассыпаны маленькие волнышки, они налетают на борт, ударяются об него, шумят и рассыпаются в тысячу брызг. Скучная, однообразная картина.

Вчера французы угощали нас шампанским, сегодня вечером мы зовем их к себе. Позднее на юте, на палубе, под тентом, под ласкающим дыханием пассата слышно пение «Si tu m’aimais»[22]22
  «Если бы ты любил меня» (фр.).


[Закрыть], звучит над волнами Красного моря известный романс, слышны мягкие аккорды – и воспоминания далекой родины толпятся в мозгу.

Тепло. Половина конвоя ночует на палубе. Тропики дают себя чувствовать, недаром сегодня в полдень мы были под 24°13’ северной широты и 34°00’ восточной долготы (от Парижа).

7 (19) ноября, пятница. Сегодня все с утра облачились во фланелевые костюмы и пробковые каски. Термометр показывает 25°R в тени. Море, покачавшее было нас третьего дня, успокаивается. Большие волны улеглись, осталась только одна мелкая безвредная зыбь. В полдень мы прошли 19°46’ северной широты и 36°44’ восточной долготы. Каждый день приходится переводить часы – мы быстро подаемся на восток. Днем все на палубе. Тепло, как в самый жаркий день у нас в Петербурге. Хорошая погода заставляет общество немного скучать, приходят в голову неожиданные остроты, французы придумывают развлечения.

– Вы будете представляться? – спрашивают офицеры у нашего секретаря А.А.О-ва; речь идет о знакомстве с французскими офицерами.

– Зачем же мне представляться, я могу и натуральным быть, – следует быстрый ответ.

Французские офицеры придумывают устроить на юте благотворительный аукцион. К нам является депутация с просьбой пожертвовать какую-либо вещь для лотереи-томбола в пользу сирот французских моряков; в пользу их вдов устраивается концерт. Жена мадагаскарского офицера под аккомпанемент К-ого исполнит несколько романсов, одна французская и одна английская дамы сыграют на пианино, Л.К.А-в споет романс Чайковского «Но то был сон», один французский офицер продекламирует стихи на несчастную тещу, кандидат на классную должность К-ов пропоет под гитару русскую песню, японец продекламирует японское стихотворение – словом, вечер ничем не хуже, чем те благотворительные вечера, которыми порой развлекаетесь и вы, глубокоуважаемые читатели.