Текст книги "Казаки в Абиссинии"

Ленчик деревянный с широкими и плотными палицами, с двумя луками. Передняя круглая, довольно высокая, задняя плоская, чуть поданная назад. К палицам пристроены два нешироких ремня путлищ с небольшими грушевидными стременами, выгнутыми из проволоки в мизинец толщиной. Спереди путлищ прикреплены короткие приструги[107]107
  Ремни под крылом седла для пристегивания подпруги.


[Закрыть] с куском проволоки в полпальца толщиной, выгнутой в форме четырехугольника и привязанной за один угол к ленчику. К этим пряжкам привязывается единственная подпруга седла из сыромятного ремня в палец шириною. С левой стороны она привязана наглухо, с правой пропускается в пряжку, как в блок, и подтягивается сейчас за передними ногами лошади. Снизу к ленчику прикреплена шкура барана так, что, будучи согнута, она ложится шерстью на спину лошади. Спереди на луку надеваются ремни подперсья[108]108
  Скрещивающиеся на груди лошади ремни.


[Закрыть], на груди все три ремня соединены металлическим кольцом, и нижний ремень пропускается в подпругу. Пахвы прикреплены наглухо к задней части палиц и лежат по обеим сторонам крупа, сходясь под хвостом. На ленчик накладывается плоский суконный, шелковый или ситцевый, смотря по состоянию всадника, матрасик, который посредине имеет прорези для лук и свешивается по бокам лошади до колена всадника.

Мундштук железный, состоит из усиков, к которым прикрепляется повод, ложечки с заостренным концом и кольца, заменяющего цепку. Он очень узок и строг. Я видал лошадей с перерезанным языком и с совершенно отрезанной железом кольца нижней губой. Повод круглый, плетенный из множества тонких ремешков наподобие казачьей нагайки, и очень короткий – он едва достигает холки лошади и оканчивается сплетенной из ремней же ручкой. Оголовье[109]109
  Уздечка со всем прибором, а также ремень уздечки, идущий за ушами вокруг головы до удил.


[Закрыть] сшито из широкого, пальца в три, ремня, выложенного красным и зеленым сафьяном, украшенным золотыми и серебряными бусами; к оголовью прикреплены широкие налобник и нахрапник и узенький подщечный ремешок. Между налобником и нахрапником, по лобовой кости положен широкий, вырезанный узором, цветной ремень.

Но щеголь фарассанья[110]110
  Кавалерист.


[Закрыть], особенно если он еще притом начальник, этим не ограничивается. На шею лошади, сейчас за ушами, вешается широкий ошейник, весь усеянный золотыми и серебряными таблетками, бусами и цепочками, внизу звенит бубенчик или маленький колокольчик, все ремни уздечки проложены золотом или серебром. Негус жалует за храбрость наборы из металла на нагрудник и на пахвы, круп накрывается шелковым покровом, расшитым золотой канителью. Всё гремит и звенит на коне. Бедная лошадь с ее чистыми формами забыта под пестрыми красками богатого убора, ее глаза грустно глядят в промежутки между широкими и пестрыми ремнями оголовья, и вся она нервна от боли во рту, играет слабыми больными ногами, неся далеко в отделе пышный хвост…

Всадник одет пышнее, чем пехотинец. На его плечах всегда болтается какая-нибудь пестрая тряпка наподобие лемпта, или шкура леопарда, или просто овчина с длинным рыжим мехом. На правом плече висит ружье Гра или другой системы, тут же заткнута за пояс длинная и кривая сабля в сафьяновых ножнах, а в руке, всегда наготове, для потехи, две длинные и прочные трости, которые, играя, абиссинцы мечут друг в друга. Только вольные галласские дружины сохранили дротики как оружие, абиссинцы же давно перешли к ружьям и саблям.

Вся езда абиссинской кавалерии основана на равновесии, или, как говорится, абиссинцы сидят «на честном слове». Как все народы Востока, они садятся на лошадь с правой стороны, вставляя в стремя лишь один большой палец ноги. Положение корпуса отвесно на всех аллюрах, скорее даже с легким уклоном назад, нежели вперед. Абиссинец ездит шагом, собранным манежным галопом, не различая ног, и в карьер. Ездят очень смело и держатся в седле крепко шенкелями, а не шлюссом[111]111
  Внутренняя поверхность ног: шенкель – от ступни до колена, шлюсс – выше колена.


[Закрыть]. Лошади на своих ужасных мундштуках весьма поворотливы. Абиссинский всадник не держит все время повода в руке, но хватает его только тогда, когда ему надо повернуть или остановить лошадь. Лошадь подается вперед неохотно – всадник все время работает шенкелями, на галопе же и на карьере его ноги имеют вид вёсел быстро идущей лодки. Рысью почти не ездят, предпочитая в таких случаях спешиваться и бежать, ведя лошадь за тоненький чумбур[112]112
  Запасной повод от кольца удил для привязывания коня.


[Закрыть], привязанный к оголовью снизу ганашей[113]113
  Задние края нижней челюсти лошади.


[Закрыть].

Абиссинские всадники не обучаются верховой езде, но предполагается, что всякий абиссинец умет ездить верхом. Единственным упражнением абиссинской конницы является довольно популярная игра в гукс. Игра эта состоит в метании тоненьких и длинных палочек друг в друга как на карьере, так и с остановки. Мечут очень ловко. Всякий раз палочка падает у ног противника. Выпущенную трость поднимают, свешиваясь с седла, но всякий раз останавливая для этого лошадь. На лошадь садятся тяжело, всегда при помощи стремени, я никогда не видел, чтобы абиссинец прыжком сел в седло, и адъютантский, и драгунский прыжки казаков русской миссии их приводили в изумление. Посадка и манера езды однообразна. Пустив лошадь в галоп, всадник поддерживает ее на этом аллюре поводом и шенкелями обеих ног. Лошадь произвольно меняет ноги (крестит), чаще же идет неправильным галопом, кидая почти одновременно обе ноги вперед и сильно садясь назад, – такой аллюр считается особенно красивым. Увидав другого всадника, абиссинский кавалерист выпускает свою лошадь в карьер и потрясает в руке своими палочками, приглашая тем самым к игре в гукс. Обогнав противника, он разом останавливает лошадь и кидает один дротик назад, а затем снова скачет, поощряя своего коня ударами шенкелей и взмахами курбача (плети).

Походные движения конница совершает вперемежку с пехотой. Всадники едут на мулах, а лошадей, накрытых уборами, слуги ведут сзади в поводу. По приходе на ночлег, лошадей расседлывают и пускают пастись вместе с мулами. Редко привязывают к деревьям и никогда не треножат. Когда абиссинцы увидали, как мы надеваем треноги на наших лошадей и мулов, они пресерьезно нас уверяли, что животные наши поломают себе ноги. Ни на походе, ни на биваке кавалерия ни сторожевой, ни разведывательной службы на лошадях не несет.

И в бою роль абиссинской конницы маловажна… Она никогда не отважится атаковать противника, но лишь преследует опрокинутого и обращенного в бегство пехотой неприятеля. В бою конницу употребляют для выполнения тех хитроумных стратагем, на которые так падки абиссинские начальники. Строй всегда рассыпной, подобно казацкой лаве. Появившись неожиданно где-нибудь на фланге противника, конный отряд останавливается и назойливо начинает обстреливать его, стреляя с коня, и вызывает тем на передвижение, выгодное для пехоты. Как скоро противник двинется для отражения конницы, эта последняя дает тыл и исчезает в горах, чтобы снова собраться и грозить нападением с противоположной стороны. Ни команд, ни сигналов при этом нет, но всё кричит и галдит, подавая свои советы, давая указания и приказания.

Если есть удобное дерево, то не брезгают спешиванием. Лошадей привязывают по двадцати, по тридцати к дереву и храбро наступают на неприятеля с флангов или с тыла, обстреливая его ружейным огнем. Но как скоро противник обратил на них внимание, все кидаются наутек к лошадям, садятся как попало, кто на чью лошадь поспел, саблями режут чумбуры и ускакивают во все стороны.

Абиссинская конница в бою – это надоедливая муха, которая садится то тут, то там, не причиняя вреда, но беспокоя и изводя неприятеля. Это прототип казацкой лавы, пожалуй, это даже сама лава, но лава, лишенная присущей казакам смелости, энергии и дисциплины строя.

Но как только дрогнут ряды неприятеля, испуганные ревом и визгом атакующих пехотных цепей подадутся назад неприятельские стрелки и начнется отступление, так со всех сторон, со всех концов появится абиссинская конница. Она насядет на неприятеля и рубя, и коля, и стреляя, и топча конями, и погонит его и будет гнать, пока не истребит или не заберет в плен всех без остатка.

Тут не жалеют лошадей, не берегут их сил. Лошадь слишком дешева (15–30 талеров) в Абиссинии, чтобы думать о ее сохранении. Арабская кровь закипает в эти минуты в измученном животном, и оно часами скачет, надрывая легкие и калеча о камни свои слабые ноги. Цель оправдывает средства, а цель добить противника – весьма важна…

Абиссинская артиллерия состоит из нескольких десятков (70—100 орудий) итальянских горных двухдюймовых пушек. Абиссинцы прониклись со времен итальянской кампании глубоким уважением к этому роду оружия, но, увы, овладеть искусством орудийной стрельбы им еще не удалось. Напрасно почти каждый день за Аддис-Абебой упражняются в стрельбе из пушек – толку мало. То чеку не вынут, то снаряд положат задом наперед, то не рассчитают заряда; почти каждый день случаются на опытном поле несчастья от неумения обращаться с орудиями.

Попросить европейцев научить стрелять – гордость мешает. Один из представителей европейской державы предложил Менелику прислать инструкторов артиллерийского дела. «Нельзя, – сказал государь. – Конечно, это было бы очень хорошо, но после итальянской войны наши ни за что не станут ничему военному учиться у европейцев…»

Рас Мангаша, владелец большинства орудий, во время итальянской войны приказывал целить не в группы, но в отдельных людей. И когда, наконец, после многих выстрелов ему удалось попасть в отдельного человека и прострелить его насквозь, он очень был доволен и повелел на прицеле делать зарубку и всегда стрелять по этой зарубке. Подобных курьезов можно привести много. Вот почему артиллерия до сего времени не роздана по корпусам, но стоит во дворе Гэби и употребляется лишь для салютов да для небезопасных опытов.

Инженерных войск, саперов, понтонеров абиссинцы не имеют. Немногочисленные укрепления, которые они раскидали по границам, построены без планов, пехотными солдатами, а чаще пленными. Это высокий тын, укрепленный жердями, выходящими из него под углом в 45° и имеющими заостренные концы. За тыном – каменная стена с узкими бойницами для ружей. В других постройках абиссинцы не нуждаются. Лучше всякого инженера укрепила их природа высокими, труднодоступными горами. Звериная тропинка для абиссинца – великолепный путь, а все реки Абиссинии легко проходимы вброд.

Абиссинское войско и полководцы его – негус Менелик, рас Маконен, рас Алула, рас Мангаша, рас Уольди – стяжали себе всемирную известность победами своими над итальянцами в 1895 и 1896 годах.

Так ли велики и так ли замечательны были эти победы, как о них писали и пишут? Да, это были первые поражения, которые понесла белая армия от черных, это были первые победы дикарей над цивилизацией.

Но можно ли абиссинцев в военном деле считать дикарями? Можно ли сравнивать дух армий, одной – сражающейся за целость своих домов, за свою свободу, за родные, горячо любимые поля, за родину, и другой – подневольной, пришедшей завоевывать чужую, неинтересную, бедную землю?

Дикарь прежде всего безоружен. Вот сомали, данакили со своими копьями, дротиками и железными ножами – дикари, и было бы удивительно, если бы они победили армию, вооруженную скорострельными винтовками. Абиссинцы имели те же итальянские ружья, что и их противник, имели и французские Гра, с которыми были основательно знакомы. Перевеса на стороне оружия не было, как не было перевеса духовного. Не были итальянцы сильнее и дисциплиной. У абиссинцев, правда, мало толку в бою, много крика, споров, но всё-таки есть кто-то, кого слушают, есть какая-то, и весьма правильная притом, традиция боя. Застигнутые под Адуей врасплох, итальянцы потерялись, доверие к начальникам пало, и жидким, легко применяющимся к местности стрелковым цепям абиссинцев они противопоставили грузные, тяжелые каре. Баратьери, Альбертоне, Дабормида и другие итальянские офицеры забыли, что такой способ обороны, как залпы, хороши против полудиких племен, совсем не знающих или мало знающих, что такое огнестрельное оружие. А ведь абиссинцы уже десять лет тому назад с ружьями в руках разбили хараритов, уже три года вели борьбу с Италией, а раньше все междоусобные войны их шли с огнестрельным оружием. Было, значит, время примениться к нему. Что могли сделать эти никому не нужные залпы по абиссинцам, еле заметным в сухой желтоватой траве Адуанского поля?

Абиссинцы дрались в превосходном числе, дрались, отлично зная местность, сытые, опьяненные видом начальников, лично подававших пример храбрости, то бранью, то обещаниями наград, побуждавших идти вперед и вперед. Измученные тяжелым походом, в сукне и грузных башмаках, голодные итальянские солдаты смотрели на окружавшие их незнакомые горы, усеянные каменьями, из-за которых то и дело мелькали белые шаммы, и в их головах являлось одно смутное сознание, что и бежать-то некуда.

Конечно, будь во главе их волевой человек, способный передать таинственную духовную силу свою подчиненным, он бы воспользовался безвыходностью положения и перешел бы в наступление, и кто знает, в чью пользу решилась бы Адуанская битва, но Баратьери был человек медлительный и нерешительный, без авторитета, без магнетического влияния на своих солдат.

Вся кампания итальянцев велась в оборонительной, так сказать, системе. Идут вперед, пока нет сражения, чуть сражение – оборона, нерешимость, и как следствие – поражение. А между тем абиссинцы не так уж страшны. Их нужно давить волей и духом, они бегут цепями, их надо атаковать сомкнутыми ротами, эскадронами, рвать эти цепи, хватать резервы, идти туда, где отчаянно визжат солдатские жены… Они идут 70–80 верст в день, идите 100, 120, и они удивятся и сдадут.

Кого уважают они теперь из европейцев? Одних русских, потому что одни русские оказались сильнее их волей и духом. Русские врачи ковыряли своими белыми руками в вонючих гнойных ранах абиссинских солдат, к которым абиссинец, считая это «кефу»[114]114
  Скверным.


[Закрыть], не прикоснулся бы ни за что. Гнойные раны заживали, и солдат возвращался в строй. Русский кавалерист поручик Б-ч метался по Абиссинии, производя разведки с быстротой и энергией, превосходящей абиссинские, и вот его прозвали огонь-человек, телеграф-человек и начали уважать.

«Уважать белого воина» – это очень, очень много для абиссинца.

Заставь итальянцы себя так уважать, как это сделали «московы», может быть, и война сложилась бы иначе и кличка «али» была бы менее позорна.

Сильно интересует Европу еще вопрос об итальянских военнопленных. Их нет более в Абиссинии. Трое-четверо остались в Хараре по доброй воле – пекут булки, торгуют коньяком и материями; все остальные в прошлом году вернулись домой. Конечно, их положение было очень тяжело. Но надо отдать справедливость Менелику – он всё сделал, чтобы смягчить их участь. Не его вина, что бедная его родина не обладает достаточным числом домов для размещения европейцев, что не мог он их снабжать обувью и одеждой. Да, эти солдаты своей прекрасной родины много перенесли в плену. Они ходили босиком, ели одну инжиру, покрывались лохмотьями, заедались насекомыми, но они вернулись всё-таки такими же мужчинами, как и пошли, никаких гнусных операций с ними не делали, и всё, о чем так много говорилось, – неправда…

Это было раньше, в первые экспедиции белых, когда пленных задерживали навсегда, когда было фактическое рабство…

Абиссинская армия могла бы и должна бы была теперь быстро прогрессировать. Но победа над Италией вскружила ей голову, и как не хочет абиссинская артиллерия учиться стрелять из пушек, так и сами абиссинцы ничему не желают учиться у презренных «али» – европейцев…

Пройдут годы, может быть, новое столкновение с европейцами окажется менее удачным для Абиссинии – и тогда народ познает то, что заботит теперь абиссинских передовых людей, что как ни хороша самобытная, вековая культура, но далеко ей до европейской, и тогда начнется серьезный перелом в жизни Абиссинии.

А может быть, Абиссиния дождется своего Петра Великого…

Глава XXV
Аддис-Абеба

Положение города – Базар – Лавки европейцев – Жизнь в Аддис-Абебе – Богослужение – День абиссинца – Течение абиссинской жизни – Рабы – Зачатки цивилизации

Аддис-Абеба расположена по течению извилистой, обильной притоками горной речки Хабана на высоте 8300 футов и окружена со всех сторон крутыми и отвесными горами. Это всхолмленное плато, покрытое красным глинистым черноземом, поросшим жидкой желтой травой. По окраинам гор кое-где высятся кипарисы и смоковницы – остатки давнишних лесов, да мелкие кусты дикого кофея, олеандра, лавра и лимона густой порослью покрыли склоны. Мутная и бурливая в дождливое время, тихая и прозрачная в засуху, Хабана течет с северо-запада на восток, дает бездну изгибов, принимает в себя тысячу мелких речек и болотистых ручьев и, не став от этого полноводнее, уходит в горы. Дно ее покрыто камнями, неглубокое, колеблется от 1 до 5 футов, берега крутые, отвесные, то образованы каменными скалами, то полукруглым наплывом чернозема. Здесь и там крутая лестница-тропинка сбегает к броду, покрытому большими и малыми камнями, – это дорога или, если хотите, улица.

В центре, на самом высоком холме, окруженный круглой белой стеной, лежит Гэби, на север от него, через речку, на соседнем холме виден темный забор и деревья императорской кладовой, а вокруг по склонам покатого холма располагается ежедневный базар, или габайя. Здесь на четырех столбах стоит соломенная вышка для начальника базара, или шума, а кругом этой вышки с утра и до вечера кишит толпа черного народа.

И кого только вы не встретите тут! Вон солидный кень-аз-мач, с черной бородкой клином, закутавшись с подбородком в снежно-белую шамму, медленно выступает, сопровождаемый толпой ашкеров, вот красавица жена Афанегуса на пышном муле, с двумя конными ашкерами позади, пробирается в толпу, она приехала купить чеснок и перец для хозяйства, но ручаюсь, что ее не так привлекают эти покупки, да и для хозяйства они не нужны, как хочется поболтать вволю с продавщицами, что собрались со всех деревень. Новостей и не перечтешь, не запомнишь, столько расскажут Мариам и Фатьма. Там кража случилась – будут звать либечая, Ато Павлос в поход снаряжается, а рас Маконен, слышно, скоро назад будет в Аддис-Абебу, то-то праздник будет!..

Ручаюсь, если вы попали на базар, она и вас не пропустит, чтобы не окинуть темным взглядом миндалевидных своих глаз и не подарить многообещающей улыбкой.

А вот закованный преступник вместе со своим поручителем тянет жалобную песню, вымаливая амулье на выкуп. Маленькая девочка с платком вокруг бедер вместо платья и братишка ее без всяких признаков одежды бредут, неся на плечах по две соли – размен на целый талер, видно, мать их послала, чтобы делать мелкие закупки. Вот и ашкеры в чистых рубахах – это ашкеры негуса, а там, дальше, более грязные, – ашкеры абун или кого-нибудь из расов. А сколько женщин! Тут и черные галласки из деревень с пышными обнаженными бюстами, тут и худые, коричневые, полуголые данакильки с браслетами у плеча и на ногах, с длинными волосами и диким взором, и абиссинки в серых рубахах, совершенно скрывающих их смуглое тело, с волосами то в мелких кудрях, то выстриженных под гребенку, тут и священники, и купцы, и наш русский капельмейстер верхом на рыжей кляче, и итальянский ашкер в ярко-зеленой чалме и синей суконной накидке… И всё говорит, кричит, бранится на всех языках Африки, под безоблачным голубым небом…

У самой дороги расположились краснорядцы. Прямо на земле постланы циновки, и на циновках лежат штуки белой материи местного производства на рубахи, шаммы и панталоны, и английская ткань на палатки, и готовые шаммы с зеленым, красным и синим кантами, и бурочный черный войлок, и сшитые из него бурнусы, конусы с отверстием для головы, обшитым кожею, и патронташи из сафьяна, и патроны Гра, и циновки из соломы, и целые громадные кожи быка и шкуры барана. А рядом торгуют мелочью: тут и шведские спички – тринадцать коробок на соль, и чеснок, наложенный в изящные круглые корзинки из тонкой соломы, и эти корзины, целые столы из соломы, и перец, и темные гомбы тэча или тэллы, веники гэша, мешки ячменя, дурры, муки пшеничной и муки дурры, даже готовые блины инжиры. А дальше седла, уздечки, вьючные седла, ленчики, стремена, мундштуки. Тут же бродит монах, предлагая купить переплетенные в кожаный переплет, в шелковом мешке, рукописные песни Давида с картинками, раскрашенными красной, зеленой, желтой и синей красками, он же продает и медный ажурный крест, и церковные бряцала…

За узкой тропинкой, пересекающей габайю, идет оживленный торг сеном, шестами для построек, хворостом, дровами – тонкими сучками, длинными палками бамбука и даже верблюжьим и конским навозом. Тут же меняют талеры на грязные серые бруски соли или на талеры и полуталеры Менелика. А дальше, под горкой, пригнано штук триста ослов для продажи. Тут и старые ослы, и совсем молодые, мохнатые, пузатые ослики, дальше мулы ждут своих покупателей, а внизу, под горой, у ветвистого и раскидистого дерева, – целая шеренга кавалеристов торгуют худых и заморенных коней… Совершенная ярмарка – где-либо на юге России! Такой базар бывает по субботам, но и в прочие дни он немногим меньше. Постоянно толпится здесь две-три тысячи народа, стоит крик, шум и разговоры. Это место заменяет собою и клуб, и газету, и место отдохновения. Отсюда исходят все сплетни, сюда же приходят известия из таинственного Гэби.

Внизу, под горой, на западной ее стороне приютились за высокой хворостяной оградой уютные домики французских колонистов Савуре и Трулье. У них вы найдете всё, что вам нужно: и ружья Гра для вооружения ваших слуг, и патроны, и машинное масло по 1 рублю за флакон, и варенье за 1 рубль 25 копеек фунт, и печенье Феликса Потена в Париже, и коньяк, и ром, и вино, и табак, и гвозди, и сапоги – словом, весь мелкий обиход европейца, всего понемногу. Но Трулье и Савуре жалуются на застой торговли, только и живут наезжими европейцами, абиссинцы же ничего не покупают. За их домами несколько хижин, дальше широкая пыльная дорога между полей желтой травы, дорога к таинственному Нилу.

Торговля Аддис-Абебы, однако, не заканчивается габайей да двумя французскими магазинами. Подле дома абуны Матеоса, за мостиком, перекинутым через искусственный ручей, находится лавка армянина. Здесь торгуют сукном, цветными шелками, шарфами, кумачом, ситцем и всякой мелочью. Торговля идет тоже не бог весть как блестяще, лавка стоит под замком, и хозяин, жирный, толстый и седой, в грязном халате, появляется лишь при виде покупателя и, кряхтя и охая, идет отворять свой магазин. По дороге к Гэби живет булочник, что печет вкусное фурно, – вот и все торговые заведения столицы Эфиопской империи…

Между Гэби и рынком, в лощине, насажена гэша в саду с каменной белой стеной, видны плантации сахарного тростника и банановый сад. На соседнем холме большая церковь с густой и зеленой рощей кругом, потом опять балка, крутая, с каменистым, почти отвесным спуском и таким же подъемом, дом Ичигэ, окруженный бездной построек, хорошенький домик мсье Ильга с соломенной белой крышей, ни дать ни взять усадьба малороссийского помещика, потом там, на севере, длинное ровное поле, поросшее изумрудной травкой, и большое и роскошное имение мсье Лагарда, французского резидента. Тут и длинный, почти по-европейски устроенный дом, крытый соломой, и двор для ашкеров, наполненный соломенными хижинами, и громадный сад, и огород, сбегающий к мутной Хабане.

За домом французского резидента – высокая, почти отвесная гора и на ней белая церковь, окруженная массой черных приземистых хижин, в беспорядке липнущих к ней, – это старинный город Энтото.

Если от дома Лагарда пойти вниз по Хабане, то вы встретите дорогой бездну прачек и мужского, и женского пола. Без мыла они полощут шаммы и рубахи в реке, купаются тут же сами, и всё вперемежку, или в задумчивой и степенной позе голые сидят на берегу на желтой траве перед разостланным бельем в ожидании, когда солнце его высушит; дальше на линии Гэби по правому берегу – двор нашего Красного Креста и русский госпиталь, и по левому, в версте от реки, у самой горы, вы увидите хворостяной забор, русский флаг на шесте над ним и чистые белые палатки – это русский посольский двор. За ним деревенька, несколько палаток наезжих купцов и бесконечные желтые поля, уходящие на восток…

Разве можно назвать городом это собрание усадеб, соединенных тропинками, эту кучку деревень и построенных между ними помещичьих домов и круглых церквей со звездами из страусовых яиц вместо крестов?

Город без улиц, без домов, с одними хижинами… И тем не менее это город, город будущего, и притом громадный город, как и сама Абиссиния – государство, которое еще будет настоящим государством…

Жизнь в Аддис-Абебе подчинена известному режиму. Едва только солнце медленно спустится за фигурные горы далекого запада, как всякое движение прекратится на тропинках, по балкам и ручьям. Черные сомалийцы-полицейские в синих итальянских плащах, с ружьями и палками в руках, одни по повелению негуса бродят по городу и забирают под стражу всех, кто осмелится выйти после заката на улицы города. Их сажают в темную и грязную караулку, где приходится провести время в сомнительном обществе воров и бродяг до утра, когда по допросу обер-полицмейстера, всё того же азача Гезау, одни будут выпущены на свободу, другие заточены в тюрьму.

За час или за два часа до восхода солнца медленные и монотонные удары церковных колоколов будят уснувший город. По всем церквам начинается служба. Если есть праздник, то в сумерках начинающегося дня можно видеть, как из ворот Гэби выходит медленная процессия солдат и начальников, выстраивается вдоль стен в ожидании выхода Менелика, а потом следует за ним в одну из церквей.

В полумраке сырого храма слышно пение священников, видны их белые фигуры, подпрыгивающие в священном танце, раздаются резкие звонки бряцал. Толпа окружает алтарь, лица у всех сосредоточены, полны молитвенного напряжения. Мало кто понимает происходящее перед ним; школ нет в Абиссинии, церковные обряды известны лишь одному духовенству, но все одинаково сурово слушают носовые звуки пения, мерные удары барабана, звон струн и позвонки бряцал, образующих странную, таинственную, мрачную музыку.

Атмосфера в церкви от толпящихся молящихся, от запаха немытых шамм, пота и масла становится удушливой. Выйдешь на паперть, там толпятся в ожидании найма полуголые галласские плакальщицы да двое-трое нищих калек, точь-в-точь как у нас на Руси, жалобными голосами просят милостыню у прохожих.

Ограда заключает пять-шесть громадных смоковниц и кипарисов, несколько бананов и диких кустов. От кустов этих, покрытых мелкими лиловыми цветочками, идет пряный аромат. Голубые дрозды маленькой дружной стайкой перелетают с ветки на ветку, громадная ворона, вдвое больше нашей, с белым воротником под клювом, с резким карканьем носится над кустами, жук ползет по траве – всё полно мира и тишины в этом маленьком садике.

Солнце поднимается выше, девять часов скоро. Утомительная служба кончена, вельможи садятся на мулов и, сопровождаемые ашкерами, разъезжаются по всем концам Аддис-Абебы; бедные, простые граждане, ашкеры без дела расходятся по своим хижинам, и начинаются занятия.

Кто идет на габайю продавать или покупать, кто на муле со своим азачем (приказчиком) и двумя-тремя ашкерами едет в имение смотреть, как медленно ходит за парой волов, запряженных в ярмо, военнопленный галлас, как бегают и резвятся в табуне мулы и лошади, а у кого имения нет поблизости, тот ложится на альгу в парадном зале своем и смотрит, как помещающиеся здесь же мулы жуют сено, и слушает доклад своего домоправителя. Доклад этот несложен: курицы снесли несколько яиц, ашкер Уольде Тадик ушел и нанялся к другому, унеся новую, только что подаренную ему шамму, галласка-военнопленная родила мертвого ребенка, у соседа украли ружья, Афанегус прислал либечая искать вора…

Либечай – одно из странных и любопытных явлений далекой Эфиопии. Это мальчик 12–15 лет, непременно невинный, который употребляется для розыска вора. Его приводят в дом, где совершена кража, поят каким-то наркотическим питьем, после чего он впадает в полусознательное состояние, встает и движется вперед и вперед, прямо в дом вора, на постель которого он ложится. Если на пути встретится вода, то чары кончаются, и либечая надо снова поить на берегу ручья. Вера в могущество силы либечая так велика, что вор, прослышав о том, что позвали либечая, обыкновенно подкидывает украденные вещи владельцу.

Так было и у нас. На третий день по приходе нашем в Аддис-Абебу все столовые ножи офицерского собрания оказались украденными. Позвали азача Гезау, тот послал за либечаем. Через несколько часов все ножи были подкинуты к воротам нашего дома…

Доклад домоправителя кончен. Начинается томительное ожидание обеда. Уже жена два раза проходила через зал смотреть, как опытный в сем деле ашкер разрезает жирного барана, а служанки проносили пряный тэч в тыквенных выгнутых гом-бах, а до 11 часов всё еще далеко. По счастью, пришел ашкер от соседа, сосед собрался навестить и спрашивает позволения.

– Конечно! Жду! Проси!

Хозяин идет распорядиться о тэче; из каких-то дальних закромов выползают приживальщики-клиенты, старик с провалившимся носом, толстый и жирный мужчина, прогоревший купец и какой-то отставной монах.

Они садятся на полу рядом с хозяином и хранят суровое молчание. Они лица без речей, им говорить не полагается.

Приходит сосед. Толпа ашкеров наполняет двор. Сосед в тонкой шамме приветлив и любезен.

– Дэхна-ну?

– Дэхна-ну.

Низко кланяясь, говорят они друг другу. Шаммы закрывают рты – согласно этикету.

– Доброе утро.

– Добрый день.

– Все здоровы?

– Благодарю.

– Всё хорошо?

– Слава Богу.

Гость садится тут же, на ковре. Наступает молчание.

Хозяин подманивает пальцем домоправителя и говорит ему что-то на ухо. Домоправитель исчезает, и через несколько минут ашкеры приносят стаканы с тэчем. Разговор немного оживает, даже вдается в политику. Незнакомые с картой, они говорят о географическом положении государств, о предполагаемых походах, войнах, разделениях. Хозяин, старый воин, предается воспоминаниям.

Наступает время обеда. Слуги приносят громадную жаровню с полусырым бараньим мясом, инжиру и снова тэч.

Гость и хозяин едят до отвала.

От сырого мяса, тяжелой инжиры и пьяного тэча хочется спать. Хозяин посматривает на гостя, гость и сам понимает, что надо делать: он громоздится на мула и едет домой. Хозяин идет в темные сени, где на широкой альге уже постлан пушистый ковер, купленный у армянина. Он кладет руку под голову и вскоре засыпает тяжелым, пьяным сном.

Всё спит в Аддис-Абебе. Спит хозяйка дома, спят ашкеры по соломенным хижинам, спят их жены на соломе, на голой земле, спит весь день гонявшаяся за воронами мохнатая собака. На рынке еще идет жизнь, там ходят покупатели, но и те спешат домой.